Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Игтрауд возвращалась домой из редакции очередным холодным вечером, похрустывая каблуками по льду луж...             Немного оправившись после написания поэмы под крылом чуткой заботы дядюшки Роогдрейма, она почувствовала в себе достаточно сил, чтобы худо-бедно перенести поездку. Конечно, дядюшка её одну не отпустил и отправился в дорогу вместе с ней, чтобы заботиться о ней и не допустить худого: Игтрауд хоть и немного окрепла, но всё ещё нуждалась в поддержке. Из повозки он вынес её на руках, чем очень встревожил родителей, которые их встречали.             — Матушка, батюшка, да всё хорошо! — принялась их успокаивать Игтрауд, ощутив ногами землю. — Я вполне способна сама передвигаться, просто дядюшка перестраховывается.             Родители были огорчены и встревожены ухудшением её здоровья и сразу набросились на бедного дядюшку Роогдрейма: почему, дескать, ничего не писал? Игтрауд заступилась за него: не писал, потому что она сама ему не велела. А не велела, потому что не хотела беспокоить госпожу Эльвингильд, которой надо было спокойно родить. Хорошо зная матушку, она поступила правильно: та, сходя с ума от беспокойства, рванула бы к ней и беременная, это уж как пить дать. Ну и зачем это, спрашивается, надо?             Дядюшка погостил в поместье две недели и уехал к себе, а Игтрауд осталась восстанавливаться в родных стенах, где всё было таким знакомым и напоминало о детстве... Детстве, проведённом с Дамрад. Некоторое время Игтрауд прожила в поместье вместе с родителями и младшей сестрицей И́ноэльд. Батюшка Гвентольф, всегда любивший вкусную еду, пришёл в ужас, когда доченька приехала такой истощённой, такой слабенькой и бледненькой худышечкой! Это никуда не годилось, поэтому он сразу принялся её откармливать.             Дома жилось хорошо, беззаботно и спокойно, но Игтрауд тосковала по деятельности, по работе. Она написала в редакцию, и ей ответили, что ждут её в любое время, очень соскучились и будут несказанно рады её возвращению.             Матушка, конечно, огорчилась и пыталась её отговорить. Она считала, что Игтрауд слишком рано рвётся в бой, лучше бы ей ещё годик отдохнуть, но та была уверена: работа излечит её лучше, чем безделье. Сердце ещё порой беспокоило её, временами появлялась одышка, но она была сыта по горло тем вынужденным отказом от деятельности, когда последствия озноба горя надолго вывели её из строя. Игтрауд не хотела повторения подобного. Следовало, увы, признать: вдали от Дамрад её восстановление шло гораздо быстрее. Волк был прав, отпуская её. Невыносимо, горько, до крика и боли прав...             Игтрауд снова втянулась в работу и зажила в своём домике в Этарне, время от времени наведываясь домой к родителям и сестрице. Дядюшка переслал ей письмо от капитана Арнуга, который беспокоился о её здоровье; она ответила ему тепло и по-дружески, сообщив, где она теперь живёт и чем занимается. Ей ещё несколько раз приходили письма от него, и на все она отвечала с неизменным теплом. Один раз написала Одгунд, которая была в плавании и не сразу узнала тревожные новости о её здоровье, а когда приехала домой в отпуск, Роогдрейм ей всё рассказал. Она не сразу решилась ей написать. Игтрауд ответила ей в самом ласковом и дружеском тоне. Больше писем от Одгунд не было.             Итак, Игтрауд шла, кутаясь в плащ и думая о том, что придёт домой, выпьет чашку горячего отвара тэи, посидит немного у камина с книгой... Переступив порог, она сразу обнаружила на подносе в прихожей странное письмо без обратного адреса. Сев у камина, она распечатала его.                          «Любезная г-жа Игтрауд!             Да будет тебе известно, что г-жа Д. ухаживает за некой г-жой Теманью, писательницей и сотрудницей новостного листка, особой весьма привлекательной и не обделённой талантами, в частности, в области стихосложения. Внешние же достоинства сей госпожи просто ослепительны, так что г-жу Д. очень даже можно понять. Без колебаний можно утверждать, что сия особа — одна из красивейших и самых обворожительных женщин нашего государства. Разумеется, после тебя, несравненная г-жа Игтрауд! Целую твои руки, твой доброжелатель».                          Первым чувством Игтрауд была гадливость. Это письмо хотелось немедленно бросить в огонь и помыть руки. Однако в конверте также нашёлся миниатюрный портрет светлоглазой блондинки, которая действительно была очень хороша: огромные глаза, длинная шея, тонкие черты, пухлые губы, чудесный овал лица. Сразу бросался в глаза тот же тип внешности, что и у самой Игтрауд.             Она уронила и письмо, и портрет на столик перед камином, откинулась на спинку кресла и смотрела на огонь. Зачем кому-то понадобилось её тревожить? Кому?             Волк ушёл по своему пути без неё. Может быть, летний день уже угас в его душе, и девочка погибла? А он и не заметил... И ему уже стало плевать, раз он нашёл ей замену.             Может быть, стоило тогда сказать «да» Одгунд и не упускать своё благополучное и тихое счастье? Волк не оценил её преданности, ему уже всё равно, а вот Одгунд второй раз предложение вряд ли сделает.             Кто этот безымянный «доброжелатель»? Зачем ему всё это? Понятно одно: это мог быть только тот, кому известно об их с Дамрад отношениях. Семейство госпожи Аэльгерд можно полностью исключить, они — давние и преданные друзья и никогда бы ничем подобным заниматься не стали. Может, недруги самой Дамрад? Но чего они этим добивались? Хотели насолить Владычице или сделать больно Игтрауд? Или то и другое?             Игтрауд не знала, чувствует ли боль. Может быть, ей тоже уже всё равно, как волк живёт и чем занимается без неё? Они расстались, он имеет право жить дальше.             Но перед Игтрауд встала строчка из сожжённого Вуком письма: «Твоя всегда и вечно, чего бы обо мне ни говорили». Волк просил верить только ему, а не тем, кто ненавидит его.             С какой стати она вообще должна верить этому доброжелателю?             Она написала дядюшке Роогдрейму и попросила выслать ей сборник стихов Темани, если он сможет таковой найти. Тот исполнил её просьбу, и вскоре Игтрауд уже переворачивала страницы книги, знакомясь с творчеством названной особы. Поэтом она была неплохим, кое-что Игтрауд даже понравилось, но, на её вкус, этим стихам не хватало глубины и «внутреннего нерва».             А спустя некоторое время Игтрауд приехала домой — навестить родителей и сестрицу. Почти одновременно с нею в гости приехала старая знакомая матушки, госпожа У́вхильд. Она побывала в столице и, конечно, привезла кучу новостей, слухов, сплетен и тому подобного. Потягивая отвар тэи вприкуску с домашним печеньем, она рассказывала:             — Ох, дорогая госпожа Эльвингильд, на приёме у госпожи Мербрунд разразилась такая сцена! Настоящий скандал! Все были потрясены!             — Да полно тебе, — усмехнулась госпожа Эльвингильд небрежно. — Что такого скандального могло случиться?             Гостья отправила в рот круглый кусочек хрустящей выпечки целиком, отхлебнула глоток отвара.             — Сейчас расскажу! М-м, какое чудесное печенье... Можно? — И она показала пальцем на вазочку.             — Конечно, конечно, угощайся, — принялась гостеприимно потчевать госпожа Эльвингильд.             Любительница сплетен отправила в рот ещё одно печенье, смочила его ещё одним глотком отвара.             — Так вот! — приступила она к рассказу, для пущего драматизма вытаращив глаза. — Присутствовала на этом приёме некая весьма привлекательная особа, госпожа Темань. Она, насколько мне известно, пишет какие-то стихи... Милая, ты, должно быть, знаешь её, вы с ней в некотором роде сёстры по перу! — Госпожа Увхильд кивнула Игтрауд и продолжила своё захватывающее повествование: — Так вот! Забыла нить рассказа... А! Да! Так вот! М-м... прошу прощения, можно мне ещё печенья? О! Стихи! — И госпожа Увхильд со смешком опять повернулась к Игтрауд.             