Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            После того как ей пришлось отдать Икмару её отцу, Дамрад приняла решение отказаться от деторождения. Ей казалось, что её сердце больше не выдержит такого... Но из-за непредвиденных сбоев в выработке очистительного сока на свет появились Гердрейд и Тирлейф. С кинжалом на живот матушки Санда больше не бросалась, но после рождения Гердрейд попыталась задушить её подушкой в колыбельке. Малышку от греха подальше снова пришлось отдать её отцу-военачальнику, и девушка пошла по его стопам, тоже став воином. Это стоило Дамрад большой душевной боли: она не хотела для неё повторения судьбы Икмары. Но для себя решила не привязываться к этой дочери, а также не давать повода и той тянуться к матушке. С Тирлейфом она тоже не стала поддерживать душевной связи, отдав его на воспитание отцу, наложнику Кагерду.             Таким горьким и жестоким способом она пыталась уберечь этих детей от своего драгоценного Сокровища, в чудовищности которого убеждалась всё больше, но была не в силах освободить своё сердце от его сладких, но губительных чар. Присутствие брата не давало Санде покоя, и в итоге она настояла на отправке его на войну — в поход на Явь. Впрочем, долготерпению Дамрад по отношению к ревнивым выходкам Санды всё-таки однажды настанет предел — после убийства ею местной воронецкой девушки, дочери князя Вранокрыла, и она отдаст приказ высечь дочурку. Всыплют Чудовищу плетей, ох как всыплют! И не только за убитую девушку, но и за всех детей, которых Дамрад пришлось отдать почти сразу из материнской утробы... За всё накопленное и похороненное в сердце Владычицы горе получит Санда по своей изнеженной спинке.             Впрочем, всё это случится позже, а пока Дамрад лишь готовилась к великому походу в другой мир. Она построила великую державу, империю под названием Длань, огромная и прекрасно обученная армия которой была способна на такой поход. Но всё имеет свою цену... Увы, не обошлось и без горьких, тяжелейших потерь на этом пути, и самой трагической потерей стала дорогая сердцу Дамрад соратница — госпожа Аэльгерд. Глава морского ведомства была не просто всеми любимым адмиралом, она была душой флота Владычицы и завоевала для империи Дамрад мировое господство на море. Увы, ценой собственной жизни...             В морских битвах госпожа Аэльгерд потеряла один глаз и руку, но продолжала свою победоносную службу. В битве у мыса Ги́льгерн встретились три крупнейших флота Нави; в этой схватке решалась судьба Длани — станет ли она окончательно и бесповоротно владычицей морей, поэтому проиграть было просто нельзя. Противники у Дамрад подобрались достойные, и за этим сражением следила буквально вся Навь. Против Владычицы сражались флоты таких государств, как Линхельден и Гунамарк. Они также считали себя крупными морскими державами и соперничали с Дланью.             В битве этой также участвовали обе дочери госпожи Аэльгерд, к тому времени ставшие опытными капитанами. Сражение было очень тяжёлым, кровопролитным и длилось трое суток. На второй день разразился шторм, что очень осложнило положение; многие повреждённые корабли не выдержали разгула стихии и затонули, несколько судов разбились о прибрежные скалы. Третий день был решающим; погода к этому времени успокоилась, а госпожа Аэльгерд вышла на палубу своего флагманского корабля в парадной форме и при всех регалиях, дабы своим видом внушать воодушевление бойцам. Её уговаривали не подвергать себя опасности, но она уговорам не вняла. Лучник на марсе вражеского корабля углядел главнокомандующую, пустил стрелу и угодил госпоже Аэльгерд в шею. Крупные сосуды не были задеты, но оказался перебитым спинной мозг, что обездвижило навью-флотоводца. Её временно унесли прочь с палубы, но она оставалась ещё жива и требовала, чтобы ей докладывали о ходе сражения.             Ранение госпожи Аэльгерд подействовало на моряков Длани удручающе, их боевой дух упал, что не замедлило сказаться на сражении. До этого момента перевес был на стороне Дамрад, но после того как всеми любимая госпожа адмирал вышла из строя, корабли флота Её Величества начали проигрывать. Об этом отчаянном положении пришлось доложить госпоже Аэльгерд, лежавшей в корабельном лазарете. Она велела вынести её снова на палубу и закрепить стоя — так, чтобы бойцы могли видеть, что она с ними. Двигаться она уже не могла, её тело было привязано к деревянным подпоркам, но говорить она была способна. Из такого положения тяжело раненая навья-флотоводец продолжила героически командовать сражением.             И моряки Дамрад опять пошли побеждать! За три последовавших часа они разгромили противников, но в ходе этой яростной и жаркой битвы флагманский корабль получил повреждения, а госпожу Аэльгерд зацепило ударом ядра из сжатой хмари. Удар пришёлся под углом, и сила его была не так чтобы очень велика, но у госпожи главнокомандующей началось сильнейшее внутреннее кровотечение из разорванной аорты — самого крупного сосуда в теле, нарушение целостности которого чрезвычайно опасно и в большинстве случаев смертельно. Кровь хлынула у госпожи Аэльгерд горлом, и её, отвязав от подпорок, положили на палубе. Судовой лекарь не смог спасти её, и она в скором времени скончалась, а через полчаса после её смерти флот Дамрад победил.             Это была решительная победа Длани, утвердившая её господство на море во всей Нави. Увы, эта победа досталась Дамрад высокой и горькой ценой.             Флагманский корабль под названием «Победа Владычицы» с телом госпожи Аэльгерд на борту был отбуксирован к берегу, так как получил сильные повреждения рангоута и сам передвигаться не мог. Тело главнокомандующей собирались для захоронения отвезти на родину, а поэтому в целях сохранности погрузили в бочку с семидесятиградусной хлебной водой. Перед этим всю её кровь спустили и ввели в её сосуды такой же объём чистого спирта. Просто вылить спущенную кровь героической главнокомандующей у её товарищей не поднялась рука, поэтому её смешали со спиртом и доставили Владычице в стеклянном кувшине. Приняв этот кувшин, бледная как смерть Дамрад прижала его к груди и закрыла глаза. По её щекам сквозь сомкнутые веки просочились слёзы.             В кувшине была не вся кровь... Часть её уже после смешивания со спиртом разошлась по чаркам товарищей госпожи Аэльгерд, каждому достался буквально глоток. Так они помянули великую навью-флотоводца. После этого на кораблях флота Дамрад появился новый напиток — окрашенная вытяжкой из ягод хлебная вода. Напиток сей стал зваться «кровью победы».             Преодолевшее долгий путь на родину тело госпожи Аэльгерд, хоть и заспиртованное, выглядело уже не так хорошо, как при жизни, поэтому для прощания его выставили в маске на лице, а её лежащая на груди единственная рука была в белой перчатке. Огромный погребальный костёр воздвигли на главной площади столицы Длани, прах сложили в урну и поместили в гранитную могилу на территории морского ведомства. Могилу украсили бюстом госпожи Аэльгерд, который, по словам всех знавших её, получился точнейшей портретной копией знаменитой главнокомандующей.             Это был тяжёлый удар и для Владычицы, и для всех её моряков. Госпожу Аэльгерд уважали и боготворили, и её гибель стала общенародной трагедией. В Длани был объявлен всеобщий траур на три недели.             Вскоре Дамрад распорядилась начать строительство памятника легендарной главнокомандующей. Он должен был представлять собой колонну со статуей госпожи Аэльгерд на вершине; она изображалась в своём мундире с пустым, прицепленным спереди рукавом, с повязкой на глазу (стеклянный протез она не любила носить, он казался ей неудобным и мешал). Каменная госпожа Аэльгерд стояла в величественной позе, опираясь на саблю в ножнах, а на пьедестале колонны в виде бронзовых барельефов изображались её главные победы. Фронтальный барельеф изображал сцену гибели главнокомандующей.             