Часть 17
31 декабря 2021 г., 11:36
Свигневу пришлось оберегать от ревности Санды ещё долго. Малышка спала в отдельной дальней комнате дворца, Дамрад приходила лишь покормить её, а всё остальное делали няни-воспитатели. Часто она сцеживала молоко, чтобы те могли покормить ребёнка в её отсутствие. Владычица быстро пришла в подтянутую дородовую форму, с облегчением сбросив дурацкие брюки для беременных и кафтан с высокой талией. Любимый мундир и сапоги так долго ждали её — и наконец дождались! Она даже с удовольствием прищёлкнула каблуками, обувшись, и с улыбкой оглядела себя в зеркале. Веса за беременность она почти не набрала, а после родов всё стремительно ушло в считанные дни. В мундир она прекрасно влезла, бёдра не располнели, не было рыхлых ляжек — только сильные мышцы. Ей нравилось быть подтянутой и стройной, она гордилась своей выправкой и осанкой. В душе Дамрад была воином, а воин с огромным животом выглядит довольно нелепо.
По её плечам заскользили лёгкие нежные ладошки.
— Ты такая красивая, матушка... Так тебе гораздо лучше.
Санда была солидарна с Дамрад относительно нелепости её живота, ныне бесследно ушедшего. Её восхищал мундир, а матушкины ноги, по её мнению, красивее всего выглядели в сапогах — высоких и сверкающих. У матушки была самая великолепная на свете спина и потрясающая осанка, а её поднятая голова придавала ей величавый вид. Она считала, что матушка рождена для мундира, а прочие наряды ей совсем не идут. Они, конечно, у Дамрад были, но она редко их надевала. Порой она, примеряя их перед каким-нибудь приёмом, спрашивала мнения Санды, и та, окинув её критическим взглядом, говорила:
— Красиво, матушка. Но мундир лучше.
Дамрад со смешком отбрасывала наряд и придавала себе блестящий и бравый воинский облик. Санда кивала с одобрительной улыбкой, и Владычица нежно чмокала её в щёчку. Сама Санда умела одеваться с большим вкусом и изяществом, у неё не было «модной слепоты», как у Дамрад. Владычица по секрету поделилась этим своим недостатком с дочерью.
— Я совсем не разбираюсь в одежде, дорогая, — призналась она. — Хоть убей, я не понимаю, чем вот этот наряд лучше и красивее этого. И какой из них более модный. И почему брюки от вот этого костюма нельзя надеть с кафтаном от другого. И почему к бежевому кафтану нельзя надеть зелёные чулки и голубые туфли. Я, конечно, могу просто вызубрить подходящие сочетания, как таблицу умножения, но внутреннего понимания у меня как не было, так и нет.
— Матушка, если сомневаешься, надевай мундир — и не прогадаешь, — ответила Санда. — Ты в нём выглядишь блистательно, тобой невозможно не восхищаться! А если всё-таки захочешь надеть что-то гражданское, я тебе подскажу, не волнуйся.
И, окидывая Дамрад нежным и заботливым, задумчиво любующимся взглядом, Санда прижималась к её плечу. Они были одного роста, только Санда обладала более женственным и изящным сложением, у неё уже проступали округлости в нужных местах. Рядом они смотрелись очень красиво: Санда — обольстительная и изысканная девушка, Владычица — подтянутый и бравый офицер.
Санда ещё долго была бледной и немного слабой после болезни, и Дамрад до щемящего внутреннего содрогания боялась за неё. Она боялась всего, что могло снова вызвать у неё недуг — любое волнение, любое огорчение. У неё внутри поселилось болезненное желание угождать ей и радовать её, чтобы видеть сияние её глаз и улыбки. Ради её счастья, смеха, радости и удовольствия — всё, что угодно. Слишком потряс Дамрад недуг дочери, слишком глубоко внутри засело пережитое, преобразовавшись в страх потери. Она боялась потерять Санду не только в буквальном смысле, но и утратить её благосклонность, её улыбку, её ласковый взгляд, потому что не было на свете ничего, что приносило бы Дамрад столь окрыляющее наслаждение, сколь счастье Санды. Когда та светилась счастьем, Дамрад купалась в его лучах, а когда огорчалась, наступали тьма и холод.
В честь успешной сдачи Сандой экзамена Дамрад устроила приём и бал. Сама виновница торжества, семнадцатилетняя сероглазая брюнетка с удивительными ресницами и завораживающей улыбкой, выглядела просто богиней в нежно-голубом наряде с белоснежными чулками и белыми туфельками с золотыми пряжками. С её плеч спускалась короткая белая накидка, схваченная драгоценной сапфировой брошью, а фалды кафтана спускались сзади почти до середины икр. Её прекрасные чёрные волосы, шелковисто переливаясь, были уложены в высокую причёску со шляпкой-корабликом — с настоящими мачтами и парусами.
Гости кружились в танце, а Санда, оставшись без пары, задумчиво и растерянно брела по залу. Как же так, почему её, такую очаровательную, никто не приглашал? Может, она недостаточно хороша? Или к ней стеснялись подойти? Её огромные глаза обводили взглядом танцующих и словно кого-то искали...
Они могли искать только вон того стройного и величавого морского офицера в сверкающих сапогах и с орденами. Направив к нему быстрые шаги своих ножек в белых туфельках, Санда остановилась в нерешительности... А вдруг откажет? Вдруг ему больше нравится госпожа в коричневом с золотой отделкой наряде? Нет, это судьба, её сердце знало и чувствовало! Не мог он пройти мимо неё, потому что она всегда была для него самой прекрасной.
Санда сделала ещё несколько взволнованных шагов, пожирая офицера взглядом. Как красив его мундир, как мерцает золотая отделка, как гордо выглядят на груди ордена — несомненно, заслуженные им... Взгляд так и скользил по линии его прямой величественной спины — ею можно было любоваться бесконечно, равно как и его стройными сильными ногами в белых брюках. А ещё его гордыми тёмными бровями, твёрдым ртом и пронзительными глазами. Нет, она должна подойти ближе!
Расстояние между ними сократилось до пяти шагов. Офицер заметил Санду, и его глаза засверкали задумчивой нежностью. Её губы задрожали в улыбке, в которой сквозило и робкое приветствие, и надежда, а глаза сияли ему навстречу. Изящная рука слегка приподнялась и дрогнула в его сторону, как бы спрашивая, не найдётся ли у него минутка...
Конечно, он не мог остаться равнодушен, когда к нему обращалась столь обворожительная юная госпожа. Его подбородок приподнялся, взгляд из-под слегка опущенных век искрился глубоким чувством, которое жило в его сердце уже давно... Затрепетав ресницами, Санда ждала, и он решительно двинулся к ней своей уверенной походкой, которой она тоже восхищалась. Так двигаться мог только тот, кто знает свою силу и умеет ею пользоваться.
