Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Игтрауд приступила к работе, не откладывая в долгий ящик. Она получила папку со стопкой листков и внимательно, жадно прочла от корки до корки. Это было подробное описание хода сражения у мыса Гильгерн, и здесь она могла найти все детали: от имён всех капитанов и флотоводцев, а также названий всех боевых кораблей, до почти поминутного отчёта обо всех событиях. Также здесь были нарисованы схемы сражения по состоянию на разное время. Сердце Игтрауд вздрогнуло горько и страшно, а глаза увлажнились, когда она прочла:                          «14 часов — выстрел с марса корабля "Морской убийца". Г-жа Аэльгерд ранена, перебита позвоночная нервная жила между шестым и седьмым шейным позвонками. Кровотечение малое, обездвиженность тела ниже шеи. Разговаривать может. Г-жа Аэльгерд унесена с палубы в корабельный лазарет».                          Игтрауд закрыла глаза, слушая отголоски боли. Их грозное, горькое эхо прокатывалось по всей душе. За окном летел мелкий колючий снежок, на столе горел светильник, рядом стояла чашка отвара тэи, а родительница у себя наверху заполняла, по своей многолетней привычке, очередную дневниковую запись.             Палец Игтрауд, дрожа, заскользил по строчкам.                          «14.50 — положение флота ЕВ Дамрад ухудшается. Строй наветренного дивизиона разбит бригадой из девяти линхельденских кораблей: "Ужасающий", "Громовержец", "Летящий", "Любимица ветров", "Разящий в ночи", "Прекрасная Сегдора", "Неуловимый Идгорд", "Завоеватель" и "Воитель Теброн". Перестрелка ядрами, повреждения получили корабли флота ЕВ Дамрад: "Туманная Дева", "Молниеносный", "Чудовище", "Непобедимый Карриг" и "Северная молния". Ведётся перегруппировка, попытка восстановления строя. Безуспешно. Падение боевого духа, растерянность корабельных командующих.             15.35 — возвращение г-жи Аэльгерд на палубу флагмана "Победа Владычицы". Привязана за пояс, грудь и руку к деревянной раме, установленной на шканцах. С обзором помогает первый помощник коркома Брандор, держит подзорную трубу. Командование снова в руках г-жи Аэльгерд, кровотечение остановлено, подвижности тела нет, говорить может».                          Игтрауд снова прервала чтение, чтобы подождать, когда уймётся душевная боль. Знала ли госпожа Аэльгерд, что вот это её возвращение на палубу — роковое, последнее? Что она последние минуты видит море и небо, дышит морским воздухом, слышит крики моряков? Чего ей стоило вот так держаться, уже не чувствуя своего тела, но продолжая вести за собой растерявшихся и павших духом капитанов? А что чувствовали её дочери, зная, что матушка в таком состоянии?             В пересохшем горле стоял ком, Игтрауд сделала глоток уже едва тёплого отвара и вытерла мокрые глаза.                          «16.20 — перевес вернулся на сторону флота ЕВ Дамрад. Строй окончательно сломан, бой ведётся беспорядочно, абордажные стычки, жестокие рукопашные схватки.             17.45 — попадание ядра в грудь г-жи Аэльгерд, выпущенного с гунамаркского корабля "Морской вихрь". Удар боковой, средней силы. Рама не опрокинута, г-жа Аэльгерд в сознании, глаза открыты, голоса нет, хрипит. Резкая бледность, на вопросы не отвечает, сознание утрачено.             По состоянию на 18.00 — потоплены 9 гунамаркских кораблей, захвачены 18. 12 кораблей Линхельдена уничтожены, захвачены 14.             Горловое кровотечение у г-жи Аэльгерд. Отвязана от рамы. Попытки судового врача безуспешны, раненая безнадёжна, повреждён главный сосуд. Смертельное кровотечение, быстрое угасание всех жизненных сил.             Время смерти г-жи Аэльгерд — 18.05.             18.35 — полная победа флота ЕВ Дамрад. Потерь среди кораблей нет, 11 кораблей повреждены, в том числе и флагманский. Почти все суда Линхельдена и Гунамарка либо уничтожены, либо захвачены, 2 линхельденских корабля бежали с места сражения до 17 часов, одному удалось скрыться, второй захвачен. 3 корабля Гунамарка пытались бежать незадолго до 18 часов, один потоплен, два захвачены».                          Пальцы Игтрауд, дрожа, скользили по строчке: «Время смерти г-жи Аэльгерд — 18.05». Сухой отчёт, скупые слова, но за ними — последние удары сердца, кровь изо рта, изливающаяся на палубу. Врач пытается что-то делать, сам бледен и трясётся, перемазан кровью главнокомандующей. Но уже ничего сделать нельзя. Глаза госпожи Аэльгерд закрыты, веки слегка трепещут. Последний удар сердца — и конец.             Бой ещё идёт, моряки Дамрад яростно побеждают, но госпожи Аэльгерд уже нет с ними. Её унесли с палубы в лазарет, но не для лечения, а чтобы приготовить тело к сохранению: оно должно попасть на родину нетленным.             Бой закончен. Флот Дамрад победил, а два судовых врача выпускают оставшуюся кровь и собирают в кувшин. Капитан «Победы» рядом, бледен и тоже окровавлен, не сводит взгляда со спокойного, словно бы спящего лица главнокомандующей. Дочери госпожи Аэльгерд ступили на борт «Победы», их немедленно пропустили в лазарет к матушке. Три́рунд склонилась, зажмурив глаза и вжавшись губами в лоб родительницы, а кровь течёт тонкой струйкой, врачи делают своё дело. О́дгунд стоит рядом, сжимает безжизненную руку матушки. Старшие офицеры поднимаются на борт «Победы», их тоже пропускают. Они не могут поверить, что госпожи главнокомандующей больше нет, что врачи не над её исцелением трудятся, а прилагают все усилия, чтобы сохранить тело до погребального костра. Оно должно прибыть на родину в достойном виде, и все с этим согласны. То, что проделывают с ним — жутко, но необходимо.             В сосудах и всех полостях тела — спирт. Все разрезы и отверстия тщательно зашиты, бочка с хлебной водой подготовлена. И — да, тело опускают в хмельную жидкость раздетым, колени согнуты, руки перекрещены и прижаты к груди.             «Кровавые поминки» Игтрауд себе даже представлять не хотела, но пришлось. Она спросила у Одгунд:             — Скажи, а ты... тоже отведала матушкиной крови со спиртом?             Они сидели в гостиной, потрескивал огонь в камине, перед Игтрауд стояла чашка с почти остывшим отваром тэи, рядом на столике — хрустальный кувшин с хлебной водой и чарка. Наполнив её, Одгунд выпила залпом и уткнулась в рукав.             — Да, — сказала она глухо. — Один глоток. Я понимаю, тебе это всё кажется жутким и диким, но тогда... Тогда мы мыслили иначе. Мы были... в каком-то особенном состоянии.             Игтрауд накрыла руки дочери госпожи Аэльгерд своими.             — Благодарю тебя за рассказ, дорогая... Прости, что заставила тебя снова всё это пережить.             Обняв Одгунд, она расцеловала её красивое, до сердечной боли похожее на госпожу Аэльгерд лицо. Да, почти те же черты, только моложе, и пока ещё нет седины. Ей очень пошла бы длинная пышная шевелюра, но она стригла волосы так же, как родительница, и носила длинную прядку сзади, повязанную лентой. Одгунд от поцелуев смутилась, склонилась над руками Игтрауд и прильнула к ним губами.             — Это тебе спасибо... Не каждому под силу написать о матушке, — проговорила она.             Игтрауд улыбнулась сквозь слёзы. Ужасно хотелось целовать Одгунд, чмокать её без конца, обнимать и стискивать, но она не стала вгонять госпожу капитана в краску. Та очень мило смущалась от ласки, даже щёки порозовели, хотелось просто затискать её, но Игтрауд сдержала порыв нежности. Она вдруг поняла: а ведь Одгунд нравятся женщины. Стоило ли будить в ней зверя такой бурной лаской? Впрочем, госпожа капитан была очень воспитанной, мягкой и даже робкой с представительницами своего пола; поцелуи такой красивой женщины, как Игтрауд, вогнали её в невероятное смущение, и, дабы скрыть его, она влила в себя ещё чарку хлебной воды.             — Не знаю, будет ли тебе толк от разговора с сестрой, — сказала она, немного переведя дух и дождавшись, когда чарка уляжется внутри. — Она тоже была там и видела всё то же самое. Хотя, может быть, и немного с другого угла... Но не думаю, что наши с ней точки зрения сильно различаются.             — В этом деле всё важно, — ответила Игтрауд. — Мне нужно... впитать в себя всё это. Проникнуться этим настолько, чтобы слова сами полились из меня. Но это очень... тяжело.             Одгунд осмелилась сама накрыть руку Игтрауд своей. Её взгляд посерьёзнел, стал задумчив, в нём отражались отблески огня и свет того рокового дня.             — Я представляю, каково тебе, — молвила она тихо. — Ты очень... нежная. Светлая, тонкая. Все эти кровавые подробности ранят тебя...             — Они мне снятся в кошмарах, — проронила Игтрауд, уронив слезу с ресниц. — Но я должна написать эту поэму, чего бы мне это ни стоило. Ради госпожи Аэльгерд, которую я так люблю...             Губы Одгунд дрогнули, брови сдвинулись. Она вжалась в руку Игтрауд поцелуем.             Игтрауд поговорила и с её сестрой, Трирунд. Говорила ещё с многими участниками событий, а для того чтобы встретиться с ними, Дамрад посоветовала ей обращаться прямо в морское ведомство. Владычица оставила там распоряжение во всём содействовать автору будущей поэмы и предоставлять все сведения, которые могут ей понадобиться.             Четыре месяца Игтрауд ездила на встречи с очевидцами и участниками битвы, как на работу. Иногда, если так совпадало, она встречалась сразу с двумя-тремя. Также ей понадобилось изучить техническую сторону темы — морские термины, тонкости их употребления и ситуации, в которых они могли применяться. Она обложилась учебниками из Корабельной школы, и скоро у неё голова пухла от названий корабельных снастей, парусов и курсов относительно ветра. Она просто не могла иначе. Кто знает, быть может, в тексте она употребит всего несколько таких терминов, но знать ей нужно было всё. Её морским консультантом стала Одгунд, которая умела объяснить что-то непонятное из учебника простыми словами.             