Вдовцам госпожи Аэльгерд Дамрад распорядилась выплачивать пожизненное пособие, а её дочерей и наиболее отличившихся капитанов за участие в этом сражении наградить орденами — бриллиантовыми звёздами. Это были награды высшего уровня. Сама госпожа Аэльгерд была награждена таким же орденом посмертно.             Из-за её гибели у Игтрауд вышла с Дамрад серьёзная размолвка. Печальная весть долетела до Этарне, когда тело госпожи Аэльгерд ещё находилось в пути на родину; Игтрауд, находившаяся в это время в редакции, от испытанного потрясения ощутила все признаки надвигающегося приступа. Срочно позвали врача, госпожу Нельмут, чей кабинет находился в том же здании. Та прописала большую дозу успокоительного и велела немедленно доставить Игтрауд домой, после чего уложить в постель.             Всё это было проделано. Домой Игтрауд отвозила Небранд, потому что та сама не добралась бы: новое лекарство оказалось мощнее того, которым Игтрауд пользовалась раньше, и оказало на неё не столько успокаивающее, сколько угнетающее воздействие. Из повозки коллеге пришлось её вынимать и на руках нести в дом. В постель Игтрауд была уложена уже в почти бессознательном состоянии.             Срочно вызвали из поместья госпожу Эльвингильд, а пока у постели Игтрауд по очереди дежурили коллеги и врач. Родительница примчалась так скоро, как только могла; её тоже потрясла гибель её старой и доброй знакомой, а состояние дочери внушило серьёзный страх повторения озноба.             Но до недуга на сей раз дело не дошло. Очнувшись от действия успокоительного, Игтрауд увидела возле себя крайне обеспокоенную матушку и пробормотала:             — Какие-то странные новости... Как будто госпожа Аэльгерд погибла. По-моему, это ерунда и бред. Она просто в море, как всегда...             Родительница не сразу нашлась, что ответить. Она испустила тяжкий вздох и смотрела на Игтрауд тревожными и печальными глазами. Взяв руку дочери в свои и нежно сжав её между ладонями, она мягко и грустно промолвила:             — Дитя моё... Мне крайне тяжело это говорить, я и сама всё ещё не опомнилась от этого страшного удара... Но, увы, новости правдивые. Нашей дорогой госпожи Аэльгерд больше нет.             В эти первые страшные дни Игтрауд не думала о Дамрад и о причинах гибели той, редактированию чьих мемуаров она отдала столько своего времени и труда. Она пребывала в оглушённом состоянии, пытаясь просто осознать свершившийся факт. В смерть не верилось; казалось, что вот-вот госпожа Аэльгерд приедет в отпуск, переступит порог своего дома, снимет шляпу со своей седой, коротко остриженной головы с хвостиком сзади... Опять закажет для своего семейства слойки с вареньем из плодов рубинового дерева, вручит Игтрауд стопочку листов для редактирования, и всё будет как прежде.             Были изданы уже три тома мемуаров, четвёртый остался незаконченным. Материала набралось бы на полкниги; хоть и грустно издавать не завершённый из-за смерти автора труд, а всё же, если поступать по-хорошему, то выпустить его в свет следовало — пусть и в таком виде. Но как приняться за это? Где взять душевные силы?             Вскоре поступила новость о том, что тело павшей главнокомандующей прибыло на родину и скоро последует погребение. Была упомянута и жутковатая подробность о способе, к которому пришлось прибегнуть для сохранности останков... На Игтрауд это произвело чрезвычайно тягостное впечатление, она с содроганием думала и представляла себе эту бочку с хмельной жидкостью, тело в ней... Пыталась вообразить, как его туда поместили, в каком оно положении лежало, одетым его туда погрузили или нет. Почему-то ей казалось непристойной сама мысль о том, что его могли положить в бочку голым. Госпожу Аэльгерд, всеми уважаемую и любимую, могли раздеть догола и засунуть в бочку? Нет, нет, невозможно! Да и всё это в целом — полнейший абсурд и дикость! Бред, просто бред и кошмар, выдумка больного рассудка.             Игтрауд поняла, что сойдёт с ума, если будет продолжать пытаться это представлять, но остановиться было очень трудно, бредовые картинки сами лезли в голову. Проснувшись среди ночи и велев дому подать чашку отвара тэи, Игтрауд сидела за столом и сжимала руками голову.             Спустилась госпожа Эльвингильд — в зелёном с золотыми узорами домашнем халате.             — Что случилось, моя дорогая? — стала она обеспокоенно спрашивать. — Отчего ты не спишь?             — Матушка, — пробормотала Игтрауд, держась за голову и глядя перед собой неподвижным, потрясённым взглядом. — Зачем госпожу Аэльгерд засунули в бочку? Я не могу перестать об этом думать, я просто с ума схожу...             Дом подал отвар тэи, госпожа Эльвингильд велела приготовить чашку и для себя. Сев к столу и мягко завладев рукой дочери, она вздохнула.             — Согласна, дитя моё, это всё ужасно... Но, вероятно, сделано это было для того, чтобы просто довезти тело, ведь путь неблизкий. Чтобы предохранить останки от разложения, этот способ и применили. Звучит и выглядит, конечно, жутко, но что же поделать? В древности, я читала, тела в меду сохраняли, если требовалось их перевозить на большие расстояния...             И родительница снова печально вздохнула, а Игтрауд болезненно сморщилась.             — Мёд... О, матушка, зачем ты об этом рассказала?.. Я теперь его есть не смогу, буду представлять себе, как им заливают мёртвые тела...             — Дорогая моя, успокойся, — мягко проговорила госпожа Эльвингильд. — Допивай свой отвар и поскорее ложись в постель. Постарайся всё-таки отдохнуть. Кстати, если мы хотим успеть на похороны, выезжать нужно уже завтра утром.             — Похороны? — пробормотала Игтрауд. — О, матушка, я не смогу... Я не в силах! Я очень боюсь...             — Боишься? — печально и недоуменно вскинула брови родительница. — Чего?             — Увидеть госпожу Аэльгерд мёртвой, — простонала Игтрауд. — Я не могу поверить в её смерть... Мне всё кажется, что она жива и вот-вот вернётся, приедет в отпуск... А если я увижу её... тело... — Игтрауд содрогнулась, произнося это слово, — это будет конец... Нет, я не могу!             Госпожа Эльвингильд заключила её в объятия, нежно поцеловала в висок.             — Дитя моё... Тебе хочется оттянуть неизбежное, я понимаю. Легче и безопаснее отгородиться от жестокой действительности успокоительными мыслями, чтобы не было так горько и больно. Увы, бесконечно отгораживаться невозможно... И придётся взглянуть правде в глаза.             Зажмурившись, Игтрауд качала головой.             — Нет, нет, матушка, я не в силах... Это слишком страшно...             — Дорогая, но как же не почтить госпожу Аэльгерд, как не отдать ей дань нашей любви, провожая её в последний путь? — вздохнула родительница. — Что подумает её семейство о нас, если мы не приедем? Это будет неуважительно с нашей стороны! Мы столько лет их знаем, столько лет состоим в доброй дружбе — и вдруг взять и не приехать! Это тяжело, дитя моё, но необходимо. Не волнуйся, я буду с тобой, не отойду от тебя ни на шаг, всё будет хорошо, милая!             Но страх увидеть госпожу Аэльгерд мёртвой был так велик, что Игтрауд, после того как они с матушкой пожелали друг другу доброй ночи, повторила дозу успокоительного, которое сразу после получения печального известия выключило её из действительности на двое суток.             Госпожа Эльвингильд, так и не добудившись её утром, перепугалась и вызвала врача. Госпожа Нельмут успокоила её, сказав, что Игтрауд снова под действием лекарства, и закончится оно чуть менее, чем через два дня.             — Ах, ну что же она натворила! — сокрушалась госпожа Эльвингильд, расхаживая по комнате. — Мы должны были выехать в столицу на похороны госпожи Аэльгерд, а теперь пропустим их! Что же делать? Поехать одной? Но как я оставлю Игтрауд?! Ох, беда, просто беда... Госпожа Нельмут, что за жуткое зелье ты прописала ей? Прежнее средство, которое она принимала, так не действовало!             