Когда между ними оставалось два шага, он чеканно и торжественно щёлкнул каблуками и застыл. Санда кивнула в ответном приветствии, и её глаза замерцали драгоценными камнями, обещая ему в подарок всю роскошь своего доверия, своей трепетности и открытости своего юного сердца. Он протянул руку в белой перчатке, и её рука изящно легла в неё. Шаг-сближение — и другая его рука обняла её стан бережным и рыцарским жестом.
Тонкий слой хмари стлался по полу, мерцая лилово-радужными красками, и они заскользили по нему, не сводя друг с друга глаз: он — задумчиво-нежных, она — доверчивых и сверкающих. Её юная восторженность встречалась с его жизненным опытом на перекрестье этих взглядов, и ей нечего было опасаться: он не допустил бы, чтобы что-то пошло хоть в малейшем отношении не так.
Музыка то гремела торжественно, то затихала и струилась нежными завитками. Сверкающая медью, поющая струнами, переливающаяся гроздьями праздника, она летела вперёд, катилась голубыми волнами, и пара кружилась в ней, точно листья в водовороте, точно лепестки, сорванные ветром. Все прочие для них исчезли, существовал только мерцающий звёздами мир музыки и их единения — рука об руку, глаза в глаза.
Роскошными серебряными гроздьями колокольцев катилась и звенела музыка, искрясь и переливаясь огоньками веселья, окрыляющего и лёгкого. Она сама подсказывала, вела их ноги, несла на себе, и они скользили воздушно и непринуждённо: он — с великолепной осанкой, отлитый из стали и звёздного света, она — крылатая, ясноглазая, сияющая и юная. Она верила ему безгранично, стремилась к нему всем сердцем, и он ценил и берёг её доверие, окутывал её надёжностью и чувством несгибаемой поддержки.
Музыка разливалась безбрежным потоком, величественным и неспешным, и их единение казалось нескончаемым. Он нежно касался взглядом её дивных ресниц, а её приоткрытые губы устремлялись к нему, зачарованные и готовые на всё. Но она знала, что он не причинит ей вреда, не оскорбит, не напугает, только порой вздрагивала от громких раскатов музыки. Её нервы дрожали и пели струнами, и каждое прикосновение к ним отзывалось вспышкой восторга и ужаса. Ей было уже почти страшно, его глаза были слишком пристальными и жадными, но ей хотелось всей своей поющей душой нырнуть в них. В них раскидывалась разумная звёздная бездна, ласкающая и целующая, бережно обнимающая со всех сторон.
И она прыгнула в них, всеми гранями своей души сплетаясь с его душой. Больше не существовало ни музыки, ни зала, ни гостей, ни даже их самих. Остался только полёт-слияние, полёт-восторг, полёт-упоение — бесконечный, сияющий, непобедимый и ослепительный.
Сумрак дворцового сада мерцал вечерними огнями и дышал цветением деревьев. Длинные цветущие лианы оплетали арки, а свисающие почти до земли ветки были усеяны крупными душистыми бутонами. Снег лепестков лежал на дорожках и траве, и воздух хотелось пить, как медовое хмельное зелье.
— Это было... удивительно! — воскликнула Санда, сияя сверкающими алмазами глаз. — Я так счастлива!
Она шла по дорожке под шатром цветущих крон, опираясь на руку Владычицы. Та задумчиво любовалась её излучающим восторг лицом, невообразимо прекрасным и юным, как сама весна. Она тонула в мечтательности этих ресниц, ловила каждое движение губ, ощущала сердцем тепло лёгкой руки. Растаял позади гром музыки вместе с суетой и суматохой лиц, рокотом голосов и звуком шагов; осталась лишь тишина весеннего сада, величественная и простая, ласковая и чарующая. И в этой тишине рядом с ней благоухал изящный и нежный цветок, доверчиво склоняя к её плечу головку.
— Ты сегодня чудо как хороша, дитя моё, — молвила Дамрад, мерцая отблесками звёздной бездны в глазах.
Глаза Санды сияли, она вся излучала счастье, щедро и жарко делясь им с Владычицей. Это был другой весенний сад, не светлый, а таинственно-ночной, и хозяйка в нём тоже была другая, но не менее прекрасная. Её губы потянулись к Дамрад, руки обняли за шею, и в их тёплом цепком кольце та ощутила, как земля уплывает из-под ног, точно в том полёте танца, из которого они вынырнули. Нежные шелковисто-мягкие уста коснулись её твёрдых губ, и Дамрад застыла, точно громом поражённая — ослепшая и оглохшая. Тонкая струйка мёда вливалась в неё, щекотала весной, чаровала смехом и искренностью, соблазняла юным ароматом.
Перчатки упали на землю рядом с двумя парами ног — в сапогах и в туфельках с золотыми пряжками. Руки Владычицы медленно поднялись и обняли хрупкий и нежный стан, молодой и страстно льнувший к ней. Она не смогла оттолкнуть, оторвать от себя эти руки, не смогла освободиться от губ, жадных, восторженных и требовательных, ищущих, ласково-напористых. Качнулась и обняла, заскользила ладонями по спине, и зверю внутри стало тесно и жарко, он задыхался и рвался наружу. Эти юные руки знали, как его ласкать, за какие струнки цеплять. «Она — не твоя кровь», — гулко гудело желание, хмельное и неистовое, сметающее всё на своём пути. По этим пульсирующим под тёплой кожей жилкам текла чужая кровь, а раз чужая, значит, зверь был свободен.
Он был свободен впиться устами в весенний мёд, погрузиться в тёплый и податливый шёлк, закружиться в безумии дыхания. Прижимать к себе хрупкий цветок, боясь его потерять, и жадно, с наслаждением пить огромными глотками его нежность, его юность и свежесть, мягкий пьянящий нектар его жизни.
Зверь мог всё, и никто не смел ему указывать, что он должен, а чего не должен делать, и Дамрад, стоя под цветущим шатром ночного сада, слилась в поцелуе с Сандой, прильнувшей к ней всем телом.