Игтрауд даже напросилась с ней в плавание на её корвете, «Повелителе ветров». Сейчас в морских войнах Дамрад наступило некоторое затишье, и корабль выполнял патрулирование береговой линии Длани — то есть, нёс охранную службу. Игтрауд обратилась в морское ведомство за разрешением, но там ей сказали, что в таком особенном случае принимать решение должна сама Владычица. Да, сейчас затишье, а вдруг всё-таки опасная ситуация в море? Нет, такую ответственность морское ведомство на себя брать не решалось.             Дамрад разрешение дала, но приказала оборудовать каюту для Игтрауд дополнительными удобствами и обязательно взять в плавание опытного врача с запасом всевозможных лекарств, а ко всему прочему и вооружение моряков увеличить. Госпожа Эльвингильд очень противилась этой затее, боясь за здоровье Игтрауд, но та преодолела сопротивление матушки, хотя это и стоило ей немалых нервов. Родительница даже рвалась с ней, но в морском ведомстве сказали, что исключение сделано только для Игтрауд, других гражданских пассажиров военный корабль не возьмёт.             — Обращайся за разрешением к Владычице, госпожа, — сказали ей. — Сами мы это не решаем. Требуется её особое дозволение.             Госпожа Эльвингильд ни при каких обстоятельствах не желала разговаривать с Дамрад, поэтому ей пришлось отпустить Игтрауд.             Стояла капризная и ещё довольно холодная весенняя погода, а деревянный корабль отапливать было запрещено из соображений пожарной безопасности. Он был оборудован только одной печью — в камбузе, где готовилась пища. Пол корабельной кухни был выложен плиткой, дабы защитить его от возгорания. Горячую еду получали только раз в день, в обед, да и то только в тихую погоду, во время же сильного волнения не готовили. Утром и вечером довольствовались сухим пайком. Горячий отвар тэи Игтрауд могла получить только раз в сутки.             Помещения для матросов прилегали к камбузу, поэтому там было чуть теплее, чем в офицерских каютах. Игтрауд один раз спустилась в кубрик и нашла его ужасно душным. По сути, моряки обогревали его теплом собственных тел, а спали, кутаясь в толстые одеяла.             Каюты офицеров и капитана не отапливались. Там можно было лишь разместить переносную железную печку, но делалось это крайне редко, так как пожаров очень боялись: лучше зябнуть, да быть живым, чем сгореть. Поэтому и не рисковали. Соблюдение чистоты было делом непростым: в условиях ограниченного запаса пресной воды ни о каком регулярном мытье и речи не шло, а от морской воды на коже оставался раздражающий налёт соли. Впрочем, и тут находилось применение хмари: если скатать из неё шарик и уплотнить, он действовал как очищающий скребок, который удалял с поверхности кожи всё ненужное. Конечно, этот способ не шёл ни в какое сравнение с нормальным мытьём водой, но в походных морских условиях худо-бедно годился для очищения тела. А в дождь многие устремлялись на палубу: под хорошим потоком небесной влаги можно было даже ополоснуться. В порты за всё плавание они заходили три раза, там имелись мыльни для экипажей — одноэтажные здания, где моряки всем скопом предавались омовению. Там же можно было заодно и постирать одежду. Увы, мыться чаще не было возможности.             Впрочем, все эти бытовые неудобства отходили на второй план, когда она думала о своей главной задаче. Чтобы написать поэму, она должна была проникнуться морем, познать всё на своей шкуре... Даже если ей действительно понадобится в работе лишь десятая часть от всего этого, она должна была получить полный опыт. Чтобы читатель мог сказать: да, это написал тот, кто знает дело. Поэму, посвящённую госпоже Аэльгерд, нельзя было написать небрежно и халтурно.             Это был не первый раз, когда Игтрауд путешествовала морем; в юности ей доводилось плавать на Силлегские острова, где в то время служила Дамрад. Но тогдашние впечатления уже почти стёрлись из её памяти, да она тогда и не стремилась наблюдать и запоминать. Она могла думать лишь о Дамрад, об их долгожданной встрече, поэтому всё, что происходило вокруг, проплывало как-то мимо неё, не откладывалось в душе. Сейчас же она впитывала всё, как губка — жадно, серьёзно, добросовестно, стойко перенося неудобства.             Она наблюдала за работой команды и делала зарисовки, сидя на палубе. У неё были неплохие способности к рисованию, живописью она в юности даже довольно продолжительное время баловалась, но потом забросила. Сейчас ей эти способности пригодились.             Карандаш Игтрауд летал по бумаге: она рисовала Одгунд на её капитанском посту. Та не слишком часто позировала, потому что была очень занятой, но в её взгляде, обращённом на Игтрауд, то и дело проступала особая задумчивость. Игтрауд старалась не отвлекать её от службы, но время от времени обращалась с каким-нибудь вопросом. Та охотно объясняла, а своим помощникам и команде велела почтительно обращаться с пассажиркой и рассказывать ей всё, что та пожелает узнать.             Впрочем, Игтрауд старалась не быть назойливой и к прямым расспросам прибегала редко, больше наблюдала и слушала. В редкие часы отдыха команды она прислушивалась к разговорам простых матросов; те, замечая её присутствие, начинали смущаться и пытались избегать солёных и забористых словечек. Они явно чувствовали себя неловко и скованно, их общение становилось не очень естественным и натужным.             — Ребята, не обращайте на меня внимания, — говорила Игтрауд. — Разговаривайте, как разговаривали, как будто меня нет.             Матросы смущённо улыбались, покашливали, вскидывали глаза, почёсывались.             — Ну... Энто... как бы... Да неловко как-то, госпожа! При тебе словечки-то всякие загибать!             — Меня интересует всё, — с улыбкой отвечала Игтрауд. — И вы тоже. Я хочу вас видеть и слышать такими, как вы есть. Как в вашей обычной жизни, без прикрас и улучшений! Поэтому, если душа просит — загибайте, не стесняйтесь!             Матросы покивали головами, сказали: «Ладно, госпожа, как пожелаешь», — но всё равно смущались. Прежде чем что-либо сказать, они частенько оглядывались по сторонам — нет ли рядом любознательной госпожи. С этим нужно было что-то делать, и Игтрауд придумала.             Однажды вечером она спустилась в кубрик к матросам и попросила:             — Ребята, я тут хочу составить словарик... Ну, этих ваших морских словечек. Не найдётся ли среди вас знаток красивых морских выражений?             Эта просьба моряков озадачила. Они переглянулись, опять смущённо улыбаясь и покашливая.             — Тебе прям все-все выражения надо, госпожа?             — Чем больше, тем лучше, — кивнула Игтрауд.             — Кто у нас тут самый бойкий на язык?.. — переглянулись матросы. — Эй, Ю́хельм! Подь сюды, тебя госпожа требует.             Юхельм, широкогрудый, клыкастый, с хитрыми зеленоватыми глазами и бритыми висками, приблизился. Отвесив неловкий поклон, спросил:             — Что уважаемой госпоже угодно?             Игтрауд повторила свою просьбу. Юхельм расплылся в клыкастой улыбке:             — Дык это... Неловко как-то, госпожа!             Игтрауд нахмурилась:             — Дружище, мне это для дела надо, а не для забавы. Прошу тебя, вспомни всё, что знаешь!             Юхельм мялся, смущался, скалил свои великолепные клыки, потом всё-таки начал припоминать. Игтрауд кивала и заносила выражения в записную книжечку, иногда просила повторить, если не была уверена, что правильно расслышала. Время от времени она сама произносила то или иное словечко и спрашивала:             — Верно?             Матросы клыкасто лыбились от уха до уха, хрюкали и фыркали от смеха.             — Гыыыы... Да-а-а, верно, госпожа...             Привычные и знакомые грубые слова из уст утончённой и изящной Игтрауд звучали для них необычно и забавно. Потом они начали смеяться и над Юхельмом, когда тот припоминал очередное выражение, чем приводили его в бешенство.             — Чего вы ржёте? — возмущался он. — Когда сами энтак-то выражаетесь, чегой-то никто не ржёт! А тут глянь-ка — смешно им стало!             И присовокупил крепкое ругательство, которого ещё не диктовал Игтрауд. Та немедленно насторожилась.             — Погоди-ка, я записываю! А можно повторить?             Матросы опять захохотали, а Юхельм, сопя и оглядываясь по сторонам, окончательно смутился.             — Да ну тебя, госпожа! — сердито воскликнул он. — Вот ещё выдумала — ругню нашу матросскую записывать! Прости, не буду я больше припоминать!             И, махнув рукой, зашагал прочь, красный до корней волос. Его провожали смешками и ехидными замечаниями, а он только отмахивался. Игтрауд с сожалением вздохнула.             — Ну вот, ушёл... И кто мне теперь будет слова для моего словаря вспоминать? Ребятушки, может, кто-то из вас?             Матросы опять замялись, гыгыкая и переглядываясь. Вытолкнули вперёд рыжего и долговязого, но очень жилистого и мускулистого парня с бледно-голубыми, почти белыми глазами.             — Ли́длус, давай!             — А чего сразу я-то? — заупирался он, хотя сам тоже улыбался до ушей.             Игтрауд устремила на него выжидательный и внимательный взгляд, раскрыла книжечку и занесла над страницей карандаш, показывая, что готова записывать.             — На чём там Юхельм остановился? — спросил Лидлус.             Игтрауд повторила последнее записанное выражение. Лидлус хрюкнул, но справился со смехом и продолжил дело товарища. Он тоже оказался кладезем знаний для Игтрауд и неплохим знатоком изысканной морской речи.             Вдруг показалась госпожа капитан. Все вскочили и вытянулись.             — Что тут происходит? — спросила Одгунд. — Мне доложили, что вы тут расшумелись. Что за веселье, да без меня?             — Словарь составляем, госпожа корком! — гаркнул Лидлус.             — Что за словарь? — удивилась Одгунд.             — Словарь морских выражений, госпожа корком! Госпоже Игтрауд вот понадобилось...             Одгунд попросила позволения взглянуть, и Игтрауд показала ей записанное. Та почитала, кивая головой.             — Отлично, отлично, братцы! Однако здесь не всё. Уважаемая госпожа Игтрауд, изволь внести в свой словарь ещё вот эти выражения...             И госпожа корком с совершенно серьёзным видом произнесла ещё несколько отборных словечек; слушая их из её уст, матросы изо всех сил пытались сохранять невозмутимость и почтительность, но подбородки и губы у них так и прыгали — смех рвался наружу. Игтрауд со столь же серьёзным видом всё записала и поблагодарила. Кто-то в заднем ряду, не удержавшись, громко хрюкнул. Его сразу затолкали локтями, а Одгунд вскинула строгий взгляд.             — Что там за смешки? Дело, между прочим, государственной важности!             В общем, вечер выдался весёлый. После этого случая Игтрауд то и дело подзывали к себе матросы:             — Госпожа, а у тебя в словаре есть вот такое? — и со смущёнными смешками нашёптывали ей на ухо очередные выражения.             Игтрауд благодарила и всё записывала, а матросы начали чувствовать себя с ней посвободнее, уже почти не стеснялись. Порой, когда она заглядывала к ним и устраивалась в уголке, чтоб послушать что-нибудь интересное, рассказчик нарочно выделял голосом «украшения» и «перлы», поглядывая на Игтрауд. Та сразу хваталась за свою книжечку и строчила. Матросы, довольные, опять хрюкали и фыркали, а то и откровенно ржали во все клыки.             Словарь этот стал источником веселья для команды, а госпожу Игтрауд теперь считали в доску своей. Никто её уже не стеснялся, а к концу плавания её даже полюбили.             Закончив портрет Одгунд, Игтрауд вручила его ей. Та долго и задумчиво смотрела, держа в руке лист с карандашным рисунком, а потом подняла на Игтрауд серьёзный, пристальный, но мягкий взгляд.             — Благодарю тебя... А не могла бы ты подарить мне свой портрет? Плавание закончится, ты сойдёшь на берег, и мы с тобой опять долго не увидимся...             Этот особенный взор порой очень смущал и беспокоил Игтрауд. Одгунд никогда не позволяла себе ничего лишнего, пыталась скрывать свои чувства, но они так и проглядывали наружу, когда они с Игтрауд встречались глазами. Это до странности приятно щекотало Игтрауд, но она понимала, что не следовало давать развитие этим чувствам, подавать Одгунд надежду и играть её сердцем... Она порой ловила себя на том, что и сама любуется высокой, сильной и стройной дочерью госпожи Аэльгерд — с прекрасной выправкой, которую только подчёркивал мундир, с тёмными мягкими глазами, которые, впрочем, могли становиться и суровыми, и зоркими, и серьёзными. Но до пронизывающей, бесконечной, как звёздное небо, бездны глаз Дамрад им было далеко. Игтрауд ловила себя на нежной сердечной симпатии к Одгунд, но её судьбой и стезёй была Владычица, её самый родной на свете зверь, её единственный волк.             Стезёй, которая сама её выбрала, и с которой было уже невозможно свернуть в сторону.             — Хорошо, попробую удовлетворить твою просьбу, — улыбнулась Игтрауд.             Глядя в дорожное зеркальце, она нарисовала автопортрет. Когда она закончила его, был уже поздний вечер, и она вышла на палубу подышать свежим морским воздухом. Похожая на взгляд Дамрад звёздная бездна раскинулась над кораблём, ночь приближалась ясная и прекрасная. Судно шло на высокой скорости в полный бакштаг, и Игтрауд, закрывая глаза, растворялась в ощущении полёта. Полной темноты не было, звёзды светили так ярко и их мерцающие россыпи были столь обильны, что всё пространство казалось наполненным мягким рассеянным светом. Волны тоже мерцали, отражая в себе небесную роскошь. День был тёплый, к вечеру стало прохладнее, но всё равно воздух был чудесен, и Игтрауд пила его жадно, вдыхала полной грудью.             Ей думалось о госпоже Аэльгерд, отдавшей всю свою жизнь морской стихии; впитывая душой и сердцем ночной голос этой стихии, Игтрауд понимала: да, этому можно отдать всю жизнь. Это может быть стезёй, которая сама тебя выберет и уже не отпустит.             «Я понимаю тебя, госпожа Аэльгерд, — обращалась Игтрауд про себя к её душе, которая, возможно, сейчас её слышала. — Я понимаю твою беззаветную любовь к морю. Я чувствую её. Она наполняет всё это пространство, ею мерцают эти звёзды и дышат эти волны. Она здесь повсюду, её невозможно не чувствовать!»             Ветерок холодил слёзы на её глазах, но она улыбалась звёздам и морю, парусам и мачтам; с внутренним смешком думала о ребятах, которые припоминали для словаря очередные изысканные словечки. Думала она и об Одгунд, которой довелось видеть, как тело её матушки обескровливают и погружают в ту страшную бочку. Какой нужно обладать силой духа, чтобы пережить это и остаться с по-прежнему мягкими глазами и твёрдой рукой!             Лёгкая накидка слетела с плеч Игтрауд, и она обернулась, чтобы попытаться её поймать, но к ней уже приближалась Одгунд, державшая в руке этот кусок струящейся ткани.             — Ох, благодарю, — тихонько засмеялась Игтрауд.             Но глаза Одгунд были серьёзны и пристальны, и улыбка растаяла, а душу тронул холодок волнения. Та подошла почти вплотную и, набрасывая накидку Игтрауд на плечи, сказала:             — Мне так хотелось бы, чтобы ты была счастлива... Всегда, каждый день. Чтобы твоё сердце билось спокойно и ровно, чтобы было достаточно сил для работы. Мне хочется оградить тебя от всех волнений и бед.             Она придерживала накидку, чтоб ту снова не сорвало ветром, а когда Игтрауд взялась за её края, Одгунд переместила руки на её талию.             — Но море ты любишь больше, чем меня, — почти шёпотом сказала Игтрауд, мерцая отражением звёзд в глазах. — Невозможно выбирать между морем и женщиной.             — Я готова сделать выбор. — Лицо Одгунд приблизилось, дыхание касалось губ Игтрауд.             — Море не прощает, когда выбирают не его, — без улыбки проронила Игтрауд, утопая в звёздной мягкости глаз капитана.             — Ради тебя можно заплатить любую цену, — дохнула Одгунд в мгновении от поцелуя.             Игтрауд была не в силах ему противиться — просто до слёз, до дрожащей и нежной слабости под сердцем. Ей было так тепло и хорошо в этих ласковых, но твёрдых и надёжных руках, что на какой-то миг закралась мысль: а если взять и... остаться в них?! Если принять ласку этих губ в своё сердце навсегда? Если взять и сойти со стези, такой трудной и невыносимой, такой горькой и сладкой, такой светлой и страшной... своей единственной стези? Свернуть на лёгкую и спокойную тропинку, нырнуть в объятия, которые никогда не причинят боли, никогда не заставят сердце страдать?             — Игтрауд, — опускаясь на колено и сверкая глазами, глуховатым от волнения голосом проговорила Одгунд. — Прошу, стань моей женой!             Разрешение Дамрад на такие браки существовало уже довольно давно, и в своё время сердце Игтрауд ёкнуло: для чего Владычица выпустила этот закон? На что намекала? Матушка, конечно, восприняла это новшество (впрочем, как и всё, что делала Дамрад) с недоумением и негодованием, а Игтрауд ещё долго жила в ожидании... сама не зная, чего.             И вот — она дождалась. Но те ли уста произносили это предложение? Те ли, из которых она его ждала? Впрочем, даже если бы это была Дамрад, у неё язык не повернулся бы ответить «да». Как бы они стали жить? Игтрауд передёргивало от мысли о мужьях и наложниках Владычицы, она не хотела присоединяться к этой толпе, считая себя достойной того, чтобы быть единственной.             Но если она скажет сейчас «да»... Если возьмёт и останется в этих надёжных объятиях навсегда, если свернёт на спокойную тропинку со своей мучительной стези... Что будет с девочкой и летним днём? Как она станет совмещать счастливую семейную жизнь и служение своему призванию? Она была рождена, чтобы хранить девочку с удочкой. Как она может её предать?!             Но нужно ли девочке, чтобы её хранили и спасали? Нужен ли волку свет весеннего сада? Или он совсем погряз во тьме, в своих войнах — настолько, что даже не заметит, если летний день в нём угаснет? Если ему уже всё равно?             Слёзы, мерцая в звёздном свете, катились по щекам Игтрауд. Глядя на Одгунд полными боли глазами, она пробормотала:             — Я не знаю, что тебе ответить... Я не знаю.             Дамрад когда-то говорила, что у неё нет такой роскоши — ответа «не знаю». Владычица всегда должна знать, куда и зачем идёт, что и для чего делает. Ответ всегда должен быть. Но Игтрауд сейчас не могла дать его.             — Я не знаю, Одгунд...             Глаза капитана затянула тёмная, бархатная, бесслёзная дымка печали, губы сжались, и она поднялась на ноги. Сердце Игтрауд мгновенно отозвалось горьким пульсом, она подалась вперёд, чтобы удержать (зачем?), но Одгунд отступила. Понимала ли она причины такого ответа? Способна ли была она осознать и почувствовать всю боль выбора Игтрауд? И необходимость тяжёлого решения? Решения, перед которым Игтрауд хотелось рухнуть на колени и устало простонать: «Я не знаю... Пожалуйста, не заставляйте меня делать выбор!»             Но для неё не должно быть такого ответа. Для хранителя девочки с удочкой нет ответа «не знаю», иначе девочка погибнет.             Нет, Одгунд не понимала, да и не нужно было ей понимать. Когда-нибудь боль от её разбитого сердца пройдёт, и она встретит того или ту, с кем будет счастлива.             «Не нужно тебе это, Одгунд, — с горечью думала Игтрауд, провожая её полными слёз глазами. — Выбери кого-нибудь попроще... Без тяжёлой стези и без обязательств перед девочкой с удочкой».             