Врач, несколько замявшись, ответила:             — Из соображений неотложной помощи, сударыня. Госпожа Игтрауд, получив печальные новости, была на грани приступа, вот и пришлось её срочно успокоить. Для этого требовалось средство посильнее — не успокоительное, а снотворное. Я, конечно, не предполагала, что она им воспользуется вот таким образом... Но её можно понять... Это тяжело и печально, и ей хотелось избежать тягостных переживаний. Кроме того, должна предупредить: переживания госпоже Игтрауд всё так же противопоказаны. Похороны, да ещё и близкого друга, которым вашему семейству приходилась уважаемая госпожа Аэльгерд — несомненно, крайне тяжёлое событие. Даже если госпожа Игтрауд не приняла бы снотворное, я бы всё равно посоветовала воздержаться от посещения погребения из-за риска ухудшения самочувствия.             Госпожа Эльвингильд была крайне огорчена и раздосадована случившимся, но сердиться на дочь не могла. Когда Игтрауд проснулась, бледная и вялая, с пересохшим ртом, она первым делом напоила её отваром тэи и сказала:             — Дорогая, я не в силах ругать и упрекать тебя за то, что мы теперь не попадём на погребение... Но мы должны хотя бы съездить и повидаться с семейством госпожи Аэльгерд, выразить им соболезнования — пусть и с запозданием. Они ведь наши друзья! Придётся придумать что-то в наше оправдание... Скажем им, что ты была нездорова, потому и не смогла выехать вовремя... Ах, дитя моё, и хотела бы я тебя пожурить, но язык не поворачивается. — Госпожа Эльвингильд вздохнула и печально покачала головой. — Приходи в себя поскорее, милая. Не позднее, чем сегодня в шесть вечера, мы должны тронуться в путь.             Если бы Игтрауд было знакомо чувство сильнейшего похмелья, она могла бы сравнить с ним своё состояние после снотворного. Самочувствие было самым гадким, но отказаться ехать она не считала себя вправе. Пусть она увидит опустевший, осиротевший без хозяйки дом госпожи Аэльгерд; это будет, вне всяких сомнений, душераздирающее ощущение, но всё же не такое страшное, как сами похороны. Перед ними Игтрауд испытывала какой-то необъяснимый ужас, об одной мысли о них нутро наполнялось холодом, а по нервам бежала обморочная дрожь. Невозможно было принять и смириться с тем, что дорогая её сердцу и такая же близкая, как родительница, госпожа Аэльгерд — больше не живая, что от неё осталось лишь вот это заспиртованное тело в проклятой страшной бочке! Невозможно было поверить, что она больше не улыбнётся, не скажет: «Здравствуй, моя дорогая Игтрауд! Я тут снова кое-что написала, так что для тебя есть работёнка». Не будет больше новых страниц, исписанных её аккуратным мелким почерком, не будет согласования правок, и не скажет она больше, кивая с добродушной улыбкой: «Да, дитя моё, совершенно с тобой согласна, так и следует написать». Игтрауд с величайшим уважением и бережностью относилась к её труду, старалась сохранять его в наиболее близком к первоначальному авторскому варианту виде, не внося кардинальных правок; не трогала она и фактическую сторону, то есть, содержание. Она лишь слегка «причёсывала» текст, который и в первоначальном виде был достаточно хорошо написан: у госпожи Аэльгерд был отличный слог и живая, яркая манера изложения, хотя и присутствовала склонность к многословию. С этим недостатком Игтрауд также старалась бороться крайне мягко, очень деликатно.             И больше всего этого не будет... Никогда, никогда! Не будет шестичасового отвара тэи и слоек с вареньем, не будет ощущения тепла и семейного уюта. Игтрауд никогда не видела служебную сторону жизни госпожи Аэльгерд; к примеру, не знала, какой та была, когда командовала очередным сражением. Это было очень трудно представить, ведь Игтрауд видела главу морского ведомства только дома, в семейном кругу. Она помнила госпожу Аэльгерд в роли родительницы — вынашивающую дитя, а после кормящую мать, в изящном и красивом домашнем кафтане, с тогда ещё длинными волосами, убранными в простую, но изысканную причёску. Госпожа Аэльгерд остриглась коротко, когда полностью посвятила себя службе: там, в море, не до причёсок.             Предаваясь этим скорбным мыслям, Игтрауд покачивалась в повозке. За окошком плыли унылые пейзажи поздней осени, на лужах белел ледок, до первых снегопадов оставалось уже совсем немного времени. Они с матушкой кутались в тёплые одеяла и грелись на остановках горячим отваром тэи. На одной из этих остановок, сжавшись в зябкий комочек в гостиничной комнате постоялого двора, Игтрауд закрыла глаза...             И очутилась в доме госпожи Аэльгерд. За окнами синел вечерний сумрак и валил снегопад, а гостиная была уютно украшена светильниками, самый большой из которых стоял на столе, накрытом к шестичасовому отвару тэи. В груди Игтрауд разлилась солоноватая надрывная дрожь рыдания, когда она увидела блюдо с аппетитными слойками с вареньем из плодов рубинового дерева, румяными и блестящими. Сама хозяйка, в голубом домашнем кафтане, с прекрасными длинными волосами, лишь чуть-чуть тронутыми благородным инеем и убранными в тяжёлый узел на затылке, стояла возле стола и ласково улыбалась Игтрауд.             — Дорогое моё дитя, здравствуй, — прожурчал её мягкий голос, обнимая сердце Игтрауд, точно тёплый пух.             Игтрауд, не чуя ног под собой, бросилась в её объятия, прильнула к груди, уронила голову на её плечо и рыдала, рыдала неукротимо, исступлённо, отчаянно... и до странности сладко. Это было удивительное, пронзительно-возвышенное чувство, крылатое, неземное, далёкое от суеты мира.             — Госпожа Аэльгерд... Дорогая моя, — только и могла бормотать Игтрауд снова и снова мокрыми от слёз губами.             Та обнимала её двумя руками и с нежностью смотрела на неё обоими глазами. Она словно вернулась из давно ушедшего прошлого, ещё до тех ранений; казалось, она вот-вот отправится в детскую, чтобы взять на руки свою младшую дочь, ещё совсем кроху, питающуюся материнским молоком.             — Милое моё дитя, я всё же жду тебя, — молвила госпожа Аэльгерд, ласково подцепив пальцами подбородок Игтрауд. — Тебе совершенно не нужно бояться погребения, ничего страшного ты не увидишь. Я незримо буду с тобой и дам тебе сил всё вынести. Я уже поговорила с Дамрад, она обещала отложить похороны на два дня — ровно настолько, чтобы ты могла успеть прибыть к их началу.             — Госпожа Аэльгерд, — рыдала Игтрауд. — Прости меня... прости моё малодушие, мой страх... Прости... Ты для меня остаёшься живой... И если я увижу похороны, я боюсь потерять это чувство... Чувство, что ты живая.             — Я и есть живая, моя бедная маленькая девочка, — нежно целуя её, ответила госпожа Аэльгерд. — Если бы я не была жива, как бы я говорила с тобой сейчас? А там, на похоронах — всего лишь бренная оболочка. Ты не узнаешь в ней меня, и чувство, что я жива, не разрушится и не утратится. Вот увидишь, всё будет хорошо, моя родная. Не надо бояться.             Игтрауд проснулась в слезах, которыми она намочила наволочку казённой подушки в гостиничной комнате. Обеспокоенная родительница, поднявшись из кресла у камина, склонилась над нею.             — Дорогая, отчего ты плачешь?             Игтрауд села на постели и долго не могла облечь в слова то, что она только что пережила. В груди отдавались эхом светлые, очистительные раскаты этой удивительной, сладостной и пронзительно-грустной встречи, которая чудесным образом принесла ей облегчение.             — Мы успеем на похороны, — только и смогла она сказать.             — Это вряд ли, дорогая, — вздохнула матушка.             Игтрауд твёрдо повторила:             — Мы успеем. Сама госпожа Аэльгерд позаботилась об этом.             Матушка непонимающе воззрилась на неё. В её взгляде отразилась обеспокоенность и опасение: всё ли у Игтрауд в порядке с рассудком? Не тронулась ли она умом от горя? Та ласково положила ладонь на её рукав.             — Я в своём уме, матушка, не пугайся. Госпожа Аэльгерд пришла ко мне во сне и сказала, что погребение было отложено, чтобы мы успели на него.             У родительницы дрогнули губы, она прижала их пальцами и смотрела на дочь широко распахнувшимися, потрясёнными глазами.             — Это правда, милая?             Игтрауд кивнула и обняла матушку.             