*
Подпирая ладонью лоб, Игтрауд грызла перо. Перед ней лежал листок с исчёрканными стихотворными строчками. Время близилось к полуночи, а она всё мучилась подбором слов, лишённая сна своей беспокойной Музой. Зачеркнула слово, вписала в междустрочном промежутке другое, полностью вычеркнула другую строчку и изменила её до неузнаваемости. За последние годы она выпустила пять сборников стихов. В юности она пыталась баловаться писательством, но тогда ей, желторотой и неопытной, было не о чем писать. Её сердце ещё не познало боли, не настрадалось вдоволь, ему не о чем было поведать читателю. Теперь... О, теперь его биение рассказывало истории и пело песни — грустные, но светлые, горькие, но пронзительно-нежные. Она помогала матушке вести дела, а также в городке под названием Эта́рне, что находился в одном дне пути от поместья, трудилась в редакции ежеквартального журнала по экономическим вопросам. Городок был существенно мельче столицы, но и там бурлила кое-какая своя жизнь. Они с матушкой приобрели там совсем маленький и узенький домик, втиснутый между такими же соседними, и Игтрауд в нём жила, когда усердно работала над выпуском очередного номера. Между выпусками она уезжала в поместье — отдохнуть и немного разгрести матушкины дела. Впрочем, родительнице и отец неплохо помогал, но кое-какими вопросами ведала Игтрауд. Стихи она писала, как сама выражалась, «на досуге от нечего делать» и считала своим увлечением и отдушиной. Но пять опубликованных сборников — весьма неплохо для увлечения. Печатались они в Этарне, но часть тиража отвозили и в столицу. Состояние её сердца улучшилось, теперь она могла полноценно работать. Но всё ещё она порой ночами вспоминала летний день, девочку с удочкой и стеклокрылкой на носу... И от её ускорившего свой стук сердца тянулась к этому сгустку светлая ниточка, по которой текла к девочке светлая грусть и нежность. После таких ночей Игтрауд чувствовала себя несколько хуже обычного, не хватало воздуха, но совсем чуть-чуть. Она не думала о Дамрад как о Владычице, та жила в её душе как волк. И пусть зверь больше не приходил в её опустевший сад, тот всё равно оставался для него открытым. Когда Игтрауд читала в новостном листке: «Владычица Дамрад сделала то-то...», «Войска Владычицы Дамрад вторглись туда-то и одержали ряд блистательных побед...», — она воспринимала это как новости о ком-то совершенно постороннем. Ну, Владычица и Владычица. К волку эта воинственная правительница не имела никакого отношения. Решив, что на сегодня хватит предаваться творческим мукам, Игтрауд легла в постель и... вдруг ощутила, что зябнет — ни с того ни с сего. Сколько ни куталась она в одеяло, всё никак не могла согреться. О нет, это и близко не походило на озноб горя... Тот колотил значительно сильнее и страшнее, а вот на кое-что другое это очень даже походило. В пять утра Игтрауд, зевая с недосыпа и ёжась, встала после зябкого сна и заказала одушевлённому дому небольшой завтрак: яйцо, булочку с маслом и отвар тэи погорячее. От зябкости это её не очень-то спасло, и она, продолжая ёжиться и кутаться в плащ, вышла на улицу и направилась в редакцию. Под ногами похрустывал ледок: осень подходила к концу, снег ожидался не позднее, чем через две недели. — Слышала новость? — с порога атаковала её госпожа Не́бранд. — К нам Владычица Дамрад приехала! Вот откуда этот настойчивый, непроходящий холод... — К нам? — переспросила Игтрауд. — Ну, в смысле, в Этарне, — пояснила коллега. — Сейчас она с городскими властями что-то там обсуждает. Проедется по городу, посмотрит, как у нас дела. Собирается и к нам в редакцию заглянуть. А вечером посетит храм Маруши, чтобы послушать песнопения служительниц. Я слышала, ты приходишься ей двоюродной сестрой? Игтрауд кивнула. «Больше, чем сестрой», — проплыло в голове, но потом пришло осознание, что уже много лет между ними ничего этого больше нет. — И каково это — быть двоюродной сестрой самой Владычицы? — полюбопытствовала госпожа Небранд. Игтрауд пожала плечами, улыбнулась. — Когда-то... уже давно... мы были с ней довольно близки, — сказала она. — Но потом наши пути разошлись, как это порой в жизни бывает. — М-да, — задумчиво покивала сотрудница. — Бывает... Дамрад осматривала город до обеда, после обеда чёрная повозка с гербом остановилась у здания, где располагалась редакция. Ещё по соседству в этом же здании находился частный кабинет врача, госпожи Не́льмут, к которой Игтрауд время от времени наведывалась по поводу сердца, а также мастерская по укладке волос. Недалеко от них располагалась станция повозок — отделение Извозного Двора, где часто можно было увидеть отдыхающих между рейсами носильщиков, здоровенных ребят в чёрных шляпах на лысых черепах. Всякий новичок, поступающий на эту службу, должен был первым делом обриться наголо, какими бы роскошными ни были его волосы: труд носильщиков — тяжёлый, а соблюдать чистоту тела значительно проще при отсутствии шевелюры. Своими размерами эти парни превосходили среднего мужчину из Нави раза в полтора-два; в одну команду подбирались носильщики одного роста, чтоб повозка держалась ровно. Носильщики чёрной повозки были такими же бритоголовыми, одетыми в чёрные костюмы с правительственными эмблемами на груди, ближе к левому плечу. Дверца ещё не открылась и Владычица не показалась, а Игтрауд сломя голову бросилась в самое дальнее помещение — в подсобку. Закрыв дверь за собой, она осела на пол, тяжело дыша. Сердце бухало, как кузнечный молот. Она уже и отвыкла, почти забыла, каково это... Легче ничуть не стало, Дамрад даже набрала «тяжесть» за эти годы, её словно окружало плотное облако силы, холодящей и мощной. Только бы Небранд не додумалась радостно сообщить Владычице, что Игтрауд здесь... Она просидела минут двадцать, а может, и сорок, когда в коридоре послышались быстрые, лёгкие и энергичные шаги... Игтрауд даже знала, чьи. Дверь распахнулась — конечно же, это была Небранд. — Игтрауд, вот ты где! — недоуменно воскликнула она. — Ты что здесь делаешь? А мы тебя ищем, ищем!.. Игтрауд вынуждена была подняться и выйти в коридор. — Кхм... Зачем? — спросила она, поправляя кафтан и стараясь не смотреть в сторону знакомой фигуры, одетой в чёрное. — Ну, как зачем? — недоумевала Небранд. — Государыня изволила осведомиться, кто у нас лучшая сотрудница... — Она радостно и услужливо показала обеими руками на Игтрауд: — Собственно, вот!.. Вот, государыня, это она и есть, собственной персоной! Фигура в чёрном приблизилась, окатывая Игтрауд волной холодящей силы. Повеяло и ненавязчивыми, очень тонкими духами с каким-то грустным проникновенным запахом. Неспешный