Рассказчицей она была просто несносной: то и дело отвлекалась, перебарщивала с «драматизмом», теряла нить повествования, набивала рот печеньем... Госпожа Эльвингильд, впрочем, олицетворяла величайшее терпение и являла собой образец безупречного гостеприимства. Она подвинула к собеседнице вазочку, давая понять, что содержимое полностью в её распоряжении.             — Да! Так вот... На чём я остановилась? — бросив в рот ещё два или три печенья, вернулась к рассказу госпожа Увхильд.             — Некая привлекательная особа, — напомнила хозяйка дома.             — Верно! Так вот! — Проглотив печенье, гостья на пару мгновений задумалась, а госпожа Эльвингильд с Игтрауд выжидательно смотрели на неё. Неужели опять потеряла нить? Но нет, рассказ продолжился: — Сия особа была, вероятно, в несколько нервном расположении духа. По крайней мере, мне так показалось. Она не находила себе места, часто прикладывалась к бокалу, отвечала невпопад. И вдруг! — Госпожа Увхильд опять вытаращила глаза и сделала паузу, дабы создать напряжение и заинтриговать слушательниц. — Входят некие господа и набрасывают ей на плечи... Как вы думаете, что?             И она умолкла, переводя взгляд с одной слушательницы на другую. Это слишком затянулось, и госпожа Эльвингильд мягко молвила, поощряя рассказчицу к продолжению:             — Боюсь, что совершенно не представляем! И что же это было?             — Накидку из буильских кружев! — со сверкающими глазами сообщила госпожа Увхильд, причём таким тоном, как будто эти господа осыпали Темань по меньшей мере сундуком золотых монет.             — И? — улыбнулась госпожа Эльвингильд с лёгким недоумением.             — Ну, буильских кружев!!! — повторила гостья возмущённо, недовольная тем, что драматический эффект не очень получился. — Дорогая, они же стоят целое состояние! Это же... Это же тончайшая работа, белоснежные цветы выглядят как живые! Они такие пушистые, и лепестки как настоящие! Целый плащ из цветов! А в серединке каждого — по бриллианту!             Рассказчица снова замолкла и держала паузу поистине ужасающую. Глазами она сверкала так, что упади искра на скатерть — и та моментально вспыхнула бы.             — Да, щедрый дар, — кивнула госпожа Эльвингильд.             — Щедрый?! Кхы! — Гостья подавилась печеньем, но глоток отвара спас её. Она минут пять откашливалась, после чего хрипловато продолжила: — Это ещё не всё, дорогая, это было ещё не всё! Затем эти господа надели госпоже Темани драгоценную тиару!             — Которая стоила целых два состояния, — предположила госпожа Эльвингильд с улыбкой.             — Да она стоила как целый город!!! — взревела рассказчица. И, поскольку крошка печенья в горле всё ещё немного мешала ей, она вынуждена была с громким рычащим звуком прочистить его: — Кхэ-кхэммм!             Совмещать невероятно напряжённое повествование с поеданием печенья было явно неудачной идеей. Она единым духом влила в себя остатки отвара тэи, и госпожа Эльвингильд заботливо наполнила её чашку снова.             — Ну так вот! — сделала госпожа Увхильд новый заход на нить своего повествования уже намного более ясным голосом. — И что бы вы думали? Госпожа Темань так побледнела и задрожала, что все были готовы её подхватить! На ней просто лица не было! Казалось, она вот-вот упадёт в обморок!             — Хм, это странно и удивительно, — заметила госпожа Эльвингильд. — Обычно при получении подарков радуются, а тут радостью и не пахнет!             — Я тебе больше скажу, дорогая! Госпожа Темань пришла в самую настоящую ярость! — воскликнула гостья, сверкая очами и снова рискуя поджечь скатерть.             — Да что ты говоришь! — потрясённо молвила хозяйка дома. — Вероятно, она испытывала неприязнь к дарителю?             Гостья потирала руки, как будто готовилась убить слушательниц наповал следующей фразой.             — Держись крепче за свой стул, дорогая, — сказала она наконец. — Потому что тебя сдует с него, когда ты узнаешь, кто даритель!             — В самом деле? — вскинула брови госпожа Эльвингильд. — И кто же это?             Но рассказчица сочла, что хозяйка недостаточно взволнованно предвкушала услышать страшную, шокирующую правду. Она сцепила пальцы замком, поджала губы и прищурилась, сверкая «роковым» взором.             — Молю, не томи, кто это?! — подыграла ей госпожа Эльвингильд.             Гостья снова потёрла ладонью о ладонь, будто бы готовясь швырнуть слушательницам имя, как камень из пращи. Чтоб их со стульев сдуло!             — Владычица Дамрад, — прошипела она, подавшись вперёд и распахнув глаза так, что в них можно было запрыгнуть, как в открытые окна.             Игтрауд застыла, госпожа Эльвингильд молчала с каменным лицом. Гостья некоторое время обводила взглядом комнату, потом несколько раз кивнула.             — Да. Её Величество, — трагически произнесла она. — Но мы все были потрясены тем, как поступила госпожа Темань с её подарками!             Слушательницы почему-то не реагировали, и она занервничала. Отсутствие отклика беспокоило её, она не понимала, интересен ли им рассказ. Госпожа Эльвингильд наконец сделала глоток отвара, а гостья не придумала ничего лучше, чем заполнить неловкую паузу печеньем. Съев три штуки подряд и запив их глотком отвара, она проговорила тихим сдавленным голосом, выражавшим величайшее потрясение:             — Нас всех просто смыло волной ужаса. Она сорвала с себя накидку и отшвырнула прочь! Накидку из буильских кружев с бриллиантами! Отшвырнула! Тиару тоже сорвала с себя и отдала дочке хозяйки дома. Но слышали бы вы, дорогие мои, что она при этом воскликнула!             Госпожа Эльвингильд, услышав слова «Владычица Дамрад», потеряла к истории всякий интерес. Она лишь из вежливости кивала, слушая.             — И что же такого она воскликнула?             Гостья, уловив в её голосе скучающие нотки, перевела взгляд на Игтрауд, которая сидела окаменевшая, вся превратившаяся в слух. Видя на её лице искреннюю заинтересованность, она продолжила рассказ для неё.             — Она воскликнула, что подарками её невозможно купить! Что мы все — узколобые, если думаем, что она вот так легко продаётся за предметы роскоши! Так и сказала, так и назвала нас всех узколобыми!             — Моя дорогая, — вскинув на рассказчицу усталый и холодный взгляд, проговорила госпожа Эльвингильд. — Тебя сдует со стула, если я скажу, что мне нравится такой смелый ответ. Это ответ зрелой и независимой личности, а учитывая атмосферу, которая царит у нас в стране в последнее время, даже бунтарский. И что же государыня сделала с этой бедняжкой? Наверняка не простила ей такой дерзости?             Рассказчица была разочарована. Это было не совсем то впечатление, которое она старалась произвести своим в высшей степени напряжённым рассказом.             — Ну... Я точно не знаю, были ли для неё какие-то последствия, — проговорила она неуверенным и поскучневшим тоном, от растерянности перещупывая пальцами всё печенье в вазочке и тем самым делая его уже не слишком съедобным для всех остальных. — Государыня внезапно появилась на приёме. Она услышала слова госпожи Темани и сказала, что больше не будет докучать ей своей милостью и добротой. И что госпожа Темань получит то, чего добивалась. Чего именно, государыня не уточнила.             Госпожа Эльвингильд вежливо отказалась от перещупанного печенья, вазочку с которым гостья к ней пододвинула.             — Боюсь, дорогая, это как раз и означает не самые добрые последствия для госпожи Темани, — подытожила она. — Благодарю тебя за увлекательный рассказ. Я в столице почти не бываю, так что новости светской жизни проходят мимо меня. Очень мило с твоей стороны держать нас в курсе событий.             Гостья обескураженно взирала на вазочку, к содержимому которой она отнеслась по принципу «не доем, так облапаю». Что с ним теперь делать, она не знала. Предложив печенье Игтрауд и получив такой же вежливый отказ, она вздохнула и сунула себе в рот ещё одно. Вечер сплетен явно не удался.             Из этого рассказа Игтрауд могла сделать два вывода: первый — Дамрад действительно ухаживала за Теманью, второй — та оказалась на удивление стойкой по отношению к воздействию её «щупалец», и ухаживание оказалось неудачным.             