Через два дня после этой прекрасной ночи корабль попал в шторм, но выдержал. Это была серьёзная встряска для всех и тяжкое испытание на прочность. Одгунд проявила себя опытным и отважным командиром, которому экипаж доверял и которого уважал. Они справились, но Игтрауд сильно испугалась. Её каюту залило водой, погибли все её рисунки и первые наброски, черновики поэмы, но главное — она сама осталась на плаву. Стихия показала ей свою жестокую и страшную сторону, а не только звёздную красоту и покой ночного моря. Она показала Игтрауд, что пережили моряки во время битвы у мыса Гильгерн, когда их накрыло штормом...             После шторма моряки чинили снасти, латали повреждения — словом, шла работа. Припасы в трюме, к счастью, не затопило, и они остались с едой. А это — главное. Никто не погиб, никого не смыло за борт; все были взъерошенные, промокшие, но целые.             Одгунд сидела на шканцах в одной рубашке и брюках, босая, и грелась в лучах весеннего светила. Её промокшие сапоги сушились, кафтан и шляпа тоже. Когда Игтрауд подошла, та улыбнулась, а в глубине её глаз подрагивали озорные возбуждённые искорки.             — И так у нас тоже бывает, — усмехнулась она.             Игтрауд не могла не улыбнуться в ответ. Присев рядом, она прижалась к ней плечом, и это было как-то естественно, словно они всю жизнь провели плечом к плечу.             На палубе она встретила Лидлуса. Тот сразу спросил:             — Книжечка-то при тебе, госпожа? А то жаль, если словарик наш размочило...             Игтрауд только сейчас вспомнила о записной книжке. Пощупав карманы, она с облегчением нашла искомое. Книжка хранилась в мешочке из непромокаемой парусины, а потому записи остались целы. Они одновременно с облегчением выдохнули, а у Лидлуса вырвалось ругательство, которого ещё не было в словаре. Они с Игтрауд посмотрели друг на друга, подумав об одном и том же, а потом Лидлус, выбросив в сторону книжки указательный палец, сказал:             — Записывай!             Игтрауд уже искала карандаш. Он обнаружился в другом кармане, и она поспешила пополнить словарь, после чего они весело рассмеялись. А к ним уже спешил Юхельм:             — Госпожа! Пока шторм бушевал, я чего только не вспомнил! Для словарика твоего...             — Ну-ка, давай, — радостно обернулась к нему Игтрауд с книжечкой и карандашом наготове.             Послышался смех. Это госпожа капитан, стоя на шканцах в своём слегка растрёпанном после бури виде, смотрела на них и от души хохотала, и её белые клыки поблёскивали. Да, тут, пожалуй, было над чем повеселиться: все наброски и черновики Игтрауд были загублены водой, но зато словарь ругательств сохранился в лучшем виде! И то хлеб... Игтрауд присоединилась к смеху Одгунд, а Юхельм с Лидлусом вторили ей.             Плавание продлилось два месяца. За это время Игтрауд так сдружилась с командой, что её отпускали с сожалением. Её душа была переполнена морем, и оно просилось на бумагу. Но нужно было ещё переварить впечатления, уложить всё в голове и набросать примерный план будущей поэмы. Жаль, конечно, что черновики и рисунки не сохранились... Очень сокрушалась о них Игтрауд, а также занозой засела в её сердце печаль в глазах Одгунд, с которой та смотрела на неё, когда они прощались в порту.             — Ох, наконец-то! — восклицала госпожа Эльвингильд, когда они ехали в повозке домой — в их столичный дом, что стоял по соседству с особняком госпожи Аэльгерд. — Ты не представляешь себе, что я тут пережила, беспокоясь за тебя!             — Матушка, мне пошло на пользу это плавание, — сказала Игтрауд. — Оно было мне необходимо, поверь!             Собирать материал для поэмы Игтрауд было удобнее, живя в столице, где морское ведомство находилось под боком, а семейство госпожи Аэльгерд очень радовалось её возвращению. Когда Игтрауд разбирала вещи, родительнице попалась на глаза записная книжечка. Из любопытства открыв её, она начала читать... И брови её поползли вверх.             — «Хераупса тебе в глотку!» — с недоумением прочитала она. — «Отсоси у хераупса!» «Якорь тебе во все дыры триста тридцать три раза!» «Чтоб тебе в гальюн провалиться!» «Вонючий, как кишки морского головобрюха!» «В рот тебе мои грязные ноги!» «Чтоб тебе семенем хераупса захлебнуться!» — Воззрившись на Игтрауд, она потрясённо спросила: — Дорогая! Что это?! Это вот такого «опыта» для своей поэмы ты набиралась в этом плавании?!             — Э-э... — Игтрауд потянулась и выхватила книжечку у родительницы. — Матушка, это не то, что ты подумала.             — А что это, по-твоему? — уперев руки в бока, возмущённо воскликнула госпожа Эльвингильд.             — Морское устное народное творчество, — сказала Игтрауд. — Я вовсе не собираюсь использовать его в поэме, что ты! Просто... нужно было как-то подружиться с командой, вот я и придумала такую игру... Кто больше всех вспомнит крепких морских выражений!             Вечером Игтрауд снова перечитывала описание хода сражения. Теперь она многое понимала и видела иначе, но на строчке «Время смерти г-жи Аэльгерд — 18.05» снова не сдержала слёз.             На большом листе бумаги она рисовала кораблики: наветренный дивизион, подветренный дивизион... Флот Дамрад с «Победой» во главе. Вражеские кораблики она изобразила поменьше размером и закрасила чернилами другого цвета. Зачем ей это? Как это поможет словам, которые должны сложиться в строчки? Игтрауд пока не знала, но она смотрела на рисунок и видела море, паруса, звёздную бездну над головой... Это не просто нарисованные кораблики, это суда, на палубах которых лилась кровь, падали мёртвыми моряки. Их крошили в щепки ядра из сжатой хмари. Их паруса наполнял ветер. Их трепал шторм, они шли ко дну и разбивались о прибрежные скалы.             Ощутив внезапный холод, Игтрауд уже знала, что под окнами остановилась чёрная повозка с гербом. Но она не боялась, не пыталась спрятаться, ей хотелось посмотреть в родную звёздную бездну глаз. Дверца открылась, и Дамрад вышла из повозки — в чёрном кафтане военного покроя, белых брюках и чёрных сапогах. Белые перья на шляпе и белый шейный платок, белые перчатки. Владычица была равнодушна к ярким цветам в одежде и частенько выбирала такой беспроигрышный и элегантный вариант.             Бросив перчатки, шляпу и плащ вешалке одушевлённого дома, Дамрад устремилась наверх. Игтрауд сидела у стола, ощущая неизбежное учащение пульса и небольшую нехватку воздуха, но это стоило потерпеть, чтобы взглянуть в глаза волка.             — Родная... — Владычица сразу устремилась к Игтрауд, знаком разрешая ей не вставать в её присутствии. Подвинув стул и сев рядом, она взяла её руки в свои. — Я рада, что ты благополучно вернулась... Мне доложили, что «Повелитель ветров» потрепало штормом.             — Всё хорошо, государыня, — улыбнулась Игтрауд. — Немного промокли, а так — ничего страшного.             Владычица многозначительно вскинула бровь, усмехнулась уголком губ.             — Да ты у нас прямо опытным морским волком стала, милая!             — Скорее, волчонком, — не удержалась от смешка Игтрауд.             Чудесными и добрыми были мягкие глаза Одгунд, но они не могли сравниться с этой ласковой, горячо щекочущей, задумчиво-нежной бездной. Её страсть была пристальной, ненасытной, жгучей, подхватывающей в бережные, но крепкие объятия. Больше никто и никогда на свете так не смотрел на Игтрауд, как волк на хозяйку весеннего сада... Это был тот единственный взгляд, от которого хотелось и рыдать, и парить на крыльях странного, горьковато-пронзительного счастья.             «Ты прощаешь меня?» — спросил зверь.             «Мне нужно ещё немного времени», — ответила хозяйка сада.             Волк сдвинул брови и прикрыл глаза, а когда снова вскинул взгляд, в нём мерцала пронзительная и нежная горечь.             «Хорошо, — сказал он. — Я жду».             Дамрад поднялась и обошла стол так, чтобы было лучше видно рисунок с корабликами. Потом её заинтересовала книжечка, и она взяла её в руки. Игтрауд встрепенулась, но было слишком поздно.             — «Чтоб тебе семьсот саженей якорной цепи по заднице проехало!» — прочитала Владычица. — «Триста иглобрюхих клешнезадов тебе в дыру!» Милая, это ты так к поэме готовилась?             — О, триста якорей мне в печень! И ты туда же! — простонала Игтрауд, пытаясь дотянуться до книжечки.             Однако у Дамрад отнять что-либо было не так-то просто. Она, посмеиваясь, отводила в сторону руку с книжечкой и продолжала читать.             — «Чтоб к твоей заднице шестнадцать синеносых губошлёпов присосалось!» Ого, а вот это сильно: «Чтоб в тебя глубоководный краснозуб своей отрыжкой плюнул!»             — Дамрад, отдай!             Игтрауд пищала и тянулась за книжкой, а Владычица, прижимая её к себе одной рукой, во второй далеко отведённой руке держала злополучный словарь.             — Нет уж, нет уж, дай почитать сей любопытнейший сборник! — посмеивалась она. — Ого, какая сила, какая выразительность! «Сто тысяч придонных иглохвостов тебе в койку!»             — Дамрад! Чтоб тебя блинозадые брюхоглазы защекотали! Верни сейчас же, это моё! — пыхтела Игтрауд, пытаясь добраться до книжечки.             Блестя клыкастым оскалом, Владычица расхохоталась. Отдав наконец Игтрауд книжку, она прижала её к себе и ласково дохнула в губы:             — Родная, ты просто прелесть! Ты проделала потрясающую работу! Это надо выпустить отдельным изданием!             Книжечка упала на пол, а руки Игтрауд обняли Владычицу за шею. Хозяйка была ещё не готова впустить волка в свой сад, но его тропинки тосковали по шагам волчьих лап.             — Строительство памятника начнётся через месяц, — сказала Дамрад, задумчиво и нежно любуясь ею. Потом, глянув на рисунок на столе, коснулась корабля «Победа». — Он принёс победу... Но слишком высокой ценой.             