стук каблуков, блеск высоких голенищ. На Дамрад был не морской мундир, а чёрный костюм военного покроя: кафтан с двумя рядами пуговиц, довольно широкие брюки, сапоги и белоснежная рубашка с чёрным шейным платком. Чёрные перчатки она сняла и держала в руке. — Что ж, будет довольно глупо говорить, что я рада познакомиться, — сказал её такой знакомый сердцу Игтрауд голос. — Поскольку мы... в некотором роде знакомы с сестрицей. Просто давно не виделись. Нельзя ли полюбопытствовать также, для чего сестрица изволила укрываться в этом помещении? Оно не выглядит рабочим. — Я... Э... — Игтрауд замялась, подбирая слова. — Я здесь иногда отдыхаю в тишине и темноте. После такого отдыха мне лучше работается. — Вот как! — вскинула Дамрад бровь. Пришлось идти в кабинет главного редактора, где все уселись за стол. Сама госпожа О́улейф, главный редактор, произнесла подчёркнуто учтивым, радостным, почти заискивающим перед высокопоставленной гостьей тоном: — Ну, вот и наша лучшая сотрудница вернулась! А где она, собственно, была? Игтрауд легонько пнула Небранд под столом. Та, оказавшись весьма сообразительной и понятливой, таким же бодрым тоном доложила: — Да в своей подсобной каморке, где она у нас обычно восстанавливает силы для работы, отдыхает и всячески расслабляется! В темноте и тишине, так сказать. Это у неё, как ты сама прекрасно знаешь, свой особенный способ сохранять трудоспособность в течение целого дня. И она скосила взгляд на Игтрауд, как бы исподтишка спрашивая: мол, правильно я наплела? Так, как надо? Игтрауд вместо кивка утвердительно зажмурилась: всё отлично. Всё так. Госпожа Оулейф между тем смотрела на сотрудниц круглыми глазами: она явно слышала о таком «прекрасно известном способе» впервые. Дамрад, вперив в неё испытующий взор, осведомилась: — В самом деле? Сотрудницы явно несли какую-то ахинею, но, дабы не попасть впросак перед Владычицей, нужно было эту ахинею поддержать, подыграв им. Госпожа главный редактор на миг зависла в напряжённом раздумье, а потом энергично и жизнерадостно выдала с бодрейшей, дружелюбнейшей и любезнейшей улыбкой: — Да! Ты знаешь, государыня, действительно — подтверждаю, есть у нас такой способ! Наши сотрудницы, особенно лучшие, им успешно пользуются. Очень рекомендую! И точно так же вопросительно покосилась на Игтрауд, как только что сделала Небранд. Игтрауд снова кивнула-зажмурилась: «Спасибо, госпожа главный редактор!» — Гм, любопытно, — с чуть приметной усмешкой молвила Дамрад. — Надо будет как-нибудь испробовать. Игтрауд слушала, но почти не понимала, о чём начальница беседовала с Дамрад. Все звуки заглушались ударами сердца, а взор Владычицы временами устремлялся на неё своей прощупывающей, всё понимающей и разумной бездной. Игтрауд ощущала себя как на ладони перед ней, с распахнутой душой и открытым сердцем. Сердцем, в котором ещё жил свет весеннего сада... Дышащая, одушевлённая и мыслящая сеть незримых нитей окутывала её и оплетала, но не с целью подчинить себе её волю, а лишь затем чтобы всё узнать, уловить малейшие помыслы и движения души; нити проникали в настоящее и читали прошлое, и вереница дней их разлуки была пересчитана ими и пролистана, как страницы книги. «Как ты жила без меня? О чём думала, кого любила?» — дышала горьковато-нежная печаль, бережно касаясь сердца, и оно содрогалось от щемящей и пронзительной, но светлой тоски под его призрачными, легчайшими поцелуями. Игтрауд смотрела на свои руки, то изучая манжеты рубашки, то собственные ногти; ощутив под столом пинок от Небранд, она вскинула голову и непонимающе, вопросительно уставилась на присутствующих. — Прошу прощения, я немного задумалась, — улыбнулась она. — Нельзя ли повторить вопрос? — Я спросила, дорогая сестрица, нельзя ли мне сегодня вечером заглянуть к тебе? — сказала Дамрад проникновенно-мягким, негромким голосом, глядя на Игтрауд серьёзно и задумчиво. — Мы с тобой давно не виделись, хотелось бы перемолвиться парой слов. Бездна была до сладкой жути близко, задумчивая и печальная. Она не навязывалась, ничего не хотела, Игтрауд чувствовала это, но от её внимательного взгляда становилось так невыносимо горько, что от кома в горле она почти охрипла. — Я не уверена, государыня, нужно ли это... Дамрад всё так же молча смотрела на неё несколько мгновений, потом сказала, поднимаясь: — Благодарю вас, сударыни, за эту чрезвычайно интересную встречу! Все также поднялись, а Игтрауд пришлось опереться на край стола, чтобы помочь себе: пока она сидела, всё было как будто неплохо, но стоило встать — и здравствуй, слабость в ногах. Дамрад проницательно заметила это, и в её взгляде проступила озабоченность, чуть грустная и нежная. Когда она уехала, госпожа Оулейф уставилась на Игтрауд вопросительно: — Ну и, собственно, что это было, позволь тебя спросить? Что это за удивительный всем известный способ отдыха у нас в редакции?.. Может, поделишься? — У меня сильно устали глаза, госпожа Оулейф, — ответила Игтрауд. — Отдых в темноте очень помогает от этого. — Вон оно что! — хмыкнула начальница. — А почему они у тебя внезапно устали прямо перед визитом государыни? Над чем ты так усердно трудилась? — Визит государыни тут ни при чём, честное слово, — сказала Игтрауд. — А глаза у меня утомляются довольно часто, так что приходится прибегать к разного рода приёмам. — Ну-ну, — прищурилась госпожа Оулейф. — А с государыней ты разговаривала не слишком-то учтиво, моя дорогая. — Поверь, госпожа главный редактор, наших рабочих вопросов и дел редакции это не касается, это наши с государыней личные отношения, — заверила Игтрауд. Заканчивать рабочий день было непросто: присутствие Владычицы витало в воздухе, преследуя Игтрауд призраком аромата её духов, мурашками от её взгляда, глубоким чёрным цветом её костюма. Это было... невыносимо. Всё, что ушло безвозвратно, всколыхнулось со дна души, и горькая тень волка скользила по дорожкам весеннего сада. А погода стояла вполне осенняя, и лёд луж снова захрустел под ногами, когда Игтрауд в половине седьмого вечера шагала из редакции домой. Было так зябко, что пришлось поднять наголовье плаща, но это не особенно помогало: холод всё равно проникал к телу, пробирался под одежду ледяным дыханием. — Игтрауд! Рядом с ней медленно скользила чёрная повозка. Ноги сами замедлили шаг, лёгкая нехватка воздуха сдавила грудную клетку, но пока терпимо. Дверца открылась, и мягкая волна холодной силы обдала Игтрауд. — Позволь подбросить тебя до дома, дорогая. — Благодарю, государыня, — пробормотала Игтрауд. — Здесь очень близко, я обычно пешком хожу... — Это не предложение, а утверждение, сестрица. — Прохладный, глубокий