В своей комнате она приоткрыла окно, чтобы лучше дышалось, и устало опустилась в кресло. Здесь, в поместье, все уголки помнили девочку с удочкой. Она ходила по его траве, обдирала штаны о колючие цветущие кусты, ударилась копчиком о каменистое дно ручейка, который решила перейти вброд, но поскользнулась. Она плавала в реке, висела, зацепившись коленями за ветку дерева, и упражняла мышцы живота. Набивала две корзинки камнями и приседала с ними. Ловила рыбу удочкой, и на нос ей садилась стеклокрылка. Она тяжко трудилась, чтобы перестать быть заморышем, и построила себе красивое тело. Кто бы мог подумать, что тощая девочка в странной одежде, со странным голосом и странной причёской — будущая Владычица огромной империи, притягательная для мужчин и неотразимая для женщин? Впрочем, одна женщина, отвергшая её ухаживания, всё же нашлась. Были ли у Дамрад к Темани какие-то чувства? Или волк просто вот таким образом пытался заполнить ею пустоту, заглушить тоску по хозяйке, с которой был в разлуке? Игтрауд слишком устала, чтобы думать об этом...             Хозяйка сада так устала, что ей было уже всё равно, что делает волк без неё — соблазняет женщин, воюет или раскрывает заговоры против себя. Он имел право жить дальше, а у неё больше не было перед ним обязательств. Она была больше не обязана спасать девочку с удочкой...             Да, ей стало всё равно. Но почему так ныло, так болело сердце при каждом ударе? Почему так тошно становилось в груди? Почему таким беспросветным стал её мир? И почему такой ненужной стала её стезя, которая сама её выбрала?             Игтрауд так и не узнала, кто был тем таинственным «доброжелателем». Не видела, как Дамрад, показав Санде найденную в её комнате тетрадь с вдавленными следами текста анонимного письма на последующем чистом листке, проявленными с помощью чёрного грифеля, спросила её: «Что это?» — и в её глазах блеснуло ледяное бешенство. Игтрауд не видела, как в глазах Санды впервые проступил испуг. Она испугалась, что матушка, прощавшая ей все её ревнивые выходки, может однажды не простить. Волк не прощал, если покушались на хозяйку сада.             Игтрауд не видела, как за ней следили господа из службы безопасности. Только после того как Дамрад доложили, что с Игтрауд всё в порядке, она смягчилась по отношению к Санде. Но сказала: «Запомни, дитя. Моё терпение огромно, но оно не безгранично. Если ты ещё раз хотя бы чихнёшь в её сторону, для тебя всё закончится. Я порву в клочья всякого, кто тронет её хоть пальцем. Однажды в детстве ты бросилась на неё и напугала. Это был первый раз. Сейчас пыталась сделать больно — это второй раз. Третьего раза не будет, Сокровище моё. Это я тебе обещаю, не будь я Владычица Дамрад. Не шути со мной и не испытывай моё терпение».             И хоть Санда вила из матушки верёвки ещё долго во многих отношениях, но Игтрауд трогать боялась. Она увидела на лице родительницы ледяные глаза зверя, беспощадного ко всем, кто пытался причинить вред хозяйке сада.             Всё больше шло разговоров о том, что идёт подготовка к большой войне — настолько грандиозной, что никому и не снилось ничего подобного до сих пор. Дамрад направила свой взор на Явь, которую она собиралась превратить в новый дом для своих подданных — пока только жителей своей империи, а потом и остальные могут подтянуться, если захотят. Они же смеялись сперва над её затеей, не верили, что кто-либо способен на такое! Что ж, предстоит увидеть, кто посмеётся последним. Дамрад доказала всей Нави, что способна на очень многое, и даже самые закоренелые скептики начали колебаться в своём мнении.             Мнение служительниц Маруши тоже разделилось. Одни осуждали Дамрад за чрезмерную воинственность и утверждали, что Навь будет в свой час спасена, нужно только дождаться этого часа; другие колебались, их вера в чудесное спасение Нави была не столь крепка. Верховная Жрица Махруд уже больше тысячи лет сидела в состоянии «ни жива ни мертва», её тело оставалось совершенно нетленным, даже не начинало подсыхать и превращаться в мумию, это многих поражало и заставляло задуматься. Ведь не зря же она так сидит, не умирая, но и не живя! Значит, что-то будет. А что и когда — вот тут и начинались разногласия.             Верные последовательницы Махруд утверждали, что она оживёт и спасёт Навь, прочие сомневались в том, что чудо случится. Дамрад была из последних. Она не собиралась сидеть и ждать, она предпочитала действовать. Ведь чудо может случиться, а может и не случиться. Если оно всё-таки произойдёт — что ж, прекрасно, а лишняя завоёванная земля никогда не помешает. Ну а если всё же чуда не будет — значит, Дамрад была права, и все сидящие на своём заду ровно горько пожалеют о бездействии, когда Навь начнёт стремительно гибнуть. В последние несколько лет появилось шесть новых дыр, и это не могло не беспокоить. Жрицы их, конечно, закрыли магическими стяжками, но так не могло продолжаться вечно. Когда количество дыр достигнет критической точки, Навь может не выдержать и затрещит по швам.             — И тогда, дорогие мои друзья и соратники, все горько пожалеют, что сидели и ждали чуда, — сказала Дамрад, обращаясь с речью к общественности. — Нужно действовать! Нужно действовать, пока не стало слишком поздно!             Общественность гудела, как улей. Огромное количество подданных были безоговорочно преданы ей и готовы пойти за ней куда угодно, некоторые сомневались. Ярых противников не было. Впрочем, может, несогласные и были, но предпочитали молчать: с инакомыслящими Владычица поступала довольно жёстко.             Многие наблюдатели из других стран критиковали её за эту жёсткость, но некоторые отмечали, что в созданной ею империи царит образцовый порядок. Медицина (в частности, хирургия) взлетела на такие высоты, каких Навь и не видела, образование стало доступно абсолютно всем, даже малоимущим. Начальное образование было бесплатным для всех, за обучение ремёслам и профессиям бралась очень умеренная плата, посильная для многих, а высшее образование можно было получить в двух вариантах: за плату и за государственный счёт, но во втором случае после сдачи особого экзамена, который могли пройти только самые одарённые и способные. Для них открывались все возможности и все дороги: так Дамрад поощряла таланты. Она даже поручила своим приближённым специально выискивать вундеркиндов, гениев и прочих выдающихся личностей, чтобы предоставить им возможность проявить себя с пользой для общества и государства. Дамрад покровительствовала наукам, ценила изобретателей и инженеров, а с зодчих была готова пылинки сдувать. Города очень разрослись при Владычице; к примеру, Ингильтвена, когда-то столица родного для государыни Кебильхайма, а теперь главный город всей империи, увеличилась за время правления Дамрад в три раза. Раскрытие преступлений при ней также достигло небывалого уровня, а разбой на дорогах она практически изничтожила. Тюрем для длительного содержания преступников не было, основными мерами наказания являлись штраф и смертная казнь. Дамрад считала, что кормить злодеев годами — слишком дорогостоящее «удовольствие» для государства. А что касается штрафов... Многие оштрафованные предпочли бы лучше посидеть за решёткой, чем выплачивать эту сумму, бремя которой ложилось на них и их родных тяжкой ношей. За взяточничество Дамрад карала особенно сурово. Причём чиновники высших рангов, запятнавшие свою честь мздоимством, могли и головы лишиться.             Многие стороны жизни в своём государстве наладила Дамрад, но и чиновничий аппарат при ней разросся, а также она создала особую службу безопасности, главной задачей которой было выявление заговоров против Владычицы. Сама она пришла к власти именно в результате государственного переворота, но в отношении себя такого допускать не собиралась. Она тщательно, во всех тонкостях изучила заговор против своей родительницы: как действовали мятежники, к каким уловкам прибегали, как скрывали свою деятельность. И на основании этого Дамрад разработала подход к раскрытию подобных явлений, ставящих под угрозу государственную власть. Сотрудники её тайной службы проходили особое обучение.             