Они въехали в столицу холодным ветреным утром, в девять часов. Сразу на въезде в город на огромной каменной плите для важных объявлений был приклеен плакат, гласивший, что сегодня состоится погребение госпожи Аэльгерд. И уточнения: в десять — погребальная служба в храме Маруши и прощание, в двенадцать — погребальный костёр.             — Вот видишь, матушка, мы успеваем, — сказала Игтрауд.             — Это просто поразительно, — тихо, растроганно промолвила госпожа Эльвингильд. — Дорогая госпожа Аэльгерд... Добрый и чудесный наш друг! Она и оттуда позаботилась о нас.             У неё намокли глаза, и она отвернулась, чтобы утереть их платочком, с которым не расставалась всю дорогу. Её потряс рассказ Игтрауд о встрече во сне, и она, расчувствовавшись, весь оставшийся путь думала об этом. То и дело возникала надобность в платочке.             Было очень холодно, дул пронизывающий сильный ветер, лёд на лужах держался крепко. Госпожа Эльвингильд распорядилась доставить их с Игтрауд к особняку госпожи Аэльгерд.             — Надеюсь, мы застанем семейство дома, — сказала она.             На воротах висел траурный венок, на двери — тоже. Печальные украшения были сплетены из тёмных, почти чёрных искусственных листьев с красными прожилками и перевиты чёрной шёлковой лентой с пышным бантом внизу. На воротах был закреплён большой венок, на двери дома — поменьше. Сердце Игтрауд дрогнуло от зябкого веяния скорби. Она вдруг запаниковала: а где же тело? Неужели здесь, дома? Прямо за этой дверью? Колени задрожали и ослабели, и она была вынуждена опереться на руку матушки.             Игтрауд старалась не смотреть по сторонам, чтобы не наткнуться взглядом на гроб с телом, если он был здесь. Поэтому она толком не разглядела лиц вдовцов госпожи Аэльгерд, облачённых в чёрное; по морским мундирам со сверкающими орденами опознала двух её старших дочерей, которые тоже носили стрижки с длинными прядями сзади, перевитыми ленточкой. Их головы покрывали коротенькие ёжики, густые и шелковисто блестящие, как звериный мех — тёмные, без седины, а ленточки с бантиками на задних прядях были чёрными по случаю траура. Младшая дочь Ду́гвен по морской стезе не пошла, трудилась на гражданской службе, а сын А́льдильм прибыл со своей супругой, для которой он стал первым и пока единственным мужем. Старшие дочери-капитаны своими семьями ещё не обзавелись, посвящая себя службе, младшая тоже оставалась ещё холостой, хотя давно пребывала во вполне подходящем для брака возрасте. Жительницы Нави обычно с этим не спешили: долголетие, присущее оборотням, позволяло уделять много времени построению карьеры и зарабатыванию достатка, дабы прийти к созданию семьи уже зрелыми и состоявшимися, а детородный возраст для них исчислялся многими десятилетиями.             Госпожа Эльвингильд подошла к каждому из членов семьи с сердечными и искренними соболезнованиями, принесла извинения за задержку, объяснив её нездоровьем Игтрауд.             — Надеюсь, твоё самочувствие уже поправилось, дорогая госпожа Игтрауд? — осведомился Роогдрейм.             — Да, всё уже прекрасно, — заверила та. У неё сердце сжалось от его тихого от горя голоса.             Повинуясь порыву сострадания, она подошла к нему, взяла за обе руки и расцеловала в щёки, когда-то румяные, а сегодня покрытые сероватой бледностью.             — Благодарю, дорогая госпожа Игтрауд, — растроганно молвил Роогдрейм.             Она также поздоровалась со всеми остальными членами семейства. Сёстры-капитаны при приветствии щёлкнули каблуками; они были очень пригожими, темноглазыми и темнобровыми, носили небольшие и аккуратные бакенбарды, подстриженные так же коротко, как их головы.             К облегчению Игтрауд, тела в доме не оказалось: его должны были доставить в храм Маруши для погребальной службы из холодильного помещения, в котором оно хранилось после прибытия на родину. Семейство ещё даже не видело останков хозяйки осиротевшего дома, им предстояло увидеть госпожу Аэльгерд в первый раз только в храме.             Гостьи проголодались с дороги и ещё не успели позавтракать, и им предложили по чашке отвара тэи с выпечкой. «Только бы не слойки с вареньем из плодов рубинового дерева!» — умоляла про себя Игтрауд. Она чувствовала: если это будут слойки, она разрыдается и не сможет съесть ни крошки. К счастью, это оказались маленькие кексы с начинкой из сушёных ягод, щедро обсыпанные белой кондитерской пудрой. Тесто кексов было тёмно-коричневым по случаю траурного события; для придания ему тёмного цвета в него добавлялся порошок ореха каркоаг.             — Уже без пятнадцати десять, — взглянув на часы, озабоченно молвил Роогдрейм. — Думаю, пора выезжать в храм. Как бы не опоздать к началу службы!             Две заранее заказанные повозки, украшенные траурными венками, уже ждали у ворот, в них довольно большое семейство госпожи Аэльгерд разместилось с удобством и без тесноты. Свою повозку госпожа Эльвингильд не отпускала, поэтому они с Игтрауд поехали следом.             Возле главного столичного храма уже собралась толпа народу, чуть поодаль стояло множество повозок. Крайне студёная и ветреная погода делала ожидание на улице очень неуютным, но никто не жаловался. Все кутались в тёплые плащи и тихо переговаривались.             — Какая толпа! — проговорил Роогдрейм обеспокоенно. — Если все будут прощаться, в два часа до погребального костра мы не уложимся...             Голоса стихли: приезд семейства покойной госпожи адмирала заметили и почтили торжественным и скорбно-уважительным молчанием.             — Идём, дорогая, я с тобой, — тихо сказала госпожа Эльвингильд дочери. — Обопрись на мою руку. Если почувствуешь себя дурно, немедленно скажи мне. Может, заранее выпьешь лекарство?             — Не надо, матушка, всё хорошо, — глухо ответила Игтрауд.             В храме сильно и удушливо пахло курящимися благовониями, тлеющие сосуды с которыми стояли повсюду на высоких подставках-столбиках. Внутреннее убранство храма сияло обилием позолоты, роскошной и красочной мозаики, а окна были забраны цветными витражами, каждый из которых являл собой настоящее произведение стекольного искусства. В отдалённой восточной части храма, отделённой от общего помещения ступеньками, возвышалась позолоченная статуя Маруши в человеко-зверином облике: наполовину дева, наполовину волчица. С её звериной головы ниспадала на плечи накидка, когтистые руки были чуть разведены в стороны и повёрнуты ладонями к смотрящему. Всё её тело покрывало длиннополое свободное одеяние, а сапфировые глаза сияли, подсвеченные изнутри. Всем поклоняющимся хорошо известно, что Маруша была голубоглазой белой волчицей, поэтому её всегда изображали с драгоценными камнями синего или голубого оттенка в глазницах.             Статую окружали мерцающие масляные лампады, выполненные в виде красных стеклянных кубков, богато окованных золотом и украшенных драгоценными камнями, на золотых высоких ножках. Висячие лампы горели по всему периметру храма, а с потолка свисала роскошная хрустальная люстра с встроенными в неё лампами. Сами стены храма тоже могли испускать свет, который, проходя сквозь наложенные на них цветные стеклянные мозаики, создавал внутри поистине торжественную и великолепную атмосферу завораживающей красоты. Пол был мраморный и зеркально гладкий, к статуе Маруши вела красная ковровая дорожка.             Игтрауд вздрогнула и зажмурилась, увидев на покрытом огромным морским флагом возвышении гроб, в котором лежал кто-то в великолепном адмиральском мундире. Тело так густо окружали венки и букеты из веток вечнозелёных деревьев, украшенных искусственными цветами, что сам деревянный ящик полностью скрывался под ними. Живых цветов в это время года было уже не достать.             — Всё хорошо, родная, всё хорошо, — успокаивала и подбадривала госпожа Эльвингильд. — На госпоже Аэльгерд маска... лица не видно. Должно быть, это сделано, дабы пощадить наши чувства.             «Ты не узнаешь в бренной оболочке меня», — вспомнились Игтрауд слова из сна, и в груди она внезапно ощутила ласковое тепло, будто кто-то приблизился и коснулся её мягко и нежно, вливая в неё силы. По щекам Игтрауд покатились слёзы, губы затряслись. «Госпожа Аэльгерд... Ты рядом, я чувствую», — мысленно повторяла она.             Она открыла глаза. Лицо и голову фигуры в гробу покрывала белая шёлковая маска без прорезей для глаз, не повторявшая настоящих черт легендарной начальницы флота. Нос и рот были вшиты отдельными выступающими деталями. Покрывала маска и уши, шею прятал от взглядов очень пышный бант платка, а единственная рука белела на груди перчаткой. Словом, были приложены все усилия, чтобы скрыть кожу госпожи Аэльгерд, которая после обескровливания и долгого пребывания в крепком спиртовом растворе имела жутковатый мертвенный оттенок. Шляпа лежала сверху на белой подушке, в которой утопала голова покойной. Она действительно стала неузнаваемой. Сапоги сияли торжественным глянцем, пустой рукав был прицеплен к мундиру спереди — лишь по этой детали и можно было понять, что в гробу действительно госпожа Аэльгерд. Но самого главного — лица — было не видно.             В изножье гроба на бархатной подушечке лежало оружие главы флота и сверкали её ордена, которым не следовало отправляться на костёр вместе со своей владелицей. Их должны были торжественно передать семье покойной. Ярче всех сверкала и притягивала взгляд бриллиантовая звезда — посмертная награда.             В храме тоже было полно народу — и гражданских лиц, и морских офицеров. Просто огромное количество морских мундиров увидела Игтрауд! Их носители стояли в первых рядах, ближе всех к гробу, и их взгляды были устремлены на белую маску покойной.             — Её Величество Верховная Госпожа, Владычица Длани Дамрад! — раздался зычный голос.             «Дамрад, Дамрад», — зашелестели шепотки, и все обернулись в сторону прохода.             По ковровой дорожке шагала Владычица, облачённая в морской мундир. Придя в нём на погребение, она хотела подчеркнуть свою принадлежность к флоту и единство с госпожой Аэльгерд. Шляпу она торжественно несла на согнутой руке, а траурными деталями в её костюме были чёрные перчатки и чёрный шейный платок. Следом за нею шагали её приближённые и мужья, а также Санда в элегантном чёрном костюме и плаще, также с непокрытой головой. Трудно было узнать в этой большеглазой черноволосой красавице маленькое чудовище, которое когда-то набросилось на Игтрауд и напугало чуть ли не до полусмерти. Свигнева, также в чёрном наряде, чертами лица походила на Санду, но её миловидность была гораздо скромнее. Реттлинг тоже пришёл в мундире; красоту его мужественного лица почти не портил изъян — стеклянный глаз, цвет которого был подобран один в один с родным. Лишь его неподвижность и чуть приметная асимметрия глазниц и выдавали отсутствие у бывшего капитана одного зрительного органа.             Общее число мужей у Владычицы увеличилось, но Игтрауд не стала их считать. Ей было всё равно. Её сердце вдруг обожгло горестным негодованием: всё это — из-за Дамрад! Из-за её проклятых войн госпожа Аэльгерд теперь не закончит свои мемуары, а слойки с вареньем из плодов рубинового дерева ещё долго будут вызывать у Игтрауд желание разрыдаться. Из-за «необходимости тяжёлых решений» осиротел некогда гостеприимный дом, а ордена сияют уже не на мундире госпожи адмирала, а на подушечке в ногах гроба. Всё из-за Дамрад! Сердце Игтрауд горело, ожесточаясь, её челюсти стиснулись, а рука сжалась в кулак. «Не прощу, — горько, гневно стучало сердце. — Не прощу ей этого никогда...»             Дамрад торжественно остановилась перед гробом, впившись взглядом в маску. Её лицо было бледным, на нём резко выделялись тёмные брови, рот стал ещё более жёстким и суровым. Её некогда утончённые черты приобрели некоторую тяжеловесность, свойственную зрелому возрасту, но всё ещё оставались благородными и исполненными внутренней силы и достоинства. Они и раньше были твёрдыми и жёсткими, а сейчас приобрели просто каменную монолитность. Ресницы она подчёркивала сильнее прежнего, отчего её взор казался ещё пронзительнее.             — Господа морские офицеры! — воскликнула Владычица сильным, звучно-льдистым, глубоким и раскатистым голосом — настоящим командным голосом, звук которого пробирал мурашками и отзывался трепетным ёканьем в груди. Он замер грозным, призывным эхом боевого рога под сводами храма.             Носители и носительницы мундиров вскинули головы — в том числе и дочери госпожи Аэльгерд, стоявшие неподалёку от Игтрауд.             — Прошу встать смирно! — закончила своё обращение Дамрад, сверкнув глазами, и сама первая исполнила эту команду.             Через полсекунды после того как её сверкающие сапоги щёлкнули каблуками и ударились друг о друга пятками, храм огласился гулким ударом: это десятки, а быть может, и сотни пар сапог выполнили приказ. Сёстры-капитаны возле Игтрауд вытянулись, прекрасные и стройные, суровые, с великолепными прямыми спинами и поднятыми подбородками.             В наставшей величественной тишине Дамрад произнесла:             — Сегодня для нас скорбный день, мои дорогие друзья, соратники и подданные. Это скорбный день и для всей Длани, и для флота, и для меня лично. Мы потеряли выдающуюся руководительницу наших парусных сил, величайшую деятельницу морской отрасли нашего государства, мою верную соратницу и моего лучшего друга, госпожу Аэльгерд. Таких, как она, не было, нет и уже не будет. Если взяться перечислять все достижения, которые мы имеем благодаря ей, моя речь растянется на несколько часов. Поэтому я скажу кратко и ёмко: госпожа Аэльгерд завоевала для Длани абсолютное и непререкаемое господство на море во всей Нави. За эту победу ей был пожалован орден бриллиантовой звезды — наивысшая награда, но даже её слишком мало, чтобы выразить всю важность того, что госпожа главнокомандующая совершила. Даже сотни звёзд не хватило бы, чтобы показать, насколько бесценной она была для флота и для государства. Мы потеряли величайшее сокровище, которому не было и никогда не будет равных. Для меня лично госпожа Аэльгерд была самым близким другом, нас объединяли узы боевого товарищества, крепость которых была испытана годами и множеством битв. Место, которое она занимала в моём сердце, не будет занято никем и никогда, оно навеки принадлежит ей. Госпожа Аэльгерд! — Владычица вскинула голову вверх, в густо пропитанное благовониями и затянутое сизой дымкой пространство под куполом храма. — Я знаю, ты слышишь меня сейчас... Ты здесь, с нами. Ты всё знаешь сама, слова ни к чему. Ты сейчас можешь читать в моём сердце, как в открытой книге, тебе подвластно многое, что неподвластно нам, оставшимся на земле. Прочти же всё, что я хочу тебе сказать, потому что словами это невозможно передать. Никакие слова не в силах выразить то, что я чувствовала и всегда буду чувствовать к тебе. Я благодарю тебя за твою верную и блистательную службу. Ты сделала всё и даже больше. Настала пора тебя отпустить на отдых. Ты его заслужила, как никто из нас. Ты навеки останешься в наших сердцах и душах, а память о тебе не изгладится в веках. Прощай, моя дорогая... Лети с миром в чертог отдыха.             Дамрад закрыла глаза и приложила руку к сердцу. Несколько мгновений её сомкнутые веки трепетали. Когда она разомкнула их, в них блестела влага.             — Вольно, — сказала она, обращаясь к офицерам.             Носители мундиров встали чуть более расслабленно, но не утратили торжественность осанки.             — Уважаемые служительницы храма, — сказала Дамрад уже более мягким, даже почтительным голосом. — Вы можете приступать к отправлению обряда.             Поклонившись жрицам, Владычица отошла к офицерам и встала в первом ряду. Её мужья, Санда со Свигневой, а также приближённые расположились с обеих сторон от неё. Ближе всех встала, конечно же, Санда, а также старший муж Рхумор, сероглазый и черноволосый. Обе дочери внешностью уродились в него.             