голос обдал сердце незнакомыми суровыми нотками властности. Рука в чёрной перчатке протянулась из повозки, приглашая внутрь — туда, в средоточие этой силы. Свои перчатки Игтрауд уже в который раз оставила в редакции; вложив в протянутую руку свою, она ощутила тепло сквозь мягкую гладкую ткань. Ступив на подножку, она очутилась внутри и опустилась на сиденье напротив Владычицы. В сумраке было плохо видно её лицо, но глаза мерцали загадочными пристально-прохладными звёздочками. — Ты отказала мне во встрече, но я не смогла удержаться, прости, — молвила она. — Как ты, как твоё здоровье? — Мне лучше, государыня, благодарю, — сказала Игтрауд, ощутив печально-нежный взгляд волка дрогнувшим сердцем. — Я вижу, ты окрепла, — кивнула Дамрад. — Это хорошо, я рада. — И добавила с тенью улыбки: — Значит, лучшая сотрудница? Славно. Только зачем было прятаться? Неужели ты так боишься меня? — Мне... стало немного трудно дышать, — созналась Игтрауд. — Прости, государыня, вышло довольно глупо. Дамрад стала серьёзной и как будто помрачнела. Её взгляд окутывал совсем осторожно и бережно, но сердце остро и пронзительно ощущало объятия бездны — гулкие и тревожащие, как эхо боевого рога. Повозка остановилась у дома Игтрауд. Та хотела выйти, но ощутила ещё большую слабость в ногах, чем днём. Пока сидела — вроде ничего, а начала подниматься — и силы куда-то девались. Дамрад пристально смотрела и всё видела — с пронзительной печалью. — Погоди, я помогу тебе. Выйдя из повозки первой, она протянула Игтрауд обе руки. Вложив в них свои, та начала неуклюже выбираться наружу на странно непослушных, плохо гнущихся ногах. Она никак не могла нащупать землю: нога проваливалась в бесконечную пустоту. То ли повозка слишком высокая, то ли тело начало отказывать и терять ощущения. — Держись за мои плечи, — сказала Дамрад. Игтрауд снова очутилась у неё на руках, в облачке тонкого, грустновато-проникновенного аромата её духов. Мерцающая, внимательно-нежная и печальная бездна была совсем рядом и смотрела в упор — не спрячешься никуда, и сердце тоже было в объятиях. — Отнести тебя в дом? — Благодарю, государыня, я попробую сама... — Как скажешь. Игтрауд всё-таки ощутила ногами землю, но едва руки Дамрад отпустили её, как та тут же поплыла из-под них. — Тихонько... — Снова объятия, щекотка дыхания и блеск близких глаз. — Не можешь ты идти, детка... Я отнесу тебя. Странное и забытое ощущение — быть в её объятиях, сильных и неумолимых, надёжных и стальных. Печальная бездна смотрела ласково, с заботой, которая никуда не делась, не ослабела с годами, осталась такой же внимательной и предупредительной. На крыльце Игтрауд велела дому открыть дверь. — Наверх по лестнице, — сказала она. Домик был весьма тесен; фасад выглядел узким, а в глубину комнаты были довольно длинными. Сразу после порога — маленькая прихожая и лестница наверх; если свернуть под неё, можно было попасть в небольшую уютную гостиную с камином и книжными полками. Второй этаж состоял из спальни (она же — рабочий кабинет) и купальной комнаты. Под крышей располагался мансардный этаж, там находилась гостевая спальня, в которую заселялась госпожа Эльвингильд, когда приезжала к дочери и гостила пару-тройку дней. Дамрад поднялась на второй этаж и в спальне осторожно поставила Игтрауд на ноги, но рук не отнимала, продолжая поддерживать. — Как ты? Стоишь? Или, может, присядем? Игтрауд опёрлась о край рабочего стола, одновременно снимая плащ и шляпу. Вешалка одушевлённого дома тут же приняла их у неё. Владычица последовала её примеру, также отдав вешалке верхние предметы одежды. — Присаживайся вон на тот стул, государыня, — выдохнула она, опускаясь в кресло. — Погоди, я уберу с него книги... — Не беспокойся, я сама. Переложив стопку книг на стол, Дамрад придвинула стул поближе к Игтрауд и села. Бархатно-глубокая, угольная чернота её костюма вызывала скорбное беспокойство; даже пуговицы были тёмными и матовыми, блестели только сапоги. Раньше, вспомнилось Игтрауд, Дамрад носила облегающие брюки, красиво подчёркивавшие мышцы её сильных ног, сейчас её штаны были широкого покроя, с небольшими напусками на бёдрах. Черноту наряда оттенял только белый воротничок и манжеты. Она сняла перчатки и снова держала их в руке. — Вижу, о чём ты хочешь спросить, — сказала она. — Да, я ношу траур. — Ты... потеряла кого-то, государыня? — ощутив в груди давящий горестный холодок, пролепетала Игтрауд. Между тёмными бровями Владычицы пролегла складка, губы были твёрдыми и суровыми. Она кивнула. — Дочь. — Что? — в горестном недоумении застыла Игтрауд. — Санда... Или Свигнева? Но я... не слышала. В новостях ничего такого не писали. — И не напишут, — проронила Дамрад. — Нет, хвала богине, обе девочки живы-здоровы, с ними всё в полном порядке. Это другая дочь... Она жила со своим отцом. Он воин, и она пошла по его стопам. Погибла в бою. Икмара, дочь Боргема Роглава Четвёртого, главного наставника военной школы — «школы головорезов Дамрад», что близ Туманного Гнезда, никогда не видела своей матушки, но матушка всегда помнила о ней. Она оставила её отцу не из-за наследства, которое якобы не хотела делить, а из-за убийственной ревности её старшей дочери. «Прости, моя девочка, мне придётся тебя отдать», — шептала матушка, гладя свой живот и со слезами прощаясь со своей ещё не рождённой крошкой. Истерику старшей дочери из-за новой беременности матушки еле удалось успокоить, родительница очень боялась её болезни или приступа безумия. Согласились на том, что малютка отправится жить с отцом. Старшая дочь настаивала на том, чтобы матушка даже не навещала «эту маленькую тварь», и та пообещала. Но про себя она решила попросить отца малышки рассказывать ей о жизни девочки в письмах. Совсем забыть и вычеркнуть её из сердца родительница не могла. Она ехала в Туманное Гнездо, прижимая к себе свёрток с маленькой Икмарой и горестно закрыв воспалённые глаза, слёзы в которых давно пересохли. Она не стала сама давать ей имя, пусть отец назовёт. Имя — это дополнительная ниточка из сердца; чем больше их, тем больнее отрывать. Погода стояла скверная: холодная и дождливая. Родительница переступила порог военной школы и гулко простучала каблуками по каменным коридорам этой суровой мрачной постройки. На её бледном лице с жёстко сжатыми губами была вымученная решимость. Здоровенный, лысый и сутулый начальник учебного заведения вскочил перед нею, вытянувшись по стойке «смирно». «Боргем, — сказала она, вручая ему свёрток. — Я довольна тем, как ты управляешь школой и каких выпускников поставляешь в войско. Они — самые лучшие. Ты — лучший воинский