Вопрос со слишком ярким освещением в Яви, которое могло помешать армии Дамрад сражаться, Владычица поручила тем из жриц, которые склонялись на её сторону и не слишком верили в чудо. Разумеется, не обошлось и без щедрого вознаграждения, к коему соблазну некоторые служительницы оказались неустойчивы. Но это была не взятка, ни в коем случае! Это была награда за службу государству в деле спасения народа Длани от гибели. Создание покрова туч на небе Яви стало делом рук хитроумных жриц, которые были не просто служительницами культа Маруши, но и могучими магами.             Самых сильных из них Дамрад купить и привлечь на свою сторону не смогла, но ей для её задачи хватило и тех, кто перешёл на её сторону. Их объединённые усилия решили вопрос с солнцем Яви. Также у Владычицы в рукаве были ещё два козыря: Павшая рать и новое оружие из твёрдой хмари, смертельное даже для дочерей Лалады. Для его изготовления использовалась одна из дыр; при погружении в междумирье хмарь принимала твёрдое состояние и становилась пригодной для ковки оружия. Её можно было даже нагревать на огне, она вела себя как металл. Но металл этот оказался довольно хрупким, и жрицам пришлось несколько усовершенствовать технологию, дабы придать твёрдой хмари прочность. Оружейная твёрдая хмарь отличалась от природной, из которой, к примеру, состояло зеркало у Озера потерянных душ. Зеркало не выдержало удара стрелы Шумилки, а вот клинками, прошедшими особую обработку, можно было сражаться вполне успешно.             Час великого похода близился, а в душе Игтрауд нарастала тревога. Ныла её душа от тягостного предчувствия, которому она не могла дать названия. Это была смесь мучительного, не проходящего ни днём, ни ночью беспокойства, тоски и печали. В глубине, под сердцем, засела дрожь, от которой гудели струнами нервы, а порой и слёзы проступали, иногда в совершенно неподходящее время. За работой, к примеру.             Игтрауд не понимала, что с ней творится, долго не могла подобрать имя этому чувству... Потом она наконец поняла: её душа плакала. К рассудку и уму это не имело никакого отношения, умом Игтрауд могла решать какие-то обыденные задачи, работать, писать, но состояние внутреннего плача оставалось. Временами слёзы пробивались наружу и текли, но чаще всего он был бесслёзным.             Что её душа оплакивала? Что предчувствовала? По кому или чему тосковала?             Сад хозяйки трепал нарастающий ветер, облетали лепестки... Деревья гнулись под бурей, стали мокрыми и скользкими тропинки, свет померк, а сама хозяйка окаменела и застыла с поднятым к тревожному, затянутому тучами небу лицом, с широко распахнутыми глазами и дорожками слёз на щеках. Надвигалось что-то горькое и страшное.             Волк сказал, что справится без неё. Но хозяйка понимала: он не справляется. Он берёг её, он отпустил её, потому что их близкое и тесное соприкосновение губительно сказывалось на сердце хозяйки. Тем самым волк отстранил её от стези — хранить, спасать и питать светом девочку с удочкой. Он считал, что будет лучше, если хозяйка его разлюбит, перестанет беспокоиться о нём и болеть душой за него, ведь даже на расстоянии она продолжала любить его, и тоненькая, как ниточка, пуповина света соединяла её душу с девочкой.             Тяжело любить такого, как он. Он не старался приукрашивать себя или наводить лоск на свой облик. С годами он становился ещё суровее, и любить его было всё тяжелее. В разлуке с хозяйкой тьма в нём побеждала, он погружался во мрак и творил ужасные вещи, их с Игтрауд взгляды и принципы расходились всё неумолимее, пропасть между ними становилась всё шире и страшнее. Как любить такое чудовище? Возможно ли это? Ответ был: немыслимо. Невозможно. Он надеялся, что хозяйка устанет и отступится. Ведь невозможно мучиться бесконечно, самосохранение должно взять верх.             Хозяйка сада пыталась хранить и питать любовью девочку с удочкой, а волк в меру своих возможностей и своего понимания пытался сохранить Хранительницу, и они зашли в тупик.             Хозяйка устала. Она отступилась... Или думала, что отступилась. Но госпожа Аэльгерд сказала, что главная битва — впереди. Может быть, душа Хранителя девочки плакала в предчувствии этой битвы?             Стояла мягкая, на удивление тёплая осень, почти без дождей и пасмурных дней. Ничто не предвещало резкой смены погоды, и Игтрауд старалась использовать любую возможность, чтобы гулять. Она просто бродила по улицам и заходила в городские сады, иногда сидела там на скамейке и писала стихи в записной книжечке. Внутренний плач не успокаивался, и она пыталась лечить его творчеством. Иногда ей казалось, что это помогает, но потом она понимала, что всё тщетно.             Душа Хранителя знала, что волк не справляется, девочка с удочкой задыхается. Невозможно лечить это стихами. Прятаться в глуши — преступно. Она послушалась волка и сошла со своей стези, но не должна была... Не должна.             Не дописав строку и захлопнув книжечку, Игтрауд сжала пальцами виски и закрыла глаза. Дерево над скамейкой роняло листву к её ногам, живая изгородь горела оттенками золота и багрянца. В городском саду работала маленькая забегаловка, где подавали отвар тэи, и она заказала себе чашку.             Преступно сидеть, любоваться осенью и пить отвар тэи. Преступно наслаждаться, пока девочка с удочкой задыхается и умирает. Но что делать? Всё бросить и мчаться? Куда? В столицу?             Игтрауд не пришлось самой мчаться. Когда она медленно и подавленно брела домой, с ней поравнялась чёрная повозка с гербом.             — Госпожа Игтрауд! — окликнул её мужской голос.             Она повернула голову и увидела помощника по особым поручениям. Вук, учтиво наклонив голову, сказал:             — Госпожа, мне поручено доставить тебя к государыне. Дело очень срочное.             Игтрауд застыла на месте. Нутро сперва обдало кипятком, потом ледяные мурашки поползли по плечам, а колени ослабели.             — К государыне? Но что случилось? — пробормотала она.             — Пожалуйста, не пугайся, — мягко и учтиво ответил Вук. — И волноваться тоже не нужно. Ничего страшного. Государыня просто желает встретиться с тобой, поскольку ей скоро предстоит отправиться в Явь. Ты наверняка слышала о готовящемся походе.             Холод сдавливал Игтрауд всё сильнее. Она сидела в городском саду, наслаждалась осенью и писала стихи, пытаясь не думать о войне, но та сама о себе напомнила. Жестокая действительность пробилась сквозь осенний уют, и цветы сада хозяйки затрепетали под ветром, а деревья застонали. Покоя не стало и в её саду: то, что близилось, сокрушало покой всюду, и невозможно было отгородиться от этого.             Усталой хозяйке хотелось спрятаться, закутаться в свой уютный мирок, как в одеяло, но душа Хранителя плакала и звала в путь. «Если ты останешься, ты совершишь преступление против своего долга, предашь свою стезю», — трубил маленький боевой рог внутри.             — У меня есть время собрать некоторые вещи в дорогу? — спросила Игтрауд.             — Конечно, госпожа, — ответил Вук с наклоном головы. — Прошу, садись, я подвезу тебя до дома.             Игтрауд села в повозку, расположившись напротив помощника Владычицы. От взгляда его льдисто-синих глаз становилось неуютно, как под порывами холодного ветра. Городок Этарне был маленький, расстояния — невелики, и уже через пять минут повозка остановилась возле дома Игтрауд. Вук галантно помог ей выйти и сказал:             — Я буду ожидать здесь, госпожа. Если понадобится помощь в переноске вещей — только скажи. Носильщики снесут всё вниз.             Игтрауд поднялась наверх. В дорожный сундучок она собрала бельё, несколько полотенец, принадлежности для умывания и пару книг, чтоб коротать время в дороге. Также она взяла свои лекарства, пару запасных тёплых чулок, дорожную небьющуюся чашку и фляжку воды для разведения лекарств. Сундучок вышел не особо тяжёлым, и она сама снесла его вниз. На груди у неё сиял орден бриллиантовой звезды.             «Хранитель будет сражаться налегке, ему ни к чему много скарба», — пел боевой рог в душе. Писать матушке о своей отлучке Игтрауд не стала: та, чего доброго, ещё сорвётся за ней, с неё станется. С её-то беспокойной натурой и стремлением ограждать дочь от Владычицы!             Несколько дней пришлось провести в дороге. Вук был неразговорчив, да Игтрауд и сама не знала, о чём с ним можно беседовать. Во время остановок на придорожных постоялых дворах они брали разные комнаты, попутчик не заходил к Игтрауд и вежливо стучал в дверь, лишь когда наставала пора продолжать путь. Один раз она сама заглянула к нему, чтобы задать какой-то вопрос; Вук читал маленькую записную книжечку, которую сразу же закрыл при её появлении. Без присмотра он её, по-видимому, не оставлял, носил с собой во внутреннем кармане.             Он был изысканно учтив, но от него веяло холодом, и позывов к общению с ним у Игтрауд не возникало. За всю дорогу они обменялись всего несколькими фразами по необходимости. Случилось Вуку заснуть в повозке, и Игтрауд заметила выступающий у него из-под кафтана уголок той книжечки.             Она не имела привычки читать чужих писем и документов — была так воспитана. Но в книжечке могло быть что-то важное — что-нибудь, что касалось их с Дамрад грядущей встречи, и это не давало Игтрауд покоя. Вук, казалось, спал достаточно крепко, и если попытаться тихонечко вытащить...             Она даже не дышала, когда осторожно, двумя пальцами выуживала книжечку у него из-за пазухи. Та была размером не более ладони, в плотной кожаной обложке, записи в ней велись мелким, аккуратным, холодным и чётким почерком, очень похожим по начертанию на печатный шрифт с небольшим наклоном. Вук не проснулся, но мог пробудиться в любой миг, и Игтрауд, экономя время, не стала читать всё, открыла сразу последнюю страницу.                          «Доставить г-жу Игтрауд к ЕВ Д. Предложение руки и сердца, бракосочетание ЕВ Д. Во дворце городского управления всё готово. Благословение в главном храме Ингильтвены».                          Глаза Вука были открыты и смотрели прямо на Игтрауд, и она мгновенно оледенела от ужаса. Сердце тут же заколотилось, дыханию стало тесно под рёбрами, и Игтрауд, выпустив книжечку из ослабевших рук, упала на своё сиденье. Вук подобрал и бережно спрятал свои записи на место, после чего протянул руку к Игтрауд. У неё вырвался крик, и Вук громко, чётко и властно произнёс:             — Госпожа, успокойся! Успокойся, я не причиню тебе вреда. Лекарства с тобой?             — В сундучке, — прохрипела, задыхаясь, Игтрауд.             Движения Вука были быстрыми и чёткими. Он достал сундучок из-под сиденья, открыл, сразу нашёл нужный флакон (видимо, он многое знал об Игтрауд), плеснул в дорожную чашку воды и развёл лекарство.             — Пей и успокойся... Не нужно бояться.             Он держал чашку твёрдой рукой, Игтрауд выпила всё до дна. Её трясло, и он сжал её запястья.             — Неужели ты думаешь, что я имею право тебя хоть пальцем тронуть? — сказал он негромко и отчётливо, не сводя с неё голубых ледышек своего взгляда. — Если с тобой что-то случится, государыня мне собственными зубами голову оторвёт. В буквальном смысле. — И добавил мягче: — Тише, тише, госпожа Игтрауд... Дыши. Вот так...             Он сжимал её руки, пока она успокаивалась. Его палец лежал на её пульсе, заботливо проверяя. Игтрауд пробормотала:             — Извини... Прости. Я не слишком много успела увидеть... если тебя это беспокоит. Только последнюю страницу...             — Поверь, и этого достаточно, — с угрюмым вздохом ответил Вук. — Теперь ты всё знаешь, сюрприз испорчен. По головке меня за это не погладят.             — Сюрприз? — сквозь понемногу успокаивающееся, но ещё тяжёлое дыхание проговорила Игтрауд. — Предложение... бракосочетание... это обо мне?             — А о ком же ещё? — немного устало ответил Вук. — Поэтому тебе не нужно меня бояться. Я должен доставить к государыне её невесту в целости и сохранности, чего бы она при этом ни натворила.             — Невесту, — пробормотала Игтрауд, и эхо этого слова рокотало в её душе горным обвалом. — Все готово для бракосочетания... И даже не предусмотрено возможности сказать «нет».             Вук вскинул бровь.             — А ты собираешься сказать «нет»?             Игтрауд смолкла, закрыв глаза. Невеста... Как сладостно шелестело это слово, наполняя сад хозяйки весенним цветением! Вот только что последует за свадьбой? Не медовый месяц, увы. И это рвало струны её души, которая не переставала рыдать.             Поздним вечером спустя два дня они въехали в столицу. Погода резко испортилась, похолодало, повалил снег, да такой сильный, что город в каких-то два часа покрылся толстым и пушистым, мерцающим покрывалом. Столица выглядела празднично, озарённая вечерним светом, а снег всё мёл и мёл, одевая дома в белые шапки. Игтрауд тёплых вещей не захватила, но в повозках всегда были одеяла на случай холода, и Вук закутал её. Она надела вторую пару чулок и натянула перчатки — тонкие, летние, и большого толку от них не было.             Когда они проезжали мимо главного храма столицы, свет из его витражных окон поманил Игтрауд разноцветным и сказочным уютом. Служительница, закутанная в тёплый плащ, чистила заснеженное крыльцо... Снежинки повисали на прядях её распущенных волос, а из-под жреческой ризы выглядывали самые обычные «мирские» сапоги. Летом жрицы носили лёгкие туфли. Игтрауд вдруг вспомнились похороны госпожи Аэльгерд, и сердце наполнилось солоноватой светлой болью.             — Пожалуйста, можно остановиться? — обратилась она к Вуку. — Я хочу зайти в храм.             — Конечно, госпожа, — ответил тот. — Только не слишком задерживайся, государыня тебя ждёт.             — Да, я ненадолго, — пообещала Игтрауд.             Она поднялась на крыльцо, поклонившись чистившей его служительнице. Та ответила кивком. Внутри было достаточно прохладно, но руки и ноги Игтрауд странным образом моментально согрелись, а грудь наполнилась ласковым теплом, будто кто-то любящий нежно коснулся её сердца. Этот кто-то знал все её мысли, все печали, ему ничего не нужно было объяснять, оправдываться... Он видел её душу и сердце насквозь. Это было удивительное и волнующее чувство, щекотавшее глаза близостью слёз.             В храме было пусто. Ничего здесь не изменилось: всё так же стояла у восточной стены на возвышении статуя Девы-Волчицы с сапфировыми глазами, всё так же источали сказочный свет мозаики на стенах... А к Игтрауд шла старшая жрица храма, величественная, окутанная серебристым плащом волос. Это была очень красивая седина, благородная, с морозным оттенком, но лицо сиятельной матушки оставалось молодым и гладким.             — Здравствуй, дитя, — своим грудным, низким голосом молвила она.             Игтрауд, затрепетав, поклонилась и поцеловала ей руку. И замерла, ощутив на своей щеке родительскую ласку этой руки.             — Меня зовут матушка Аи́нге, — сказала главная жрица, окутывая Игтрауд колдовскими чарами своего мудрого, пронизывающего и сияющего взора. — Я ждала твоего прихода, дитя. Скоро для тебя настанет тяжёлое время. Как и для всей Нави.             Душа Хранителя отозвалась на этот голос, встрепенулась и затрубила в боевые рога. Но дышать Игтрауд было легко, сердце билось ровно и сильно, руки и ноги оставались тёплыми, несмотря на некоторую зябкость воздуха в храме.             — Ты знаешь своё предназначение, Хранительница, — улыбнулась матушка Аинге. — И увильнуть от него не получится, как бы твой волк ни пытался тебя уберечь.             Сердце ёкнуло. Откуда матушка Аинге знала о хозяйке и волке? Впрочем... Такие глаза видят всё, им и рассказывать ничего не надо. Они всё видят и знают.             — Твоему волку не плевать на тебя, — сказала старшая жрица храма, глядя на Игтрауд проникновенно и ласково. — Когда-то давно, в юности, он загадал одно желание... Он попросил Волчицу с Силлегских островов спасти твою жизнь, когда ты лежала при смерти. Взамен он отдал половину своей жизни. Он сделал это не раздумывая, потому что ты ему дороже всех на свете. И даже дороже власти... Волк сделал выбор в пользу любви. Он выбрал тебя, и это изменило всю его дальнейшую судьбу.             