Служительницы храма, облачённые в красные плащи с чёрной подкладкой, носили волосы распущенными, но через лоб их перехватывала широкая лента с золотой вышивкой. На одеянии главной жрицы храма имелось несколько шитых золотом деталей: одна покрывала ей плечи и грудь, второй деталью был богатый пояс с пряжкой, а по подолу платья шла широкая золотая лента. Её голову венчала островерхая шапка с украшенным мерцающей вышивкой околышем, а на шее висело золотое украшение в виде ожерелья из звериных зубов. Рукава её платья заканчивались широкими вышитыми манжетами. Это была величавая рослая навья с плащом серебристых волос, но при этом с молодым и гладким лицом. Её светлые глаза, казалось, тоже мерцали серебристым светом. Спереди на подоле её платья имелись два длинных разреза, через которые было видно, что под долгополым и торжественным жреческим облачением она носит вполне обычные мирские брюки и сапоги.             Пять рядовых служительниц двинулись вокруг гроба плывущей походкой, неся в руках тлеющие сосуды с благовониями. Главная жрица, встав в ногах покойной, воздела руки по направлению к статуе Маруши и обратилась к ней нараспев с мольбой принять душу усопшей дочери её Аэльгерд. Жрицы подтягивали более высокими и серебристыми голосами: «Прими в лоно своё душу усопшей дочери твоей Аэльгерд».             Служение шло на старонавьем языке, многие из слов которого для современного уха казались уже не очень понятными. Древние тексты служб, написанные в незапамятные времена, с тех пор так и не менялись. Пели служительницы проникновенно и красиво, их слаженные голоса сплетались в летящий, торжественный узор. Главная жрица обладала сочным, грудным контральто, жрицы рангом ниже были сопрано. Игтрауд, ощущая приближение слёз, изо всех сил подавляла рыдающий вздох. Её душа на крыльях этих песнопений неслась ввысь, следом за душой госпожи Аэльгерд...             Изящными движениями жрицы то поднимали, то опускали сосуды с благовониями, и дымок от них летел под потолок храма, делая сизую дымку всё более густой. Сквозь цветные витражи в окнах пробивался тусклый свет хмурого осеннего дня, превращаясь в красочную, сказочную палитру, расплескавшуюся на полу, а светящиеся мозаики на стенах сияли празднично и завораживающе.             К службе присоединился большой храмовый хор, гармония голосов которого заполнила всё пространство чудесной, льющейся песней. Она была окрыляющей и проникновенной, щекотала душу близостью сладостных слёз и в то же время утешала. Очень ласковая, чуть грустная и торжественная, она покачивала сердце Игтрауд на мягких волнах благодати...             У многих проступали слёзы на глазах, а Дамрад, казалось, кого-то высматривала в толпе присутствующих, кого-то искала взглядом. Игтрауд, похолодев, поняла: она ищет её.             — Матушка, — зашептала она. — Спрячь меня, чтоб Дамрад не увидела...             Госпожа Эльвингильд была на полголовы выше дочери и несколько шире в плечах, а потому за её спиной Игтрауд нашла убежище от глаз Владычицы. Она боялась даже смотреть в её сторону, чтоб та не почувствовала её взгляд.             — Как ты там, дорогая? — прошептала матушка, оборачиваясь через плечо. — Как ты себя чувствуешь?             — Матушка, тише, не верти головой, — зашипела Игтрауд. — А то она увидит, что ты крутишься, и сразу всё поймёт. Смотри прямо перед собой!             — Ох... Хорошо, — чуть слышно пробормотала госпожа Эльвингильд и устремила взгляд на маску покойной.             Служба тем временем подошла к концу. Она продлилась чуть более сорока минут, а теперь наставало время для прощания. Все желающие могли подойти к телу, поклониться и по желанию поцеловать руку покойной. Но можно было обойтись и без поцелуя. Первой подошла, разумеется, Владычица; она постояла у гроба около минуты, склонилась и прижалась губами к перчатке. Также поцеловала она госпожу Аэльгерд и в губы — через маску. Потом она отдала дань любви и оружию, которое принесло Длани столько побед — облобызала и саблю в ножнах. Выпрямившись, она посмотрела на семью покойной, и господин Роогдрейм сразу весь подобрался, торжественно выпрямился. Дамрад подошла и щёлкнула каблуками, тот ответил ей тем же. Сёстры-капитаны обменялись с Владычицей воинским приветствием, она пожала им руки и тихо сказала:             — Благодарю за службу, сестрицы. Это была блестящая победа.             После того как попрощались все члены семьи, настала очередь госпожи Эльвингильд и Игтрауд. Тут уже, конечно, прятаться было бесполезно, и Дамрад её увидела. Под её пристальным взглядом Игтрауд склонилась над телом, от которого веяло мертвенным холодом; холод чувствовался и через перчатку, к которой она приложилась губами. Немного несло еле ощутимым спиртовым запахом, но какого-либо неприятного и тяжёлого духа от останков не исходило. Выпрямляясь, Игтрауд ощутила слабость в ногах и одышку.             — Матушка, мне немного нехорошо, — прошептала она.             Родительница с беспокойством огляделась, приметила лавочку у стены и обратилась к одной из служительниц:             — Прости, ризоносная сестра, нельзя ли нам присесть? Моя дочь чувствует себя нездоровой.             Храмовых служительниц именовали ризоносными сёстрами, поскольку они носили жреческие облачения — ризы. Старшую жрицу храма следовало величать сиятельной матушкой.             — Конечно, пожалуйста, присаживайтесь, — с поклоном ответила служительница. — Быть может, водицы принести?             — Благодарю, ризоносная сестра, мы не откажемся, — ответила госпожа Эльвингильд.             Она отвела Игтрауд к лавочке, и они сели. От Дамрад их скрыла толпа прощающихся, только самочувствие Игтрауд это не особенно улучшило: Владычица увидела её и теперь держала в объятиях своих мыслей. Вскоре служительница принесла кубок воды, и госпожа Эльвингильд налила туда дозу успокоительного — того, что действовало мягко, а не вырубало на двое суток. Нехватка воздуха чувствовалась, но пока терпимо.             Прощание затягивалось: желающих оказалось много. Для членов семьи даже принесли лавочку, чтобы те могли отдохнуть, разгрузив свои ноги и поясницы. На ногах остались только дочери-капитаны: никто из офицеров не садился, поскольку главная носительница мундира, Дамрад, стояла. Члены семьи сели с особого дозволения Владычицы, им она разрешила послабление этикета.             Те, кто попрощался, покидали храм и направлялись на площадь, где уже был сложен погребальный костёр. С улицы заходили те, кто не поместился внутри и слушал заупокойную службу через открытые двери. Роогдрейм оказался прав: полдень уже близился, а поток желающих проститься со всеми любимой госпожой адмиралом всё не иссякал.             — Государыня, уже приближается время погребения, — тихо, почтительно обратился он к Дамрад. — Народу ещё много... Мы, видимо, не укладываемся в отведённое время. Каковы будут твои распоряжения на этот счёт?             Та выслушала его с милостивым и благосклонным, заботливым вниманием.             — Господин Роогдрейм, — мягко ответила она. — Я думаю, нужно позволить всем желающим попрощаться с госпожой Аэльгерд. Пускай погребение немного задержится, ничего страшного.             — Да, государыня, — поклонился вдовец.             — Прошу, присаживайся, дорогой господин Роогдрейм, — сказала Дамрад всё тем же мягким, ласковым и заботливым тоном. — Ни о чём не беспокойся. Давайте все наберёмся терпения, это очень важно. Спешки в таком деле быть не должно.             — Ты совершенно права, государыня, — снова поклонился тот и вернулся на своё место.             Гроб с телом покинул храм и направился к погребальному костру только в два часа дня. Всё это время Дамрад стояла на ногах около тела своей преданной соратницы, а Игтрауд с матушкой сидели в своей повозке, закутавшись в одеяла. Это не было бегством от Владычицы: госпожа Эльвингильд честно предупредила Роогдрейма, что побудет с дочерью снаружи, а тот уже сообщил об этом Дамрад.             — Государыня, если тебе неугодно, чтобы они покидали храм, я верну их, — добавил он с услужливой готовностью.             — Нет, нет, всё в порядке, — серьёзно и мягко ответила Дамрад.             