наставник, который когда-либо мне служил. У меня подарок для тебя... Это — твоя родная кровь. Воспитай её так, чтобы я могла ею гордиться. И чтобы гордился ты сам. Я не смогу навещать вас, прости. Но пусть она знает, что я думаю о ней. Пиши мне всё: как она растёт, чем занимается, о чём мечтает». Голос Владычицы был севшим, усталым, но твёрдым. Боргем взял крошечный свёрток и ошеломлённо прижал к своей могучей груди. «Подарок» пискнул. Боргем пообещал и сдержал своё слово: он писал матери девочки письма, рассказывая о том, как Икмара растёт и делает успехи. Он сам дал ей имя — в честь своей собственной родительницы. Владычица старалась, чтобы старшая дочь не застала её за чтением этих писем: настолько она боялась её огорчить и вызвать её безумную ревность. Икмара жила с отцом прямо при школе головорезов, везде бегала, всюду совала любопытный неугомонный нос. Батюшку она до безумия любила и боготворила, хотела во всём походить на него, даже во внешности. Он от обилия тяжёлых забот и ответственной работы страдал полным выпадением волос, а она, сколько себя помнила, с детства не желала никаких причёсок и просила брить её налысо, чтобы у них с отцом были одинаковые головы. Бритоголовым сорванцом она пробегала лет до двенадцати, а потом, пожелав вступить на военную стезю, начала отращивать полоску вдоль черепа, чтобы заплетать косички. Прическа воина — косички и выбритые виски. Икмара во всём стремилась быть лучше всех — и в силе, и в ловкости, и в воинском искусстве, причёску тоже блюла строже и старательнее всех, забривая области по бокам наиболее высоко. Разрешалось оставлять и больше волос, но так она показывала своё усердие. Отец говорил, что имя матушки называть нельзя, но она Икмару всегда помнит и любит, хотя и не может жить с ними. Икмара стала одной из лучших учениц школы головорезов, к ней даже прикрепили младшую ученицу — Севергу. У них возникли отношения — и дружеские, и любовные. Сражались они тоже вместе, плечом к плечу, но в Западной Челмерии Икмара поймала вражескую стрелу в глаз. Шансов выжить не было. Матушка прибыла на её похороны инкогнито, закутанная в накидку до самых глаз. Она увидела стройную, сильную воительницу, облачённую в парадный мундир: принимать погребальный огонь следовало в торжественном виде. Вот она, её девочка, которую она на прощание гладила, когда та была ещё в животе — уже не маленькая, уже совсем взрослая. В мундире, как и она сама, и с причёской воина. Вместо одного глаза — чёрная рана, но второй очень красивый, с пушистыми ресницами. Её отец писал матушке, что глаза у Икмары зелёные, но не довелось ей увидеть их открытыми. Вот она — та, которая когда-то помещалась в её чреве, уже взрослая и сильная. Уходящая в вечность молодой. Теперь её имя будет слышать только безответное молчание далёких небес. Матушка никогда не слышала голоса Икмары — и уже не услышит. Он остался в вечности, в памяти тех, кто её знал. Но матушка не знала... Нет, она знала её, но только по письмам. Она не видела её первых шагов, но читала о них в письме. Не от самой Икмары она слышала рассказ о её первом бое, а опять читала со слов отца. И вот та, кто помещался у неё во чреве, а теперь взрослая, со спокойным лицом лежала на погребальном ложе из дров и безмолвно спрашивала: «Матушка, почему ты приехала ко мне только на мои похороны?» Что могла ответить матушка?! Все, кто был рядом, видели её глаза сухими, волком выло только её сердце — внутри. Никто не слышал воя и не видел слёз. Огонь запылал и навеки поглотил ту, что когда-то помещалась в её чреве. После похорон матушка вернулась домой к старшей дочери. Той не нравился её чёрный наряд, она даже к мёртвой сестре ревновала, но матушка твёрдо решила носить траур — и старшей дочери придётся с этим смириться, нравится это ей или нет, сказала она. Она не хотела бы огорчать своё Сокровище, но иначе не могла. Глаза Игтрауд затуманились слезами. Она сказала тихо, с болью и скорбью в голосе и взгляде: — Зачем тебе твои войны, Дамрад? Твоя же собственная война отняла у тебя дочь... Мне жаль, очень жаль, поверь! И сердце обливается слезами и кровью... Но ты сама виновата в этой потере! Твоя воинственность убила твоё дитя! Когда ты наконец поймёшь, что войны — великое зло?! Губы Дамрад затвердели, жёсткие и непримиримо суровые, взор схватился льдом, и Игтрауд застыла в морозном ужасе, пожалев о сказанном. Губы Владычицы двинулись, голос был отчётлив и звенел мёрзлой сталью: — Тебе не понять этого, Игтрауд. Никогда не понять необходимости решений, которые мне приходится принимать, потому что всем остальным не потянуть этот груз. Никто не берёт на себя принятие этих решений, кишка тонка. То, что я создаю силой огня и меча, в своё время послужит жизненно необходимой цели — спасти нас всех от гибели. Помнишь ту задачку — моральную дилемму про правительницу, которой нужно спасать свой народ, завоевав жизненное пространство в другом мире? Час близится. Ты можешь не соглашаться с решениями этой правительницы, можешь отвернуться от неё, считать её чудовищем и кровавым деспотом, но всё, что она делает, служит только одной цели — спасти всех, кто доверил ей свои жизни. Ты можешь не пользоваться результатами, которых она уже добилась и ещё добьётся, воля твоя. Живи по своей совести — так, как приемлемо для тебя. Но помни: весенний сад хозяйки находится не в пустом пространстве. Пространство, в котором он находится, пребывает под угрозой гибели. Беспечные жители этого чертога думают, что всё обойдётся, что ничего предпринимать не надо, можно сидеть на своей заднице ровно, а тех, кто пытается что-то предпринять, высмеивать и порицать. Это их дело. Я возьму с собой только тех, кто захочет за мной пойти. Делай свой выбор сама, я ни к чему не принуждаю. С каждым словом Игтрауд каменела от скорби. Сердце хозяйки сада рыдало, видя изменения, которые произошли с волком за годы их разлуки. Светлый сгусток летнего дня, в котором жила девочка с удочкой, был ещё жив, но ледяная тьма обступила его так плотно, что он уже задыхался. Нужно было срочно дать ему подпитку светом и любовью, потому что ему грозило удушье и смерть. — Прости... прости меня за горькие и жестокие слова, — сказала Игтрауд, чувствуя, как тёплые ручейки струятся по щекам и солоноватой влагой покрывают губы. — Я скорблю вместе с тобой о твоей дочери... Мой самый родной на свете волк, твоя хозяйка не забыла тебя, её сад всегда для тебя открыт! Ледяная корочка в глазах Дамрад медленно таяла, жёсткие губы дрогнули. — Милая хозяйка, тебе уже не спасти волка... Не спасти девочку с удочкой. Слишком поздно, — глухо промолвила