Матушка Аинге помолчала, позволяя услышанному улечься в душе Игтрауд. У той по щекам катились тёплые слёзы. Жрица улыбнулась и ласково вытерла их, и от её руки пахло благовониями.             — То, что я скажу дальше, ляжет на твоё сердце скорбным грузом, но оно должно выдержать. Должно всё вынести во имя вашей с волком любви. Во имя Любви. — Матушка Аинге смолкла на миг, и её глаза серебристо мерцали печалью. Когда она заговорила, её голос звучал тихо, но каждое слово входило в душу Игтрауд лучом мучительного света. — Дамрад суждено проиграть великую войну, которую она затеяла. Но так было не всегда. До той развилки, до того судьбоносного решения, которое она приняла в юности, у неё была возможность её выиграть. Она могла бы выиграть, но выбрала тебя. Она отдала половину своей жизни, половину силы своей души, спасая тебя, и этой силы ей как раз не хватит для победы. Победы, которая могла бы состояться, если бы волк не выбрал любовь. Одновременно то и другое — увы, так не бывает. Только что-то одно. У всего своя цена. — Глаза матушки Аинге стали горькими и печальными, но в следующий миг снова засияли тепло и ласково, когда она сказала: — Здешние земные победы ничего не значат для Вечности. Значение имеет только победа любви. Вот что засчитывается душе, когда она предстаёт перед высшими силами. Только за одно это её уже можно считать спасённой и победившей. Уже только за это она достойна милости и сохранения. Но вокруг волка много тьмы. Девочка с удочкой задыхается, и тебе предстоит за неё сражаться. И битва эта начнётся, когда душа Дамрад предстанет перед Вечностью, покинув своё тело. Крепись, дитя моё. Впереди — смерть твоего волка.             — Нет, нет, нет! — затряслась Игтрауд от рыданий, падая на грудь матушки Аинге.             Она зашлась в бесконечном, протестующем, отчаянном и скорбном «нет», а пахнущие благовониями руки жрицы ласково гладили её и обнимали. Игтрауд повторяла: «Нет, нет, пожалуйста, нет», — а матушка Аинге приговаривала:             — Крепись, дорогая, крепись. Это лишь смерть телесной оболочки, а бой предстоит за кое-что поважнее — за душу твоего родного волка. Всё, что достойно спасения, должно быть спасено, таков закон. Любовь не должна гибнуть. Ты загадала желание, чтобы ваша любовь длилась вечно... И это желание будет исполнено. Вы не расстанетесь. Ты сама поймёшь, когда настанет время действовать, не пропустишь этот миг и не спутаешь ни с чем. Тогда, где бы ты ни была, приезжай сюда, приходи в храм, и я помогу тебе попасть в чертог Вечности. Не медли! Не откладывай поездку, всё бросай, чем бы ты ни занималась. Приезжай. Волку придётся туго там, и каждый миг ему там будет за год.             — Сиятельная матушка, — вскинула заплаканные глаза Игтрауд. — А ты говорила с Дамрад? Пыталась предупредить её, отговорить?             Жрица грустно, горько и невесело улыбнулась.             — Конечно, дитя. Она и слушать не пожелала... Она не откажется от своей затеи, всё равно будет пытаться. Она и тебя не послушает. Её нельзя остановить. А теперь ступай... Ступай, волк тебя ждёт.             Игтрауд на подгибающихся ногах вышла на крыльцо, под тёмное небо, и снежинки сразу защекотали её лицо. Она застыла: по ступенькам поднималась Дамрад — в парадном мундире, при всех наградах, в сверкающих сапогах и белых перчатках. Чёрный плащ колыхался на ветру, на плечах блестели снежинки. На ходу снимая чёрную шляпу-треуголку с пышным опушением из белых мягких перьев, Владычица обнимала сердце Игтрауд мерцающей и нежной зимней бездной.             Прекрасное и суровое лицо было у волка, годы власти сделали его тяжеловесным, как мраморное изваяние, как памятник самому себе. Огромный оживший памятник, который своей каменной ручищей мог крушить чужие армии, а мятежники обламывали зубы о его каменный сапог. И всё же он был живой, из плоти и крови, в его груди билось живое сердце, которому суждено было остановиться... От одной мысли об этом водопад слёз хлынул по щекам Игтрауд, и когда сапог Дамрад с последней ступеньки поднялся на площадку крыльца, та уже с рыданиями обнимала её за шею и покрывала поцелуями всё лицо.             — Да... Да, мой родной зверь, я согласна...             Кольцо объятий волка сомкнулось, неумолимо-сильное, но жгуче-нежное.             — На что ты согласна, хозяйка моего сердца? — улыбнулась Дамрад — не губами, но искорками в глазах и голосом.             — Стать твоей женой, — выдохнула Игтрауд, бурно и исступлённо целуя и обнимая её.             Дамрад была вся твёрдая, будто в броню закованная, и только её руки оставались ласковыми и живыми, да дыхание согревало губы Игтрауд.             — Но я же ещё не сделала тебе предложение, — сказала она, вскинув тёмную, шелковисто блестящую бровь. Мерцающий мрак её взгляда утопал в пушистом обрамлении ресниц.             — Какая разница?! — почти прорычала Игтрауд, запыхавшаяся от сердцебиения.             Дамрад не спешила целовать её в ответ, мерцала недоуменными искорками-звёздочками, зимними и немного колючими.             — Матушка Аинге тебе сказала? Или Вук проболтался? — нахмурилась она.             — Никто не сказал, я сама знаю, — лаская ладонью её прохладную щёку, ответила Игтрауд. — Сердцем почувствовала.             Твёрдые губы Владычицы дрогнули, она шепнула:             — Самое родное на свете сердечко...             — Почему ты меня не целуешь?! — с рыдающим негодованием вскричала Игтрауд.             И в самом деле: до сих пор лишь она бурно осыпала лаской своих губ лицо Дамрад, а та оставалась неподвижной, как статуя. Но уже в следующую секунду её губы дрогнули в оскале улыбки, а потом впились в уста Игтрауд, да так, что у той дух захватило. Ненасытная, щекочущая бездна обрушилась на неё, крыльцо начало уплывать из-под ног, и единственной ощутимой реальностью остались лишь нерушимые объятия Дамрад и её целующие губы. Они накрепко слились, соединились всем, чем только можно: руками, губами, сердцами и душами; снег падал на них с тёмного неба, а из витражных окон храма лился уютный цветной свет. Внутри, в этом сияющем ласковом чертоге, Игтрауд услышала горькое и страшное пророчество, но теперь им надлежало туда вернуться за благословением матушки Аинге.             — Ну, раз согласна, тогда пошли, — сказала Дамрад.             Игтрауд на миг замешкалась.             — Один только вопрос...             Владычица молча ждала, глядя на неё. Всё в душе выло и стонало: «Да разве это важно сейчас?» — но Игтрауд всё же произнесла это.             — Скажи... С Теманью у тебя уже всё кончено? Или...             Она жадно смотрела на Дамрад: не отведёт ли взгляд? Не опустит ли глаза? Волк не только не отвёл взгляд, он даже не мигал, и его внутренняя звёздная бесконечность не дрогнула, не отступила, не сфальшивила — всё так же неотступно обнимала сердце Игтрауд.             — Кончено, — слетело с губ Дамрад короткое, звонко-стальное, рубящее, как удар меча, слово. — Ты всё ещё хочешь стать женой такого чудовища, как твой волк?             Игтрауд задрожала, как под ураганным ветром, и руки Дамрад стиснули её. Дышать становилось всё труднее, но она всё же взрезала себе сердце раной ещё одного вопроса:             — Скажи... Мой волк любил её? — И поправила себя, перевела на понятный для зверя язык: — Он желал, чтобы она ласкала его своими ладонями?             Глаза Дамрад были тёмными, до жути пристальными, немигающими. Ни её руки, ни её взгляд не дрогнули, с жёстких губ снова слетел ответ-удар, стальной и звонкий, отрывистый и резкий:             — Нет.             Сердце осыпали тысячи ледяных мурашек, Игтрауд сникла на её плечо, устало и загнанно дыша, но рука Дамрад подняла её подбородок. Вьюжная бездна её взгляда обняла плачущее сердце.             — Твой волк — чудовище. Он стал ещё сильнее и страшнее. Ещё чудовищнее. Ты по-прежнему согласна стать его женой?             