Её пальцы зарывались кончиками в волосы Игтрауд, а мерцающая ласковая бездна окутывала печалью сердце. Они вместе думали о госпоже Аэльгерд — волк и хозяйка сада. Она была дорога им обоим, и это их объединяло общей болью. Волк всё же выпросил себе немного ласки, прильнув щекой к щеке хозяйки, и та не отстранилась, закрыла глаза и дышала в унисон с волком.             На следующий день Игтрауд принялась за дело. Общее представление о поэме в её голове уже давно было, она всё обдумала в плавании, но кое-что в процессе работы немного менялось. В обед заглянул господин Роогдрейм и пригласил на чашку шестичасового отвара тэи, и Игтрауд не могла отказаться. Она лишь тихо проговорила:             — Прошу, только не слойки с вареньем из плодов рубинового дерева.             Роогдрейм заморгал, тяжко вздохнул.             — Нет, госпожа Игтрауд... Конечно, нет. Нам и самим они теперь как ножом по сердцу.             Вечером Игтрауд зашла к соседям. Сердце снова сжалось: в доме всё осталось как при госпоже Аэльгерд, ничего не изменилось, только её самой больше не было. Но Игтрауд не могла отделаться от чувства, будто она вот-вот войдёт.             — Можно мне посидеть в её кабинете? — попросила она после отвара с выпечкой.             — Да, дорогая госпожа Игтрауд, конечно, — ответил Роогдрейм. — Пожалуйста, сколько угодно! Да хоть живи в нём, мы только рады тебе будем!             Игтрауд опустилась в своё кресло. Она называла его своим, потому что обычно сидела в нём, когда они согласовывали правки. А место хозяйки дома было за письменным столом с ящиками, с прекрасным позолоченным письменным прибором и светильником с зелёным абажуром. Сейчас чернильница была пуста, чистое перо стояло в подставке... Больше никогда госпожа Аэльгерд не возьмёт его в руки, не поднесёт к бумаге и не напишет уже ни слова.             Написать должна она, Игтрауд. Написать так, чтоб все почувствовали дух госпожи Аэльгерд в этих строчках, её живое присутствие.             Игтрауд казалось кощунственным сесть на место госпожи Аэльгерд, поэтому она пристроилась с другой стороны стола, наполнила чернильницу из пузырька, взяла лист бумаги и обмакнула перо.             Когда господин Роогдрейм вошёл, она спала на диванчике, а на столе лежали несколько исписанных стихотворными строчками листков. Вдовец хозяйки дома принялся читать, и временами его веки начинали часто моргать. Он смахивал с них пальцами что-то невидимое и читал дальше. Закончив, он аккуратно положил листки на место, а Игтрауд укрыл пледом.             С этого дня так и повелось: писать Игтрауд приходила в кабинет госпожи Аэльгерд. Она никогда не занимала место хозяйки, придвигала своё кресло к другой стороне стола и работала. Роогдрейм всегда приносил ей чашку отвара тэи и какую-нибудь выпечку. А однажды, задремав на диванчике, Игтрауд сквозь ресницы увидела знакомую фигуру за столом, которая читала её листки. Она хотела вскочить, кинуться, обнять, но ею овладела странная скованность, невозможность двинуть и пальцем, лишь в душе гремело эхо пронзительной и нежной боли, эхо любви и тоски. Фигура поднялась, поправила Игтрауд плед и нежно шепнула:             — Отдыхай, моё милое дитя... Это тяжёлый труд.             Голос даже не ушами воспринимался, а звучал в голове, отдаваясь мелодичным эхом перезвона колокольчиков. Игтрауд так и не смогла пошевелиться, её придавило тяжестью, словно она лежала на дне под огромной толщей воды. Лишь касание кого-то любящего она ощущала всей своей трепещущей душой, легчайшее и нежное касание, от которого светлые слёзы проступали на глазах, а сердце окутывала тёплая солёная дымка.             Строительство памятника шло. Игтрауд пока не находила в себе душевных сил посмотреть на его возведение, а вскоре и телесные силы начали её подводить. Она работала очень напряжённо по двенадцать-пятнадцать часов в сутки, причём лишь треть этого времени уходила собственно на написание стихотворных строчек. Прочее время она работала душой. Это были даже не раздумья, не поиск слов и рифм, а погружение в какое-то другое пространство — в пространство той битвы. Всматриваясь в собственноручно нарисованную схему боя, Игтрауд бестелесным призраком летала над сражающимися кораблями, она узнавала их не по надписям, а просто душой — просто знала, кто из них кто. Она чувствовала моряков — их усталость, их напряжение, их отчаяние, их ужас и боль. Она ощущала их смерти и страшно содрогалась от каждой. Она умирала каждый раз вместе с ними. Тысячи смертей она пережила, ощутила сердцем.             И оно от душевного перенапряжения работало с перегрузкой, а также стало чувствительным, как открытая рана. Это было даже хуже, чем в самые тяжёлые времена её болезни, пульс учащался просто от малейшего кашля. Игтрауд не могла дойти до купальной комнаты, едва ли не потеряв по дороге сознание. Она стала работать лёжа, пристроив на согнутых в коленях ногах планшетку.             Семейство госпожи Аэльгерд очень беспокоилось о её самочувствии. Господин Роогдрейм заглядывал каждый день, сидел у её постели, и они беседовали минут тридцать-сорок, а порой и час. Новый врач, госпожа Брингард, настаивала на сокращении продолжительности работы, а то и вовсе на перерыве и отдыхе. Если немного сократить рабочие часы Игтрауд ещё соглашалась, то о перерыве и думать не желала.             — Госпожа Игтрауд, родная ты наша, — уговаривал Роогдрейм. — Ну, пожалей ты себя! Если ты своё здоровье загубишь, кому от этого хорошо будет? И госпожа Аэльгерд, да пребудет её душа в мире и покое, такому не обрадовалась бы...             — Всё будет хорошо, дядюшка Роогдрейм, — отвечала Игтрауд ласково, полулёжа на подложенных под спину подушках. — Я должна сделать это, чего бы мне это ни стоило.             Вдовец только вздыхал и качал головой. А Игтрауд про себя молилась: «Госпожа Аэльгерд! Помоги мне, дай мне сил это сделать!» Она верила, что та где-то рядом, не оставляет её, и порой ей чудилось, будто незримая ласковая рука, сотканная из прохладного воздуха, касается её лба на грани между сном и явью. Она засыпала со светлыми слезами на глазах и с улыбкой, страдальческой и вдохновенной одновременно, а душа госпожи Аэльгерд баюкала её душу в своих объятиях. Сладко было Игтрауд так засыпать — с чувством, что она исполняет свой долг, а на слабость было уже наплевать.             Она больше не могла дойти до купальной комнаты: когда Игтрауд пыталась подняться с постели, обезумевшее сердце начинало биться так, что уже через минуту в её глазах темнело, а на голову наплывал жужжащий колпак дурноты. Роогдрейм, сокрушённо вздыхая над ней, предложил:             — Госпожа Игтрауд, деточка... Перебирайся к нам, ты не можешь одна. Или давай маменьке напишем, пусть приедет!             Госпожа Эльвингильд не любила жить в столице, под боком у Дамрад, она питала неприязнь даже к этому дому, когда-то купленному Владычицей для них с Игтрауд. После возвращения дочери из плавания она погостила здесь неделю и уехала к себе в поместье. А потом от неё пришло радостное известие: у Игтрауд скоро будет младшая сестрица. Батюшка Гвентольф так соскучился по супруге, так хотел, чтобы она подольше дома пожила без отлучек, что уговорил её на дитя. Возраст госпожи Эльвингильд считался более чем зрелым, в такую пору уже внуками обзаводились, но здоровье и телесные силы ещё вполне позволяли ей иметь детей. Она в письме попросила Роогдрейма внимательно приглядывать за Игтрауд, на что тот, конечно же, ответил согласием и самым горячим обещанием заботиться о ней и по-соседски, и по-дружески. Да что там по-дружески! Игтрауд для них была уже членом семьи. Госпожа Аэльгерд относилась к ней, как к родной дочери, как к ещё одной своей дорогой девочке, и у семейства не было причин относиться к ней иначе, заверил он госпожу Эльвингильд в ответном письме.             — Дорогой дядюшка Роогдрейм, ты думаешь, что моя беременная матушка станет таскать меня на руках до купальной комнаты? — вздохнула Игтрауд. — Придётся мне, видимо, всё-таки переселиться к вам, хоть и не хотелось бы вас обременять такими заботами...             — Что ты, что ты, деточка! Что ты, родная наша, какое же это обременение?! — с жаром воскликнул вдовец. — Ты нам как член семьи, нам только в радость заботиться о тебе!             Чаще он сам относил Игтрауд в купальную комнату на руках, а иногда это делала младшая дочь Дугвен. Игтрауд сажали на низенький детский стульчик, установленный в купели, а мылась она уже сама. Выпустив воду и завернувшись в полотенце, она звала кого-нибудь, и её относили в её комнату. О своём недомогании родительнице она не писала и Роогдрейма просила не писать, дабы не огорчать и не беспокоить матушку в её положении. Госпожа врач была у них частой гостьей; она прописывала Игтрауд укрепляющие средства и по-прежнему настаивала на отдыхе. Что Игтрауд могла ответить?             — Я бы рада, госпожа Брингард, но строительство памятника идёт быстрыми темпами. Я обещала закончить работу к его открытию, и я сдержу обещание.             Пьедестал и колонна были уже готовы, сейчас шло изготовление самой статуи, а также четырёх барельефов, изображавших победы госпожи Аэльгерд. Но на самом деле Игтрауд должна была сдать поэму раньше открытия памятника, поскольку требовалось ещё подготовить её к печати и напечатать. Не следовало забывать и о возможных правках, если Дамрад и её советниц по делам искусства что-то не устроит, и придётся переделывать. А точного срока не было, памятник могли закончить как раньше предполагаемой даты, так и позже. Эти обстоятельства, конечно, не добавляли Игтрауд спокойствия, а когда она нервничала, ей становилось хуже. Иногда бывали дни, когда она не могла работать совсем или работала очень мало. Она называла их с горьковатой усмешкой выходными.             