она, глядя на Игтрауд с задумчивой и нежной горечью. Игтрауд схватила её руку, лежавшую на столе, устремившись к ней всем телом, всем своим бешено заколотившимся сердцем. Пульс нарастал, дышать становилось всё тяжелее, но она шагнула в печальную мерцающую бездну взгляда волка. — Мой самый родной зверь... Никогда не поздно! Никогда! — сквозь тяжёлое дыхание говорила она, сияя вдохновенными глазами, полными слёз и щедрой, неукротимой, самоотверженной нежности. — Никогда не бывает поздно для света, он найдёт дорогу даже в сердце самой жестокой и непреодолимой тьмы. Даже со дна самой глубокой пропасти есть выход. И есть крылья, чтобы подняться оттуда... Я ласкаю тебя своими ладонями, мой самый родной на свете волк... Последние слова Игтрауд произносила, уже почти теряя сознание. Руки Дамрад подхватили её, окутали объятиями, губы защекотали дыханием её лоб и ресницы. — Игтрауд, милая, не надо... Прошу тебя, побереги сердце, оно у тебя одно. Оно слишком дорого волку. — Свет и тепло моих.... ладоней... принадлежит тебе, мой волк, — выдохнула Игтрауд. Волк ласкал губами её шею, стискивая в объятиях и трепеща ресницами. — Родная моя... Родная, тише, не надо, — глухо рычал он. — Не надо, счастье моё, остановись! — Девочка с удочкой... будет жить, — еле слышно прошелестели губы Игтрауд. — Не надо!!! — с бессильной нежностью и отчаянием рычал волк, но та уже не слышала его. Когда Игтрауд пришла в себя, к окну лип морозный предзимний мрак. Тело было слабым, сердце билось уже с обычной скоростью, но чувствовало себя опустошённым сосудом. Но она не жалела: его светлое содержимое ушло туда, куда ему следовало — в грудь волка. Губы Владычицы прижимались к её руке. Та сидела рядом, и в её глазах мерцала пронзительная нежность — отсвет весеннего сада. — Самая прекрасная на свете хозяйка и госпожа волчьего сердца, — проронила она. — Я умоляю тебя, больше не делай так. Ты не представляешь, как я боюсь потерять тебя... — Это то, для чего существует мой сад, — чуть слышно проронила Игтрауд с улыбкой, глядя на Дамрад с усталой лаской. Та закрыла глаза, дёрнула верхней губой и издала рык, потом жадно вжалась горячим ртом в руку Игтрауд. Она покрыла её поцелуями, потом распахнула пристальную, ненасытно ласкающую бездну взгляда и окутала ею уже почти стихшее и успокоившееся сердце. Она очень точно и бережно отмеряла свою силу, чтобы не взволновать его. — Скажи, мой волк хотя бы иногда вспоминает хозяйку? — спросила Игтрауд, касаясь ладонью её щеки. Дамрад прикрыла глаза, впитывая ласку. — Волк очень занят... Но в круговерти дел и забот сам не понимает, насколько сильно тоскует по хозяйке. Он старается не выть и не тревожить её своим зовом, чтобы она могла жить спокойно. Чтобы её самое драгоценное и родное на свете сердце могло окрепнуть и выздороветь. Именно для этого волк и отпустил её. Чтобы она жила, была здорова и счастлива. — Мой глупый зверь, — нежно сказала Игтрауд. — Пойми ты... Хозяйка счастлива только тогда, когда волк — в её саду. И когда она ласкает его своими ладонями. Дамрад со вздохом покачала головой. — А волк не сможет быть счастлив, если с хозяйкой что-то случится. Даже не представляю, как нам с тобой быть... — Поднявшись, она отошла к окну и стала смотреть во мрак, а спустя короткое время задумчиво проговорила: — Надо же, снег пошёл. А обещали только через две недели. Игтрауд приподняла голову от подушки. — Я хочу увидеть... Дамрад обернулась через плечо, взглянула заботливо, с нежным беспокойством. — Лучше лежи сейчас, милая. Не надо вставать. — Мне хочется, — выдохнула Игтрауд умоляюще. Владычица вернулась к ней, склонилась с улыбкой. — Ну хорошо. Иди ко мне. Взяв её на руки, она поднесла её к окну, за которым густо валил крупными хлопьями снег. Фасад дома Игтрауд испускал сияние с розоватым оттенком, и крошечный дворик мерцал мягкой снежной периной. — Как много навалило! — удивилась Игтрауд. — Интересно, давно ли он идёт? — Не заметила, не до того было, — ответила Дамрад, с нежностью любуясь ею. Та, обняв Владычицу за плечи, уткнулась лбом в её висок. — Как мне хорошо сейчас... — И мне, — дохнули губы Дамрад. Поцелуй соединил их. Губы Владычицы с нежностью и наслаждением принимали ласку Игтрауд и сами отвечали с бесконечной, трепетной и осторожной мягкостью. — Я так истосковалась по волку внутри меня, — шепнула Игтрауд. — Нет, милая, — серьёзно ответила Дамрад. — После того, что твоё сердечко только что испытало, об этом не может быть и речи. Пальцы Игтрауд зарылись в её волосы на виске, губы обдали горячим дыханием твёрдый рот Владычицы. — Не говори мне «нет», — прошептала она. — Пожалуйста, не говори... Она тёрлась кончиком носа о щёки Дамрад, щекотала губами и дыханием, и та, дёрнув верхней губой, прикрыла глаза и рыкнула. Когда её взгляд распахнулся, в нём мерцала страстная, жгуче-пристальная бездна. — Что ты делаешь, Игтрауд... Что ты делаешь? — прорычала она, также прижимаясь к ней щекой. — Ты раздразнишь волка, и он не сможет сдержаться... — Именно этого хозяйка и добивается, — шепнула Игтрауд, блестя глазами в ласковом прищуре ресниц. Дамрад гортанно, утробно и низко застонала, закрыв глаза и вскинув лицо к потолку. — М-м... Погоди, отпущу повозку, а то ребята там замёрзнут, если станут стоять всю ночь. Повозке было разрешено отдохнуть в тепле ближайшего отделения Извозного Двора, а Дамрад, вернувшись к Игтрауд, присела на край постели. Она созерцала её долгим пристальным взглядом, а на столе и в изголовье кровати уже мерцали несколько декоративных светильников из хмари: Игтрауд велела дому зажечь их, пока Владычица отсутствовала. Свечение стен спальни она отдала команду погасить полностью, и в комнате настал уютный полумрак, в котором глаза Дамрад мерцали загадочными искорками. Наконец её рука поднялась и начала медленно ослаблять узел шейного платка. Стащив его с себя и уронив на пол, она заскользила руками по телу Игтрауд, осторожно освобождая и её от одежды. Хозяйка задрожала, ощутив жар обнажённого тела волка — сильного, точёного, с великолепными мускулистыми бёдрами и округлыми ягодицами. Его тело было телом воина, и на нём проступали шрамы от ран. Те, которые он получил при защите повозки от нападения разбойников, Игтрауд сразу узнала. Её пальцы дрожали, когда она скользила по ним, а Дамрад щекотала горячим дыханием её ключицы. — Сердечко моё родное, — шепнула она, останавливаясь губами на груди слева. — Я буду очень осторожной с тобой. Тебе сейчас нельзя напрягаться. Слезинки упали с ресниц Игтрауд, она с нежностью запускала пальцы в волосы Владычицы. Та вынула все заколки и встряхнула ими, и они серебряными