Глядя в эти пристальные, страшные, тёмные, зимние глаза, Игтрауд пробивалась сердцем сквозь толщу тьмы к девочке с удочкой, ласкала её ладонями. Снова тёплые слёзы согрели ей глаза.             — Да, — сказала она.             Глаза Владычицы мгновение оставались немигающими и страшными, а потом обмякшая Игтрауд задохнулась в бешеном натиске её губ. Она почти потеряла сознание, но объятия оставались нерушимыми и прочными, она уже никуда не могла из них деться. Она ласкала ладонями лицо волка, холодное, как лик статуи, отогревала его дыханием и слезами, и его верхняя губа подрагивала в чувственном оскале, а когда хозяйка приникала к этому оскалу дрожащим, солёным от слёз ртом, тот обращался в поцелуй. И снова Игтрауд таяла светлым напитком на этих губах, по глотку отдавая себя.             — Ни одна женщина не сравнится с тобой. Никогда, — хрипловато прорычал волк. — Ты — единственная. Ты живёшь в сердце волка хрустальным цветком. Его место не может занять никто, никто не способен затмить его. Волк — глупец и безумец... Думал, что тебя можно вытравить из сердца... — С рычащим смешком Дамрад оскалила клыки, лаская Игтрауд пристальной, жутковатой, уже совсем не вьюжной, а обжигающей нежностью своей внутренней бесконечности. — Это невозможно.             Скользя ладонями по телу Игтрауд, Владычица медленно опустилась на колени. Она по-прежнему поддерживала её, не давая упасть, и та дрожащими ладонями прильнула к холодным на морозе щекам.             — Волк — твой. Это нельзя опровергнуть, нельзя поколебать, нельзя разбить, нельзя исказить. Это всегда было и будет правдой. Ответь окончательно: ты хочешь стать его женой?             — Да, — слетело с мокрых от слёз губ Игтрауд. — Да, мой родной зверь... Да...             Горло Дамрад издало рык, глаза вспыхнули опаляющим вулканическим светом, и ноги Игтрауд оторвались от крыльца. Уже совсем не страшно было прильнуть к волчьему оскалу губами: в ответ она получила обжигающе-нежный поцелуй.             В храм Игтрауд вошла не своими ногами — вплыла на руках Дамрад, обнимая её за шею. Жрица уже ждала их и кивнула. Обе поклонились ей, и она велела им преклонить колени перед статуей.             — О богиня наша, соедини светом и мудростью своею две души и два сердца! — провозгласила матушка Аинге, воздев руки.             Она зажгла благовония, окурила Владычицу с её возлюбленной их дымом, нараспев прочла древний текст брачного обряда, и с каждым его словом хозяйка сада ощущала, как её с волком оплетают незримые и тёплые, но очень прочные нити. «Неужели это и есть брачные узы?» — думалось ей. Она тронула руку Дамрад, и та ответила ей горячим пожатием; её глаза, отражая свет храмовых мозаик, мерцали удивительно тепло и казались почти светлыми, сияющими.             Из основания статуи выглядывал желобок, и жрица, преклонив колени, подставила под него богатый и нарядный, украшенный рубинами кубок. Потекла тёмно-красная струйка, наполнив сосуд до половины; уколов новобрачным иголкой пальцы, жрица сцедила по капле их крови в кубок, после чего велела испить. Жидкость была густая, тёплая, солоноватая; чувствовалась в ней фруктово-ягодная кислинка и обволакивающая, проникновенная, цветочная сладость. Этот вкус не походил ни на что на свете, а состав сего питья, именуемого кровью Маруши, жрицы держали в строгой тайне.             — Благословение богини с вами, дети, — сказала матушка Аинге торжественно и ласково, остатками напитка оставляя им метки на лбу. — Ваши узы скреплены и священны, отныне вы супруги перед ликом Маруши. Ступайте и живите в любви.             Вариантов брачного обряда существовало несколько, все они отличались незначительными деталями, но главным было одно — скрепление брачных уз духом богини. Матушка Аинге посмотрела на новобрачных своими пронзительно-светлыми глазами, в глубине которых таилась печаль, после чего с благословением отпустила.             Снег всё так же падал, но внутренний жар согревал Игтрауд. Во рту ещё ощущался вкус брачного напитка, а слёзы текли беспрестанно. Дамрад нежно смахивала их пальцами.             — Родная... Ну что ты, — проговорила она с беспокойством. — Что ж ты плачешь-то? Это же наша свадьба!             Она прижала Игтрауд к себе и поцеловала жарко, крепко, потом защекотала губами её мокрые щёки, стирая слезинки. «Впереди — смерть твоего волка», — погребальным колоколом гудело в душе хозяйки, и она не могла наглядеться на своего зверя, не могла перестать обнимать его и прижиматься к нему. Её поражала его твёрдость, он был точно холодная статуя, только губы в поцелуе ласкали очень мягко и нежно, жарко и живительно.             Не было на этом бракосочетании ни гостей, ни пышного приёма, ни угощений. На выходе из храма новобрачных поздравил Вук, и Дамрад ему милостиво кивнула. После этого они с Игтрауд посетили дворец городского управления, где их узы были заключены по гражданскому закону. Они поставили свои подписи, и им вручили свидетельство о браке. Из набора брачных украшений Игтрауд взяла себе кольцо, а Дамрад — браслет. Руки Игтрауд дрожали, когда она застёгивала его на запястье Владычицы, никак не получалось попасть крючком с защёлкой в маленькое колечко. Игтрауд была уже готова разрыдаться от отчаяния, и Дамрад обняла её, крепко прижав к себе.             — Родная, успокойся... Успокойся, твой волк с тобой.             «Пока ещё с тобой», — гудел скорбный колокол, и слёзы лишь сильнее лились, застилая глаза. Кое-как взяв себя в руки, Игтрауд всё-таки справилась с застёжкой. Получив поздравление от градоначальницы, которая заключала их брак, и выпив с нею по бокалу вина, они покинули здание.             Уже в повозке Дамрад обеспокоенно спросила:             — Милая, ты всё время плачешь... Что с тобой творится?             Не в силах ответить, Игтрауд стиснула её в объятиях, вжалась всем телом и затряслась от беззвучных слёз. Дамрад немного отстранила её, взяв её лицо в свои ладони, и заглянула в глаза серьёзно, ласково и встревоженно.             — Да что с тобой сегодня, детка? Когда мы встретились на крыльце храма, ты уже была вся зарёванная... Что случилось? Что тебе сказала матушка Аинге? Чем она тебя расстроила?             Игтрауд не могла говорить, горло было будто удавкой стиснуто. Хотелось вцепиться в Дамрад и не отпускать её, что она и пыталась сделать, но Владычица настойчиво заглядывала ей в глаза.             — Впрочем, я догадываюсь, что она могла тебе сказать, — проговорила она наконец, и её взгляд стал колюче-зимним, вьюжным. — Что я проиграю войну, что погибну, так?             — Дамрад, я прошу тебя... Не надо... — Игтрауд опять с рыданием попыталась стиснуть её в объятиях, но Дамрад крепко сжала её за плечи.             — Малышка, послушай меня... Не обижайся, если я сейчас выскажусь жестковато, но по-другому я не могу. Я не верю во все эти пророчества. И тебе не советую увлекаться ими, а также следом за ничего не понимающими в военных вопросах служительницами браться оценивать наши шансы. Да, жрицы сильны, но в другой области, а в войне они ничего не смыслят. Ты тоже всегда была далека от военных дел и не разбираешься в этом... Как можно судить о чём-то, не соприкоснувшись с этим ни разу? Ты создавала эту армию? Ты знаешь, на что она способна, а на что — нет? Ты видела эту армию в деле? Ответы: нет, нет и нет. Так с какой стати ты слушаешь тех, кто ничего толкового не может тебе сказать? Зачем ты веришь им? Может, всё-таки лучше послушать того, кто имеет с войной дело уже не один десяток лет? Того, кто эту армию сам создавал и прошёл с ней огонь и воду?             Игтрауд, сжавшись в комочек в углу сиденья и зажмурившись, вздрагивала. Сила зверя возросла за прошедшие годы, её леденящие упругие волны наполняли повозку так, что стало совсем трудно дышать, а руки и ноги окоченели. Жар внутри ещё теплился, но от него осталась только маленькая область вокруг сердца, а всё тело заледенело. Раскаты голоса Владычицы отдавались морозным эхом в душе.             — Игтрауд, — уже тише и мягче окликнула Дамрад.             