В один из таких выходных её посетила Дамрад. Роогдрейм, конечно же, доложил Владычице в письме о неудовлетворительном самочувствии Игтрауд, но та не спешила навещать её. Волк знал, что сердцу хозяйки сада тяжело даются их встречи. Как Игтрауд не хватало хотя бы пары ласковых слов в письме! Но Дамрад никогда не писала нежностей в письмах — по своему обыкновению. Игтрауд всё же получила от неё несколько записок, скупых и сдержанных, однако их давний «шифр любви» в них неизменно присутствовал. Обнюхивая листок, Игтрауд улыбалась: она улавливала знакомый запах. Приложившись губами к месту поцелуя, она закрывала глаза и роняла слезинку.             Ощутив себя в сдавливающих тисках холода, Игтрауд поняла: Владычица здесь. Её волк здесь, идёт к ней, и она приготовилась терпеть ухудшение самочувствия. Её измученное сердце колотилось так, будто она не лежала в постели, а быстро бежала.             Дамрад, застыв на пороге комнаты, несколько мгновений обнимала загнанное сердце печальной нежностью бездны, прикосновением морского звёздного покоя и лёгким, бережным дыханием всезнания. Не страсть была в её глазах, уже нет. Это было преклонение, обожествление и безграничная нежная боль.             — Я ненадолго, родная, — проронила она глуховато, не сводя с Игтрауд пристального взора. — Тебе только хуже от моего присутствия, поэтому не стану тебя мучить. Я знаю, всё знаю, детка. Знаю, какой ценой тебе это даётся, и боготворю тебя за это.             Опустившись рядом с кроватью на колени, Дамрад долго покрывала поцелуями руки Игтрауд, прижимала к губам её пальцы, на которых остались пятнышки от чернил.             — Я постараюсь закончить чуть раньше, — от сумасшедшего сердцебиения чувствуя себя на грани обморока, прошептала Игтрауд. — Ты должна ознакомиться с текстом, одобрить... Если что-то нужно будет поправить, я поправлю.             Дамрад вжалась в её руку губами, закрыв глаза.             — Не надо никаких правок, всё будет принято сразу, милая. Я знаю, что ты всё сделаешь так, как надо. Ни мгновения не сомневаюсь.             Её рука легла на грудь Игтрауд, глаза затуманились седой дымкой печали. Губы шевельнулись, и с них слетел шёпот:             — Самое драгоценное на свете сердце... Прошу тебя, живи. Держись. Скоро всё закончится, и я отпущу тебя. Больше никогда не потревожу, только живи. Будь в этом мире, пусть и далеко от меня. Просто будь.             Чтобы не видеть слёз Игтрауд, Дамрад поднялась и быстро вышла, а та ещё долго лежала, мучительно содрогаясь от сиплых, еле слышных рыданий. Даже такие тихие всхлипы были слишком сильны для её слабой груди, и Роогдрейм дал Игтрауд двойную дозу успокоительного.             На следующий день она снова взялась за работу и писала в дальнейшем без перерывов и «выходных». Когда перо падало из её ослабевших пальцев, голова клонилась, а глаза закрывались, Роогдрейм бережно убирал исписанные листки и письменные принадлежности прочь, поправлял ей одеяло и целовал в лоб.             Она ела крайне мало и сильно исхудала. Роогдрейм сильно беспокоился из-за этого и старался её кормить, но Игтрауд как будто уже принадлежала другому миру. Её тело таяло, оставалась только душа, которая трудилась не покладая крыльев.             У неё не было сил даже перечитать всё написанное, когда она поставила последнюю точку. Она прошептала лишь:             — Отошлите это Дамрад...             Роогдрейм самым тщательным образом собрал все листки, не забыв ни одного. Они были заботливо пронумерованы Игтрауд, и ему было достаточно легко сложить всё в нужном порядке и ничего не упустить. Это был чистовик, но и в нём было немного исправлений. Вытирая слёзы, Роогдрейм просмотрел всё ещё раз и убедился, что ничего не забыто, всё сложено страничка к страничке. Ещё не хватало что-то оставить! На всякий случай он осмотрел всю комнату: не завалялось ли чего, не упал ли какой-то листок под кровать. Даже кабинет покойной супруги проверил... Нет, всё было в порядке.             Почтой столь драгоценное произведение вдовец отправлять не стал — написал Владычице записку, в которой сообщил о готовности текста. В тот же день за поэмой прибыл помощник по особым поручениям по имени Вук — в строгой чёрной одежде и очень пригожий собою, голубоглазый и светловолосый. Однако красота его была пронзительно-холодной, мурашки бежали от неё по коже. Приняв папку из рук Роогдрейма, посланник поклонился.             — Благодарю, господин Роогдрейм. Государыня также справляется о самочувствии госпожи Игтрауд.             Вдовец вздохнул, смахнул что-то с глаз. Вид у него был печальный и поникший.             — Если честно, дела совсем плохи, сударь. Она вконец истаяла, тень от неё одна осталась. Непонятно, в чём ещё душа держится. Если желаешь, убедись сам...             Но Вук с поклоном удалился, не став тревожить Игтрауд своим посещением.             Игтрауд отдыхала. Убаюканная успокоительным, она проспала до утра, а когда около шести часов её глаза открылись, первой мыслью было: работать... Её исхудавшая бледная рука пошарила по одеялу, но не нашла ни планшетки, ни письменного прибора.             Она закончила... Больше не нужно работать. Она сделала это. Это было странное чувство пустоты и беспокойства, как будто что-то ещё надо доделать, внести ещё какие-то правки, сделать текст лучше, но править было уже нечего. Работа уже находилась у Владычицы.             Неужели она сделала это? Неужели дописала... Ей не верилось. Не верилось ей и в то, что труд взял от неё так много, а оставил так мало. Она приподняла свою руку — тонкую, с бледной кожей и проступающими голубыми жилками.             Да, она сделала это. Поэма ещё жила в её душе, не отделилась от неё, их соединяла пуповина, но папки с листками уже не было, и от этого хотелось плакать, как будто у неё забрали её дитя. Она вынашивала его в муках — и теперь его нет.             Понемногу это чувство проходило. Игтрауд подняла голову от подушки, но долго так не просидела: ей было трудно, сердце начинало колотиться и от этого. Ей думалось: неужели всё? Неужели она на пороге смерти? Неужели она отдала поэме все свои жизненные силы? Но не было ни страха, ни сожаления, она пребывала в каком-то светлом, грустноватом покое и ждала того, чему суждено было свершиться. Умрёт так умрёт, выживет так выживет. Она лежала тихая и умиротворённая, уже неземная, и очертания её тела едва проступали под одеялом — так мало от неё осталось.             Но ей суждено было жить.             Роогдрейм принёс ей записку от Дамрад. Та писала, что поэма принята, никаких правок не требуется, и в ближайшем времени сей выдающийся труд будет опубликован отдельной книжкой. Поэма насчитывала около ста рукописных страниц, в печатном виде это будет немного меньше.             Игтрауд удивилась: Дамрад так быстро прочитала? Впрочем, что тут удивительного? Читала она действительно очень быстро, но ведь были ещё советницы по делам искусства, которым тоже требовалось ознакомиться с текстом...             Но на самом деле прошло трое суток, Игтрауд просто потеряла чувство времени в своём умиротворении и состоянии покоя, очень похожего на предсмертный. Её выстраданное, выношенное дитя покинуло её, она была опустошена и в этой опустошённости витала где-то между сном и явью.             Врач вышла от Игтрауд.             — Каково её состояние? — шёпотом спросил Роогдрейм за дверью.             — Критическое, — тихо ответила госпожа Брингард. — Я бы посоветовала вам готовиться к худшему. Её сердце может не выдержать в любой миг.             Игтрауд казалось, что говорят не о ней, а о ком-то другом. Она ничего не страшилась, ни о чём не беспокоилась, ей было лишь жалко бедного Роогдрейма, который так переживал, так боялся за её жизнь. Он потерял горячо любимую и почитаемую супругу, а теперь мог потерять и Игтрауд. Бедняга! Ей так хотелось его обнять и успокоить... Отставной адмирал держался стойко, но его сердце внутри рвалось в клочья.             Игтрауд не считала дней, они слились в один сплошной бесконечный день с небольшими перерывами на сон, которого она совсем не помнила. Она как будто на миг выпадала из действительности. Врач велела кормить её только жидкой пищей — малыми порциями, но часто. И никаких волнений! В сторону Игтрауд сейчас даже дышать было нельзя.             Бедняга Роогдрейм даже не знал, стоило ли сообщать ей о том, что открытие памятника состоялось... Событие было значительное, да и всё, что касалось госпожи Аэльгерд, Игтрауд принимала близко к своему измученному, еле бьющемуся сердцу. Ведь оно могло разволноваться и от радости, а значит, и от хороших новостей её следовало ограждать. Он был в замешательстве. Он был готов пылинки с неё сдувать, если эти пылинки могли стать причиной её волнения.             Каменная госпожа Аэльгерд стояла на вершине колонны, опираясь на саблю, пьедестал украшали барельефы с изображением её побед; её пересечённое повязкой лицо было обращено к зданию морского ведомства, а пустой рукав был прицеплен к мундиру спереди, как и при жизни. Место, где стояла колонна, по повелению Владычицы теперь называлось Гильгернской площадью — в память о битве. Роогдрейм, конечно, присутствовал на открытии памятника, да и всё остальное семейство тоже; с Игтрауд в это время осталась госпожа Брингард.             Но Игтрауд сама вспомнила о памятнике и спустя несколько дней после уже свершившегося события спросила о нём. Роогдрейм со смущённой и растерянной улыбкой был вынужден сообщить, что всё в порядке, открытие памятника благополучно состоялось.             — Но почему мне никто не сказал? — с проступившими на глазах слезами пробормотала Игтрауд.             Роогдрейм покрыл её руки поцелуями и зашептал:             — Тише, тише, деточка, тише... Тебе нельзя волноваться, вот мы и не беспокоили тебя никакими новостями. Ну-ну-ну... Успокойся, родная ты наша, тебе нельзя! Нельзя плакать! — И бросил встревоженный взгляд на врача: — Госпожа Брингард, ну сделай же что-нибудь!             