Гроб вынесли шестеро офицеров. Владычица нагнала их, сказала что-то одному из передней пары, он кивнул и уступил место ей. Когда гроб бережно опустили на катафалк, Дамрад склонилась над телом и шепнула:             — Вот так, моя дорогая Аэльгерд... Я бы тебя на своих руках до самой твоей последней постели донесла, да надо соблюсти приличия.             Следом вынесли все венки и уложили в прежнем порядке вокруг гроба на катафалке, который был предварительно застелен морским флагом. Путь от храма до костра был невелик, и Владычица проделала его пешком, следуя за катафалком.             На площади уже собралась огромная толпа. Посередине на пять саженей над землёй поднималась башня из дров в форме усечённой пирамиды; для таких целей использовались самые сухие дрова, дабы не возникло никаких заминок и трудностей с горением. Вокруг будущего костра было установлено металлическое временное ограждение, дабы никто не подходил к огню слишком близко. Для родных и ближнего круга соратников госпожи Аэльгерд напротив дровяной башни воздвигли высокий помост, чтобы с его вершины можно было видеть тело, а во избежание возгорания от случайно отлетевшей искры передняя сторона сооружения, обращённая к костру, была защищена листами железа.             Дамрад, обернувшись к госпоже Эльвингильд и Игтрауд, сказала:             — Сестрица, тётя... Прошу вас присоединиться к нам на помосте. Если пожелаете, конечно.             Это были её первые слова за всё погребение, обращённые к ним лично. Игтрауд предпочла бы не подниматься туда, но такое приглашение было не из тех, от которых следовало отказываться. Госпожа Эльвингильд тоже не посмела ответить отказом, и они вместе со всеми очутились на верхней площадке. Кроме Дамрад, семейства покойной и ближайших к госпоже Аэльгерд офицеров наверх поднялись несколько приближённых Владычицы и некоторые высшие военачальники сухопутной армии.             Гроб с телом подняли на вершину дровяной башни чётко и ловко, без использования приставных лестниц, лишь по ступенькам из хмари. Чтобы не случилось накладок, офицеры, которым выпало исполнить это задание, за день до погребения потренировались с ящиком, наполненным песком. У Игтрауд подрагивало сердце: а вдруг госпожу Аэльгерд уронят?! С такой-то высоты... Но всё прошло гладко, иначе и быть не могло.             — Обопрись на мою руку, дорогая, — прошептала матушка. — Если станет тяжело, не смотри, отвернись.             Все речи были произнесены, все желающие простились — больше не осталось препятствий для погребального огня. По знаку Дамрад дровяную башню подожгли с четырёх углов, и пламя поползло вверх. Запахло дымом. Игтрауд, ощущая усиливающуюся дрожь в коленях, совсем повисла на руке родительницы. Горели не дрова... Пламя охватывало картинки прошлого: вот беременная госпожа Аэльгерд приносит присягу при вступлении Дамрад на престол, вот баюкает свою малышку, дочь Роогдрейма; вот они с Игтрауд уютно устроились в кабинете и согласовывают правки; вот хозяйка гостеприимного дома оделяет всё семейство сладостями, следя, чтоб всем досталось... Всё поглощало беспощадное пламя, не оставляя ни уголька, ни даже пепла. Игтрауд не сдержала рыдания; она попыталась зажать рукой рвущийся из груди надрывный плач, но удалось лишь приглушить его, а матушка, обнимая её, беспрестанно приговаривала: «Ну-ну... Ну-ну, дорогая...»             Игтрауд содрогалась сильными толчками, зажимая себе рот, а слёзы катились по щекам и по пальцам. Дамрад, обернувшись к ней, смотрела на неё пристально-нежной, горькой и жадной, тоскующей бездной взгляда. Шагнув к ней, она коснулась её руки, но Игтрауд отпрянула, прижимаясь к родительнице.             — Государыня, прошу, не прикасайся, — сквозь стиснутые зубы простонала она. — Я не прощу тебе её гибели... Твои проклятые войны погубили её...             Дамрад стала белее мрамора, а в мерцающей бездне её глаз вспыхнули бешено-исступлённые отблески погребального огня. Жуткой, горькой и страшной была эта бездна. Пламя уже подбиралось к верхней площадке с гробом, языки перехлёстывались через её край; Владычица вдруг выбросила к макушке дровяной башни мостик из хмари и в мгновение ока очутилась рядом с гробом. Все ахнули, послышались возгласы:             — Государыня, нет!             Дамрад, повернувшись лицом к рыдающей Игтрауд, смотрела на неё безумной, гибельной, скорбной бездной.             — Мне умереть вместе с ней? — крикнула она. — Тебе так будет легче?             Игтрауд уже почти сползла на помост от рыданий, госпожа Эльвингильд еле удерживала её. По толпе внизу прокатывались волны испуганных криков, слышались восклицания: «Государыня, нет! Вернись, умоляем!» А Дамрад всё не сводила горьких, ненасытно-нежных, полных боли глаз с Игтрауд, не обращая внимания на подбирающийся огонь. Ещё немного — и он начнёт лизать ей ноги. Край её плаща вспыхнул, все закричали в ужасе, но Владычица сбросила его с себя. Он горящей тряпкой улетел куда-то вниз, в толпу.             Игтрауд вырвалась из рук матушки и упала на колени, крича и рыдая. Дамрад опустилась на колено рядом с гробом, сорвала с госпожи Аэльгерд маску и поцеловала её в губы. Аккуратно вернув маску на место, она по мостику из хмари вернулась на помост, подняла Игтрауд на ноги и стиснула до боли крепко.             — Думаешь, мне не больно?! — прорычала она ей в лицо. — Думаешь, моя душа не рвётся в клочья?!             Поток силы зверя оглушил Игтрауд, задул её сознание, как свечу, и она обмякла в объятиях Дамрад. Та не дала ей упасть, подхватила на руки; беснующееся пламя горькой ярости в её глазах угасло, осталась только усталая нежность.             — Всё, моя родная, всё... Я с тобой. Твой волк с тобой, хозяйка моего сердца. Он всё равно у твоих ног, даже если ты его проклинаешь.             — Государыня! Хватит мучить её! — закричала госпожа Эльвингильд, шагнув к ним. — Отпусти её немедленно!             Дамрад рявкнула волчьим оскалом:             — Отойди прочь, тётя!             Волны звериной силы, исходившие от неё, могли разметать всех присутствующих на помосте. Все невольно отшатнулись, госпожа Эльвингильд отступила на шаг. Владычица держала Игтрауд в объятиях жадно и крепко, а всё её грозное и свирепое, мечущее молнии лицо предупреждало: «Не приближайтесь. Разорву!» Зверь не собирался никому и никогда отдавать хозяйку сада.             Пламя тем временем поглотило гроб. Игтрауд, к счастью, не видела, как заполыхал мундир, как моментально сгорела лёгкая шёлковая маска, вспыхнули волосы и начал обугливаться череп. Весь страшный процесс поглощения тела огнём остался за пеленой спасительного беспамятства, в которое она была погружена, а Дамрад даже не думала её отпускать — так и держала на руках.             Костёр ещё не до конца прогорел, но Владычица спустилась с помоста и отнесла Игтрауд в повозку. Последовавшей за ними госпоже Эльвингильд она сказала:             — Отвези её в дом госпожи Аэльгерд, тётя. Пусть она отдыхает. Сегодня был тяжёлый день для неё.             Костёр горел очень долго: гора дров вышла солидная. Игтрауд уже не присутствовала при сборе пепла в урну; это была довольно формальная и символическая процедура, потому что в такой куче золы и углей прах именно от останков покойной обнаружить было уже невозможно, всё смешалось. Но урна была увесистая, объёмом ведра два.             На территории морского ведомства уже была подготовлена могила — яма, выложенная изнутри каменными плитами. Туда опустили урну, сверху накрыли ещё одной отшлифованной до блеска плитой, установили надгробный камень с высеченным на нём именем покойной и годами её жизни. Сверху над именем был изображён плывущий по волнам корабль, а внизу, под датами — две скрещенные сабли. Памятник увенчали скульптурным портретом госпожи Аэльгерд — мраморным бюстом. При изготовлении лица использовалась её посмертная маска, поэтому сходство получилось очень точное. Могилу обнесли ограждением из столбиков и цепей.             