щекотными волнами упали Игтрауд на грудь. Та прижала прядки к губам. — Хозяйка моего сердца, — шепнул волк, дрожа жадными губами возле её губ. Он согревал хозяйку пухово-лёгким дыханием, оплетал кружевом самых бережных поцелуев. Он восхищался внутренним светом, который излучала её весенняя благоухающая кожа, окунался в волшебство её золотых волос, и ему было невыносимо сладко ловить языком утреннюю росу с её ресниц. Это было самое хмельное, колдовское и живительное питьё, какое он когда-либо вкушал. Его ладони заскользили по её раскрывающимся бёдрам, и он нырнул в неё языком, даря трепещущую жаркую ласку. Тончайшая ниточка хмари соединяла их, помогая и волку получать свою долю блаженства, но звериной силы по ней в Игтрауд могло попасть совсем ничтожное количество. Волк берёг её, как никогда прежде. — Радость моя, — шепнул он, когда хозяйка наконец обхватила его ногами. Он блаженствовал в этом обхвате, а она называла его своим самым родным на свете зверем. Тончайшая, тихая, серебряная песня нежности струилась в его сердце из её души, и он ловил её жадно, как в последний раз... Кто знает, может, действительно последний? Может быть, это их последний снегопад за окном и последняя песня слияния, пронзительная и сладкая до слёз, до трепетного замирания сердца? Игтрауд заснула, а Дамрад любовалась в мерцании светильников её безмятежным лицом — лицом светлой весенней волшебницы, самоотверженной и преданной, самой родной на свете. Она боялась потревожить спящую возлюбленную поцелуем, поэтому просто созерцала и впитывала её живительный свет. Утром Игтрауд ждала на столе коробка её любимых пирожных, а за окном всё ещё стоял зимний мрак. Но это было утро. — Откуда? — удивилась она, открывая коробку и вдыхая знакомый сладкий аромат. — Здесь, в Этарне, таких нет... Дамрад, уже одетая, стояла у окна. Она улыбнулась: — Волк знает, что любит хозяйка. Поэтому привёз с собой. Игтрауд нежно, растроганно застонала и протянула к ней руку. Владычица приблизилась и в изысканно-галантном поклоне прильнула к её пальцам губами. Они позавтракали вместе. Игтрауд чувствовала себя уже лучше, хотя сегодня ещё вряд ли смогла бы пойти в редакцию. Денёк-другой ей требовалось отдохнуть и восстановиться. — Ты быстро оправляешься, — заметила Дамрад. — Ты всё-таки хорошо окрепла, родная. Это радует. Она смотрела на Игтрауд задумчиво, с отсветом весеннего сада в глазах, а та, делая глоток отвара тэи, думала: надолго ли девочке с удочкой хватит этого запаса света? На сколько месяцев или, быть может, лет? — Может быть, мы смогли бы встречаться почаще? — высказала она мысль. Дамрад посерьёзнела, между её бровей пролегла суровая складка. — Боюсь, милая, как бы твоё окрепшее здоровье не начало снова быстро слабеть, — проговорила она. — Всё меняется со временем... Я не исключение. Силы во мне больше, чем раньше. Твоему сердечку её не выдержать. Она смолкла. Не только это беспокоило её. Она опасалась неукротимой ревности Санды, которая была ей теперь больше, чем дочь. Со Свигневой тоже всё обстояло непросто: видя отношения старшей сестрицы с матушкой, она захотела того же. Она думала, что так и должно быть, потому что не знала, что старшая сестрица — вовсе не дочь её матушки и даже не родственница. Дамрад мягко, но решительно отклонила её притязания, и теперь Свигнева страдала, чувствуя себя отверженной. Владычица прилагала немало усилий, чтобы разубедить её в этом. Очень сложно было объяснить это, не открывая правды об отсутствии кровного родства с Сандой, ведь тогда следовало бы признать, что Свигневу Владычица положить в свою постель не может, потому что она — родная дочь. Санда же — чужая кровь, поэтому для неё и нет препятствия. А что до общественности... Влияние Владычицы на умы подданных было уже настолько велико, что никто не смел осудить её за что-либо, она стала образцом для подражания, и всё, что она делала, принималось как должное. Сеть её «щупалец» опутывала всю страну, весь её народ, а способных противиться её чарам всегда было мало. Но и к таким устойчивым она могла найти подход. А хозяйка сада... Она всегда жила в своём обособленном мирке, в который не пропускала извне что-то ненужное. Не прислушивалась к разговорам и сплетням, редко читала новости. Она очень многого не знала о Владычице и не хотела знать, хотя та и не стремилась что-то прятать. Она считала: чем хуже хозяйка сада относится к волку, тем лучше это для её здоровья и жизни. Разлука пошла Игтрауд на пользу, она окрепла, и если бы не деловая и государственная необходимость, Дамрад не приехала бы в этот городок, не стала бы её тревожить. Она надеялась, что сможет сдержаться, но волк поддался слабости... Стоило ему просто ступить на землю этого города — и он почувствовал светлое присутствие хозяйки. Его сердце само повлекло его к ней. Он не смог устоять. И та тоже не устояла... И теперь чистая нежность хрустального цветка снова звенела в сердце волка. Она никуда не делась, её невозможно было убить, вытравить из себя. Расстояние и годы разлуки лишь приглушили этот свет, но стоило волку ступить на улицы Этарне — и всё вспыхнуло, будто и не гасло никогда. Игтрауд проговорила: — Я раздумываю о том, что тебе пришлось из-за Санды отдать её сестру отцу... Это ужасно, Дамрад. Это неправильно и ужасно. Прости, что говорю такие слова, но Санда — чудовищна. Боюсь, у неё беда с душевным здоровьем. Она опасалась, что губы и глаза Владычицы снова заледенеют, но та сказала тихо и устало: — Я знаю, милая. Но я не могу без неё жить. У неё был озноб горя... Мне и случая с тобой хватило, чтобы заполучить на всю жизнь страх перед этим недугом. Я никогда ничего в жизни не боялась, и ты это знаешь, родная. Единственный мой страх — это потеря тех, кто мне дорог. При мысли, что с Сандой что-то может случиться, я чувствую ужас и бессилие. Я боюсь потерять её не меньше, чем тебя. Я готова на всё, чтобы её уберечь. Это ловушка, из которой мне не выбраться. На прощание она прижала Игтрауд к себе и нежно поцеловала. Глядя в окно, как Владычица садится в повозку, та не вытирала со щёк медленно катившихся слёз. Под свежевыпавшим снегом город выглядел светло и празднично, но красивый зимний уют не приносил успокоения, не радовал Игтрауд. Она думала о том, что без её поддержки девочке с удочкой не выжить в тисках ледяного мрака. Нужно было хотя бы на расстоянии питать её светом и любовью. Но достаточной ли окажется такая подпитка? И как это скажется на самой Игтрауд, не расшатает ли снова её сердце? Эти вопросы опускались тяжестью на плечи, пригибали к земле. Хотелось самой перекинуться в зверя и выть, выть...