Игтрауд дали успокоительное, и она, всхлипывая, понемногу задремала. Роогдрейм, бродя по гостиной, то и дело воздевал к потолку руки с чашкой отвара тэи:             — Ну что же я должен был делать, если ей совсем ничего нельзя? Ни огорчаться, ни радоваться!             — Батюшка, мне кажется, ты немного перегибаешь с ограждением Игтрауд от всего на свете, — заметила Дугвен.             Роогдрейм остановил свои шаги по комнате и уставился на неё.             — Дорогая! Как ты не понимаешь? Её сердце должно находиться в состоянии покоя! По-ко-я! Никаких перегрузок! Совсем никаких! Иначе — смерть! Госпожа врач так и сказала. Мы не можем потерять её!             Но волнующие события всё-таки ожидали Игтрауд. Спустя пару дней снова явился Вук, который доставил ей письмо от Дамрад. Роогдрейм едва не разрыдался.             — Сударь, умоляю! Ей нельзя волноваться! — застонал он.             — Государыня об этом знает, — учтиво, терпеливо и спокойно ответил посланник. — Разумеется, ничего плохого и страшного она в своём письме не могла написать.             — Но ей даже радоваться нельзя, её сердце и этого не выдержит! — не унимался Роогдрейм.             — Всё будет хорошо, не нужно бояться, — мягко ответил Вук.             Он всё-таки прошёл в спальню к Игтрауд, с поклоном представился и вручил письмо. У неё дрожали пальцы, и он помог ей вскрыть конверт. Роогдрейм грыз ногти за дверью и заглядывал, потому что ему непременно нужно было проследить, всё ли в порядке. Увидев дрожь пальцев Игтрауд, он взвыл:             — Господин Вук, ну что ты делаешь?! Она уже волнуется! Я же говорил!!!             — Всё будет хорошо, — невозмутимо повторил посланник.             Он бережно извлёк письмо из конверта и отдал Игтрауд, после чего немедленно отошёл к окну и повернулся к ней спиной, дабы показать, что уважает и чтит её право прочесть послание государыни без чужих глаз. Письмо он достал из чёрной кожаной папки, в которой были ещё какие-то бумаги.                          «Милая моя Игтрауд, родная моя девочка, единственное моё счастье...             То, что ты сделала — подвиг, и не менее великий, чем битва, выигранная госпожой Аэльгерд. Я недостойна целовать даже землю у твоих ног за это. О том, чтобы ты присутствовала на открытии памятника, и речи не шло, прости нас за это. Мы берегли твою хрупкую и драгоценную жизнь. Я не могу прийти к тебе, твоё сердечко не выдержит этой встречи. Я даже письмом этим рискую тебя потревожить, но совсем промолчать не могу, не в силах. Завтра к тебе придут офицеры флота, участники битвы. Они доставят тебе кое-что, чего ты, без сомнения, заслуживаешь. Прошу, приготовься к встрече, она может взволновать тебя, поэтому заранее прими лекарства. Жизнь твоего самого драгоценного на свете сердечка — превыше всего. Я на коленях, целую твою волшебную руку, водившую вдохновенным пером. Это последнее моё письмо к тебе. Я отпускаю тебя, не имею больше права терзать тебя и испытывать на прочность, моё хрупкое сокровище. Дальше твой волк пойдёт по своему пути один. Он выдержит, не бойся. Он сделает всё, чтобы твой весенний сад был в безопасности. Я знаю, что ты будешь плакать, читая это, и бесполезно даже умолять тебя... Но я всё-таки прошу: не плачь. Так нужно. Ради твоей жизни. Твоя Дамрад. Твоя всегда и вечно, чего бы обо мне ни говорили».                          Слёзы катились по щекам беззвучно, без всхлипов, а сердце с каждым ударом отзывалось тупой болью. Оно билось неровно, спотыкалось и замирало, потом делало несколько быстрых толчков. Нежная, печальная бездна, струясь из строк письма, бережно баюкала его в объятиях.             — Госпожа, — мягко нарушил тишину Вук. — У меня особое распоряжение государыни... Письмо после прочтения тобою нужно уничтожить. Прости, таков приказ.             Таков был пунктик Дамрад — не писать ничего «лишнего», не доверять бумаге тайн своего сердца. Этим письмом она нарушила своё обыкновение, сделала единственное исключение. Игтрауд безропотно отдала листок и только спустя мгновение поняла, что забыла проверить, есть ли там поцелуй. Она со слезами потянулась за ним, но Вук уже бросил его в камин. Огонь жадно обнял письмо своими безжалостными языками и в мгновение ока превратил в колышущийся и хрупкий, тонкий кусочек чёрного вещества. Последний поцелуй волка сгорел, не коснувшись губ хозяйки сада, и она упала на подушку, бессильно и беззвучно роняя слёзы.             Вокруг неё захлопотали, снова влили в неё успокоительное. Ей было уже всё равно... Волк ушёл без неё по своему пути, а она даже его последний поцелуй не поймала. Он ушёл, и стало пусто, тихо и беспросветно. Она щупала рукой одеяло, словно пытаясь там найти смысл своего дальнейшего существования, но ответом ей была лишь пустота.             Вокруг неё ходили на цыпочках и разговаривали шёпотом. Она не понимала, зачем её берегут, для чего пытаются сохранить её жизнь, ведь она уже бессмысленна. На ночь ей снова дали успокоительное, чтобы спасительный сон взял её в свои ласковые утешительные объятия, но спала она всё равно плохо, урывками.             Крепко уснула Игтрауд только под утро, но в шесть часов её с тысячей извинений разбудил Роогдрейм. В семь тридцать к ней должны прийти господа офицеры, поэтому надо успеть позавтракать, принять лекарство и привести себя в порядок. На завтрак ей дали чашку мясного бульона, несколько жидких желтков от яиц всмятку и отвар тэи со сливками, лекарство она получила в полуторной дозе, а Дугвен уложила ей волосы. Поверх ночной рубашки Игтрауд одели в домашний кафтанчик, под спину подложили подушки, да и под голову тоже, чтобы она не утруждала себя и не напрягалась.             Ровно в семь тридцать, минута в минуту, явились морские офицеры. Роогдрейм впустил их и по дороге к комнате Игтрауд вполголоса наставлял:             — Умоляю, господа, осторожно! Она очень слаба! Постарайтесь по возможности не утомлять её. Это опасно для её жизни!             Они вошли и остановились в почтительной позе, щёлкнув каблуками. Заговорил светловолосый и сероглазый капитан, обладатель тёмных бровей и ямочки на подбородке. Он ещё не приблизился к среднему возрасту, носил небольшие аккуратные бакенбарды, а взгляд его светлых, красивых глаз был пронзителен и прям.             — Корком А́рнуг, — представился он. — Командующий флагманским кораблём «Победа Владычицы». Мы с тобой уже встречались, госпожа.             Он был великолепен — строен, могуч, под стать своему флагману с белоснежными парусами и тремя палубами для стрелков ядрами из хмари. Таких стрелков на «Победе» насчитывалось сто четыре. С этим капитаном Игтрауд разговаривала, когда собирала материал для поэмы. В их самую первую встречу она даже оробела перед ним, его красивые и ясные глаза с тёмными ресницами показались ей непроницаемо-морозными. Он тогда был безупречен и учтив, но холоден как лёд, и в то же время его мужественной красотой невозможно было не залюбоваться. Игтрауд очень боялась с ним заговорить и начала свою беседу с другим капитаном, который также пришёл на эту встречу: тот был попроще, не такой неприступный. Арнуг молча слушал их беседу, и Игтрауд даже смотреть в его сторону не решалась. А когда настала-таки пора обратиться и к нему, просто застыла в ступоре, не зная, как к нему подступиться, как разбить этот лёд. Он спокойно и холодно ждал, когда она заговорит, и ей подумалось, что он, быть может, шёл на эту встречу не слишком-то охотно. Ему велели прийти и ответить на вопросы какой-то поэтессы, тем самым снова разворошив в своей душе эту горькую и кровавую боль... Он совсем не знал Игтрауд, видел её впервые, и она, возможно, показалась ему... легкомысленной, что ли? Но её спасло то, что она вдруг снова подумала о госпоже Аэльгерд, и на её глазах выступили искренние слёзы. Они хлынули по её щекам, боль поднялась вихрем и в её душе, и у неё долго не получалось успокоиться. Первый капитан растерялся, не зная, что сказать, а в суровом лице Арнуга что-то дрогнуло. Перед ним была не просто поэтесса, которой заказали поэму о битве, а близкий друг госпожи Аэльгерд. Первый капитан смотрел на её слёзы с недоумением, а Арнуг сразу понял, о ком они. Ледяная глыба? Лишь внешнее впечатление. Сердце у него оказалось чуткое, и слёзы Игтрауд, упав в него, растопили лёд. Он подал ей платок и стакан воды, после чего сказал мягко: «Госпожа, не волнуйся... Всё хорошо. Прошу, не бойся. Спрашивай, я расскажу всё, что видел и знаю». Игтрауд улыбнулась с мокрыми глазами, и его взгляд потеплел. После беседы он поцеловал ей руку и сказал, что будет ждать выхода этого труда в свет, и Игтрауд подумалось, что такие суровые глаза — глаза требовательного читателя, перед таким уж точно нельзя сплоховать. Он будет беспощаден, если она напишет плохо. Сейчас она всматривалась в них и пыталась понять, прочесть в них его оценку. Плохо она написала или хорошо?             — Рада снова увидеть тебя, господин Арнуг, — улыбнулась Игтрауд. — Насколько я помню, ты выразил желание прочесть эту поэму... Прочёл ли ты её? И как ты её находишь?             С их последней встречи прошло довольно много времени, во внешности Игтрауд произошли сильные и печальные изменения, и капитан первые несколько мгновений вглядывался в неё, сомневаясь, она ли перед ним. Увы, это была она. В его глазах отразилось горестное недоумение, а в следующий миг он, опустившись на колено и прильнув губами к её руке, сказал:             — Это лучшее, что я читал в своей жизни. Так мог написать только тот, кто был там. Я не знаю, госпожа, как тебе это удалось, но это самые достойные на свете строки... Госпожа Аэльгерд — там, в них.             Он замолчал, не находя слов. Вместо них он ещё раз поцеловал её руку, после чего вынул из-за пазухи экземпляр книги. Она вышла довольно тонкой, но имела твёрдый переплёт и роскошное золотое тиснение. Бумага была высшего качества. На переплёте золотился строгими, но красивыми буквами заголовок поэмы: «Сто тысяч раз».             — Госпожа, не могла бы ты надписать её для меня? — попросил Арнуг.             Вездесущий и везде сующий свой нос Роогдрейм уже протискивался между офицерами с письменным прибором.             — Один момент, господа, один момент! Вот, возьми, дорогая...             — Благодарю, дядюшка, — улыбнулась ему Игтрауд, беря перо.             Она написала на форзаце: «Господину Арнугу от Игтрауд. С уважением и благодарностью за помощь в создании этой поэмы».             — Благодарю, госпожа, — просиял он глазами. Губы его оставались суровы.             Точно так же поступили и прочие офицеры. У них тоже были с собой экземпляры книги; подходя, они называли свои имена, Игтрауд оставляла ту же надпись, а они галантно целовали её руку в знак признательности. Один дополнительный экземпляр Арнуг вручил Игтрауд: должен же автор иметь свой труд в напечатанном виде!             Но они пришли не для того, чтобы вручить Игтрауд её же собственную поэму. Вернее, не только её. Арнуг открыл деревянную шкатулочку, и с бархатной синей подложки в глаза Игтрауд сверкнул орден бриллиантовой звезды с ленточкой цветов морского флага Длани. К нему прилагалась грамота, которая гласила: «Высшая награда, орден бриллиантовой звезды. Вручён госпоже Игтрауд за выдающиеся заслуги перед государством и морским флотом». И подпись Владычицы Дамрад.             Все офицеры, находившиеся в этой комнате, носили этот орден: им пожаловали его за эту битву. Суровые глаза Арнуга стали тёплыми, когда он вручал шкатулочку Игтрауд.             — Госпожа... За то, КАК ты написала о нашей незабвенной главнокомандующей, ты навсегда в наших сердцах. Ты — наша.             Грудь Игтрауд снова наполнилась теплом, сердце ощутило прикосновение кого-то любящего, и слёзы ручьями хлынули из её глаз. Нарушая торжественность момента, к ней тут же подскочил Роогдрейм и принялся бережно вытирать их платочком, да ещё заодно и нос ей вытер.             — Тише, тише, деточка, — зашептал он. — Тебе нельзя!             — Дядюшка, — укоризненно простонала Игтрауд.             — Всё-всё-всё, ухожу, ухожу, ухожу! — И Роогдрейм со своим платочком торопливо отошёл в сторонку.             Он и сам расчувствовался, и платочек в следующий миг понадобился уже ему. Арнуг хотел что-то сказать, но его слова были прерваны звуком сморкания — негромким и деликатным, но всё же достаточно неуместным.             — Дядюшка! — опять простонала Игтрауд.             — Всё-всё-всё, я пошёл, — прогнусавил Роогдрейм, моргая мокрыми глазами и зажимая себе нос платком.             Протиснувшись мимо офицеров, он исчез за дверью, но совсем не ушёл: стоял там, подсматривая в щёлочку, шмыгая носом и вытирая глаза. Когда Игтрауд осталась наедине со своими гостями, Арнуг помолчал мгновение, а потом проговорил:             — Прости, госпожа, я даже забыл, что хотел сказать.             Они с Игтрауд посмотрели друг на друга и засмеялись: дядюшка, конечно, здорово разбавил торжественную атмосферу вручения ордена своей суетой. Взяв руку Игтрауд в свои, Арнуг хотел её крепко пожать, но воздержался, видя её хрупкость. Так и держал — легонько и бережно.             — Госпожа Игтрауд... Для меня честь быть знакомым с тобой, — произнёс он. — Я горжусь этим знакомством. Прошу, поправляйся. Мы все желаем тебе скорейшего выздоровления.             — Благодарю, господин Арнуг, — улыбнулась Игтрауд.             Улыбка на её измождённом лице выглядела душераздирающей, но глаза сияли ласковым светом, и во взгляде капитана отразилась задумчивая нежность с оттенком острого сострадания и заботы. И ещё... нечто особенное, но затаённое глубоко в сердце. Он поцеловал обе её руки.             — Госпожа, ты не возражаешь, если я буду иногда справляться о твоём здоровье? — спросил он.             Из-за двери снова послышался звук сморкания, хлюпанья и вытирания носа. Игтрауд закатила глаза и испустила вздох.             — Дядюшка!             — Ушёл, ушёл, ушёл! — ответил голос Роогдрейма из-за двери.             Когда его шаги удалились, Игтрауд справилась с улыбкой, которая так и распускалась на её лице от дядюшкиной несуразности.             — Разумеется, не против, — ответила она Арнугу всё с тем же сиянием в глазах.             Офицеры попрощались и ушли. Проводив их, Роогдрейм опять засуетился вокруг Игтрауд, и она, дабы прекратить это, обняла его и поцеловала в обе щеки.             — Дядюшка, не волнуйся... Я в полном порядке.             — Ох, дорогая, — проговорил тот, любуясь орденом в раскрытой шкатулочке. — Ты заслужила эту награду, даже не сомневайся! Я горжусь тобой, дитя моё! И госпожа Аэльгерд тоже... гордилась бы.             — Она здесь, с нами, я чувствую, — шёпотом сказала Игтрауд, приложив руку к сердцу, по-прежнему окутанному теплом и любовью.             Дядюшке снова срочно понадобился платочек. В последнее время он стал очень сентиментален.             После такой волнующей встречи Игтрауд требовался отдых. Шкатулочка с орденом и книга лежали рядом с ней, и она поглаживала исхудавшими пальцами то россыпи бриллиантов на звезде, то золотое тиснение на обложке. Ей захотелось увидеть свои строки напечатанными, и она открыла книгу. На форзаце была надпись, сделанная рукой Владычицы: «Госпоже Игтрауд, героине Гильгернской битвы. Её душа и сердце участвовали в ней наравне с теми, кто сражался. Дамрад».             Сердце хозяйки сада ёкнуло и споткнулось, отозвалось болью. Пронзительная, душераздирающая, светлая до слёз догадка осенила её, и она нащупала обонянием и губами заветное местечко для «шифра любви». Не стоило огорчаться из-за сожжённого письма: поцелуй волка всё-таки дошёл до неё, тот позаботился об этом самым предупредительным и нежным образом.             Весь остаток дня Игтрауд перечитывала свою поэму, напечатанную на самой лучшей бумаге. Собственные строчки казались ей написанными кем-то другим, и она погружалась в текст так, словно впервые его видела. Арнуг сказал: «Так мог написать только тот, кто был там». Значит, ей удалось... Значит, не зря она терзала душу, умирала тысячи раз, обнимала паруса кораблей незримыми крыльями. Не зря износила, истрепала своё сердце так, что оно уже почти отказывалось служить ей. Не ради Дамрад и побед Длани она это сделала, а ради госпожи Аэльгерд, любимой и незабвенной.             Вечером дядюшка Роогдрейм предложил переложить орден и книгу на столик у кровати, чтобы Игтрауд было удобнее спать, но та попросила их оставить. Даже поворот на бок дался ей ценой мгновенно участившегося пульса, и она долго успокаивалась, загнанно дыша. Её рука легла, обнимая шкатулку и книгу, ресницы сомкнулись...             А когда они распахнулись, Игтрауд обнаружила себя на огромной пристани. Море простиралось мерцающей далью, над головой раскинулась звёздная бесконечность, и всё пространство серебристо переливалось. Исполинский, мягко сияющий корабль с белоснежными парусами возвышался захватывающей дух громадой: таких судов Игтрауд никогда не видела! На нём могли разместиться двадцать, а то и тридцать обычных экипажей. Корабль и был заполнен моряками; сияние испускали не только паруса, но и сами фигуры тех, кто на нём находился. А на пристани перед Игтрауд стояла госпожа Аэльгерд в своём мундире, но с двумя руками и двумя глазами, молодая и прекрасная.             Грудь Игтрауд мгновенно переполнилась сладкой болью, нежностью и тоской. Она бросилась к госпоже Аэльгерд, прильнула и плакала, плакала, плакала... Та успокаивала её даже не словами, а этим теплом в груди, которое мягко окутывало сердце и исцеляло боль. Она не общалась речью, в голове Игтрауд просто возникало знание: этот корабль увозил души павших, и не имело значения, кем они были при жизни — противниками или соратниками. Силой своего светлого дара Игтрауд освободила все эти души, дав им возможность покинуть этот мир и двигаться дальше — вот почему ей было так тяжело, вот почему поэма взяла от неё так много. Она и душу госпожи Аэльгерд наделила силой и крыльями. Игтрауд сама не знала, кем она является и на что способна. Она — Хранитель, рождённая, чтобы спасать души, попавшие в беду, это её стезя и предназначение. Стезя, которая сама её выбрала. Но главная её задача и главная битва ещё впереди. Она сама знает, за чью душу ей предстоит сражаться. Она уже давно бьётся за неё, но решающая схватка только предстоит ей.             Всё это госпожа Аэльгерд, не двигая губами и не произнося ни одного слова, вливала в душу Игтрауд, а дуновения лёгкого серебристого ветра осушали её слёзы. Или это пальцы госпожи Аэльгерд вытирали их? Как бы то ни было, слёзы высохли, пронзительная тоска прошла, а на смену ей пришло горьковатое, печальное, но светлое ощущение окрылённости, некой подъёмной силы, которая возносила Игтрауд над её стезёй.             А госпожа Аэльгерд по серебристому прозрачному мостику вошла на борт корабля и присоединилась к морякам на нём. Её сияющая фигура выделялась на их фоне своей величественной статью и достоинством, а лицо излучало любовь к Игтрауд. Расстояние между кораблём и причалом начало увеличиваться, Игтрауд отчаянно захотелось рвануться следом, но какая-то незримая и мудрая сила удержала её: «Тебе туда не надо. У тебя есть ещё дела». Корабль отдалялся, и Игтрауд лишь провожала его взглядом, не сводя глаз с госпожи Аэльгерд. Она провожала её, покуда могла различить её фигуру в сонме прочих, а когда та стала уже неразличима, она всё ещё сердцем угадывала её.             Корабль, превратившись в серебристый призрак, растаял вдали, начало таять и преображаться также и всё остальное. Море превратилось в постель, причал — в подушку. Рядом всё так же лежали орден и книга.             За чью душу ей предстояло сражаться? Игтрауд открыла книгу и коснулась пальцами невидимого поцелуя волка.