Домой семейство вернулось очень поздно вечером. Игтрауд уже очнулась, но не до конца пришла в себя, и госпожа Эльвингильд два раза давала ей успокоительное. Сердце, впрочем, унялось быстро, вот только перед глазами у Игтрауд всё стояла та картинка: Дамрад на вершине пылающего погребального костра, окружённая языками подступающего со всех сторон пламени. Неужели она была готова заживо сжечь себя?!.. Нет, вряд ли... У неё ещё слишком много неосуществлённых планов впереди. Но каким бесстрашием нужно было обладать, чтобы стоять вот так — непоколебимо, не дрожа и не отдёргиваясь от огня, видя, как он неумолимо наступает и окружает?! Бесстрашие на грани безумия. В этот миг глаза Владычицы и казались безумными, но их горестная ярость пронизывала сердце до крика.             Плотно ужинать семейство в такой поздний час не стало, за столом собрались только для того чтобы выпить по чашке отвара тэи с кексами из тёмно-коричневого теста. Игтрауд чувствовала себя ещё слабовато и не спускалась к столу, поэтому отвар и кекс ей подали прямо в комнату.             Каково же было всеобщее удивление, когда дом доложил о приходе Владычицы! Семейство вскочило со своих мест за столом, когда она переступила порог гостиной.             — Прошу вас, не пугайтесь и не тревожьтесь, — мягко молвила Дамрад. — Я совсем ненадолго. Мне нужно поговорить с Игтрауд.             — Боюсь, государыня, она не очень хорошо себя чувствует, — нерешительно пробормотал Роогдрейм.             — Я не потревожу её слишком сильно, у меня к ней деловой разговор, — ответила Дамрад.             Игтрауд вздрогнула, услышав её голос за дверью, просивший позволения войти. Госпожа Эльвингильд немедленно ответила:             — Государыня, прости, но уже очень поздно. Игтрауд устала, неважно себя чувствует и уже отдыхает.             — Я знаю и прошу прощения, но вынуждена настаивать, — сказала Владычица. — Разговор деловой, это касается увековечивания памяти госпожи Аэльгерд.             Игтрауд посмотрела на родительницу. Всё, что касалось госпожи Аэльгерд, отзывалось глубоко в её сердце и могло служить пропуском к ней для кого угодно.             — Матушка, открой, пожалуйста, — сказала она тихо. — Это важно. Я должна выслушать.             Госпожа Эльвингильд, качая головой и ворча себе под нос, всё же открыла дверь. Дамрад, всё ещё в морском мундире, в котором она была на погребении, медленно переступила порог, не сводя глаз с Игтрауд.             — Прости, что тревожу так поздно, — проговорила она негромко, мягко и задумчиво-грустно. — Но много твоего времени я не отниму. У меня к тебе просьба, связанная с госпожой Аэльгерд. Если это возможно, я хотела бы обговорить это дело с тобой с глазу на глаз.             При этих словах она взглянула на тётю. Госпожа Эльвингильд не двигалась с места, и Игтрауд пришлось мягко попросить:             — Матушка, пожалуйста, выйди ненадолго. Всё в порядке, не волнуйся.             Родительница послушалась не сразу. Несколько мгновений она окидывала Владычицу полным упрёка взглядом и только после этого с подчёркнутой неспешностью покинула комнату, осторожно прикрыв за собой дверь. Оставшись с Игтрауд наедине, Дамрад некоторое время смотрела на неё с усталой нежностью, а потом проговорила:             — Милая... Прости, что заставила тебя сегодня понервничать... Ты, конечно, можешь считать меня бессердечным чудовищем, но сердце у меня всё же есть. И ему тоже можно причинить боль. Гибель госпожи Аэльгерд оставила в нём открытую рану, на которую ты бросила хорошую пригоршню соли, детка... Впрочем, не будем о грустном. Я вот о чём хочу тебя попросить. Нужна поэма, которая увековечивала бы эту последнюю для госпожи Аэльгерд битву и подчёркивала её героическую роль в ней. Ты у нас, насколько я знаю, поэт... — Дамрад чуть улыбнулась, скользнув взглядом по книжным полкам вдоль стен. — Я по-прежнему не большой ценитель художественного слова, но мои советницы, лучше меня разбирающиеся в поэзии, назвали мне тебя как одну из наиболее подходящих исполнительниц этого поручения. Они, правда, упомянули ещё некоторых, но стоило мне услышать твоё имя, как все остальные перестали для меня существовать. Моё сердце выбрало тебя. Не спрашивай, почему именно ты. Ты сама знаешь. Госпожа Аэльгерд была очень дорога тебе, и я думаю, что это сыграет свою важную роль. Свет твоего сердца вдохнёт в строчки особенную, дополнительную силу, которая неподвластна тем, кто не знал госпожу главнокомандующую так близко, не состоял с ней в столь тёплой дружбе и не имел с ней такой особенной душевной связи. Мой выбор очевиден. Я прошу тебя взяться за это. Все материалы о ходе сражения, которые могут тебе помочь с фактической стороной, будут тебе предоставлены в самом полном объёме, самым подробным образом. Ты также можешь поговорить с очевидцами и участниками сражения, их список ты тоже получишь. Для того, чтобы с ними связаться, можешь обратиться ко мне, и я всё устрою.             Игтрауд надолго смолкла, словно незримой тяжестью придавленная. Это был груз огромной ответственности, а сердце лизнул холодный язычок страха — страха не справиться.             — Я даже не знаю, государыня, — проговорила она. — Это очень неожиданно для меня... Я польщена такой честью, но... Но не уверена, что справлюсь.             Бездна взгляда Дамрад обнимала мягко, нежно, не волнуя сердце, а грустно лаская его. Это не могли быть глаза бессердечной и жестокой, воинственной правительницы, это были глаза тоскующего и любящего волка. Сердце хозяйки нежно вздрогнуло, ей хотелось взять назад слова «не прощу тебя».             — Только ты и справишься, — сказала Дамрад тихо, серьёзно и нежно. — Ты одна справишься так, как нужно.             — Это... очень ответственно и трудно, — проронила Игтрауд, ощущая себя словно в колыбели звёздного пространства, ласкающего со всех сторон, целующего её в сердце.             — Да, милая, очень, — кивнула Дамрад. — Но на это способна только ты. Прошу тебя... Пожалуйста.             Последнее слово она произнесла щекотным шёпотом в жаркой близости от губ Игтрауд, но не поцеловала. Впрочем, Игтрауд и так ощущала сердцем поцелуи звёздной бездны. Она надолго спрятала взгляд под ресницами, блуждая им по рисунку одеяла, потом вскинула его.             — К какому сроку я должна буду выполнить это поручение? — спросила она.             Дамрад просияла улыбкой. Её рука дрогнула, чтобы накрыть и сжать руку Игтрауд, но Владычица сдержала свой порыв.             — Времени достаточно, — сказала она. — Скоро я отдам приказ построить памятник госпоже Аэльгерд. Я обращусь к нескольким зодчим, они что-то предложат, я рассмотрю и выберу лучшее предложение. Этот этап займёт от месяца до двух, а может, и больше. Затем будет само строительство, которое продлится не менее полугода. А может, и год. К открытию памятника поэма должна быть готова. Время у тебя есть.             — Каков объём текста? — спросила Игтрауд.             — Это уже на усмотрение автора, — улыбнулась Дамрад. — Верхний предел не ограничен. Значит, договорились?             Игтрауд кивнула. Волк и хозяйка сада смотрели друг другу в глаза, потом Дамрад сказала:             — Хорошо, милая. Благодарю тебя. Не смею больше отнимать время у твоего отдыха... Доброй тебе ночи.             В дверях волк обернулся и посмотрел на хозяйку с грустной надеждой. «Может, всё-таки простишь?» — спрашивал его взгляд. Глаза хозяйки ответили: «Мне нужно время». Ресницы волка опустились печально, но потом вскинулись, и звёздная бесконечность обдала сердце Игтрауд прощальной, очень осторожной, но горячей лаской. «Я буду ждать, сколько нужно», — ответила эта бездна.             Волк ушёл, а Игтрауд думала о том, что это будет не просто трудно, а душераздирающе трудно — погрузиться сердцем во все эти грозные события, кульминацией которых стала гибель госпожи Аэльгерд, а также ощутить на себе мертвящее дыхание войны. За эти войны хозяйке так тяжело было простить своего волка... Так непросто принять его в свой сад с этим грузом! Но она знала, что обречена прощать его, её сердце никогда не сможет окончательно ожесточиться против него... Ведь если это случится, девочка с удочкой погибнет, а этого допускать было нельзя. Нельзя!