Та не отзывалась, съёжившись и дрожа, а остывшие слёзы леденили кожу. Ресницы казались смёрзшимися.             — Детка, прости за жёсткость. Мне просто жаль, что в день, который должен был стать счастливым и радостным, тебя напугали, огорчили и довели до слёз, — промолвила Дамрад. — И вместо того, чтобы улыбаться, ты теперь плачешь без конца.             Игтрауд молчала. Её губы и веки слиплись, смёрзлись, тело уже почти ничего не чувствовало, превратившись в ледышку. Дамрад закутала её в одеяло, а та, закрыв глаза, даже не спрашивала, куда они едут. Во дворец она не хотела, боялась его, и когда повозка остановилась, была не в силах высунуть наружу даже ногу.             — Я не хочу во дворец, пожалуйста, — прошептала она.             — Это уже совсем другой, новый дворец. Мой, а не матушки Брендгильд, — сказала Дамрад. — Он называется Белая Скала. Только взгляни, как он прекрасен!             Игтрауд приоткрыла глаза, но тут же отвернулась, увидев испускающую холодно-белое сияние причудливую громаду. Этого исполина явно создавал очень странный зодчий, у которого было не всё в порядке с нервами.             — Он ещё страшнее того, — прошептала Игтрауд.             Владычица вздохнула.             — Ну хорошо. Как тебе будет лучше? Скажи, как ты хочешь, и всё будет так.             Игтрауд не могла развернуть себя из комочка, вмёрзшего в угол повозки, и Дамрад заключила её вместе с одеялом в объятия.             — Милая, как ты скажешь, так и сделаем, — зашептала она, отогревая дыханием и поцелуями холодные веки Игтрауд с мокрыми ресницами. — Куда скажешь, туда и поедем. Не хочешь во дворец — не надо! Только не плачь, прошу тебя!             Высвободив одну руку из одеяльного кокона, Игтрауд обняла её за шею, вжалась носом в её щёку.             — Я хочу домой...             — Как скажешь, — ответила Дамрад, поймав её губы своими. Поцелуй был лёгкий и устало-нежный.             Повозка остановилась возле дома по соседству с особняком госпожи Аэльгерд. Владычица вынесла Игтрауд, закутанную в одеяло, на руках, устроила на диванчике в гостиной и присела рядом.             — Дом, камин, — слабым и тихим голосом пробормотала Игтрауд.             Огонь быстро разгорелся, и Дамрад пересадила её поближе к нему, в кресло. Присев на подставочку для ног, она грела руки Игтрауд дыханием и поцелуями.             — Тут даже ничего съестного нет, как мы будем нашу свадьбу отмечать? — с усмешкой спросила она.             — Мне не нужны угощения и яства, — прошептала Игтрауд. — Мне нужен только мой волк... Мой самый родной на свете зверь...             Дамрад с рыком вжалась губами в её руку.             — Между прочим, во дворце для нас готовили угощение... Но пока его сюда везут, всё остынет, и будет уже не то.             — Я не хочу ничего из дворца, и еды тоже, — сказала Игтрауд тихо.             Дамрад устало вздохнула.             — Ну и зря... Еда как еда, очень даже недурная. Лучше, чем ничего. Впрочем, пусть всё будет по-твоему. Выпить-то в этом доме хоть что-нибудь есть?             В погребе нашлись напитки. Дом подал алую настойку, и Дамрад, выпив чарку, на закуску впилась в губы Игтрауд. У двери позвонили, но Владычица не спешила прерывать поцелуй. Сначала она вдоволь насладилась им, а только потом позволила той ответить.             Это был Роогдрейм, изрядно поседевший, но очень обрадованный возвращением Игтрауд.             — Дядюшка! — воскликнула она, обнимая и целуя его в щёки. — Как я рада тебя видеть!             — А уж мы-то как рады! — засиял тот улыбкой, но при виде Дамрад подобрался и принял почтительную позу. — Здравия желаю, государыня!             — Здравствуй, здравствуй, мой дорогой Роогдрейм, — ответила та, подходя. — Как поживает семейство?             — Да всё в порядке, государыня, всё по-старому, — сказал тот с поклоном. — Дочки вот прибыли в отпуск, сразу обе! И Арнуга с собой привезли! Все друзья-коркомы в сборе!             — Это славно, — кивнула Дамрад. — Доблестного Арнуга я уважаю, он командовал флагманом, «Победой»... Буду рада увидеть троих героев Гильгернской битвы! — И добавила вполголоса, со смешком: — Если честно, Роогдрейм, мы к вам напрашиваемся, потому что в этом доме со съестным негусто, а нам надо как-то свадьбу отметить.             Роогдрейм вытаращил глаза и всплеснул руками.             — Свадьбу?!             Игтрауд и Дамрад показали ему кольцо и браслет, и дядюшка вынужден был прибегнуть к платочку, дабы намокшие глаза и нос не мешали ему.             — Ох, вот так новости! — воскликнул он. И с жаром добавил: — И правильно, я считаю! Давно пора было! Позвольте вас поздравить с этим счастливым событием!             Он расцеловал Игтрауд, а с Дамрад обменялся военным приветствием, после чего все втроём отправились в соседний дом — к жаркому огню и щедрому угощению. У Игтрауд, правда, сердце подрагивало от надвигающейся встречи с Одгунд, но она надеялась, что за минувшее время чувства той успели остыть.             Трое капитанов вскочили и щёлкнули каблуками при появлении Дамрад. Она пожала им всем руки, а Игтрауд поймала на себе взгляд Одгунд, и по его блеску не без сердечной горечи поняла, что чувства никуда не делись. Каково той сейчас будет, когда её «обрадуют» новостью об их с Дамрад бракосочетании?             А дядюшка, сияя жизнерадостностью, не замедлил это сделать. Он громогласно и торжественно объявил:             — Друзья! А у нас, оказывается, новобрачные в гостях! Прошу любить и жаловать! — И он широким величавым жестом обеих рук показал на Владычицу и Игтрауд.             Игтрауд боялась смотреть на Одгунд. Ей пришлось принять поздравления от всех трёх капитанов, и встречи с тёмными мягкими глазами избежать не удалось. Эхо их печали отозвалось в её сердце и омрачило эту дружескую встречу.             — Здесь собрались четверо носителей бриллиантовой звезды, — заметила Дамрад. — В том числе и моя супруга, которая сражалась не оружием, но пером, душой и сердцем. Для меня честь и счастье находиться среди вас!             — Прекрасно сказано, государыня! — с жаром поддержал дядюшка Роогдрейм. — За это стоит поднять кубки!             За это стоило выпить не лёгкой настойки, а кое-чего покрепче, и он разлил по чаркам хлебную воду.             — За героев, — кратко и ёмко провозгласила Дамрад.             Владычица и офицеры выпили красиво и чётко, дядюшка тоже всадил в себя чарку с молодецкой удалью, а Игтрауд закашлялась. Тот сразу засуетился:             — Деточка, ну что ж ты так... Это ж тебе не вино, тут закусывать надо!             И он принялся вытирать ей нос и заслезившиеся глаза платочком, в который сам только что сморкался.             — Фу, дядюшка! — сморщилась Игтрауд.             — Ох, прости, дорогая!             Роогдрейм заметался в поисках чистого платка, и Одгунд подала ему свой, безупречно свежий и отглаженный.             — Благодарю, дорогая! — суетливо пропыхтел он.             Арнуг чуть улыбнулся — видимо, вспомнил похожую суету во время вручения Игтрауд ордена. Та с поклоном поблагодарила за платок, все посмеялись над дядюшкой (в том числе и он сам) и сели за стол. Следующий тост провозгласила Игтрауд:             — За нашего дорогого, неповторимого, заботливого и чудесного дядюшку Роогдрейма, за его доброту и сердечность, за широту его души и за удивительный талант разбавить толикой юмора самый торжественный и пафосный момент!             Дядюшка, приложив руку к груди в знак признательности, поклонился, и все с удовольствием за него выпили. Стол по поводу прибытия трёх капитанов был накрыт щедрый, и проголодавшаяся с дороги Игтрауд смогла потушить пожар в своём пустом желудке, в который пролились уже две чарки хмельного. Больше ей крепкого не наливали: с её сердцем много пить было опасно.             Немного поговорили о делах флота, капитаны рассказали несколько занимательных историй из служебной жизни; потом вспомнили Гильгерн и его героев... Конечно же, следующий тост был за госпожу Аэльгерд — стоя. У Роогдрейма была припасена бутылочка той самой «крови победы». Это была всего лишь хлебная вода, подкрашенная ягодами, но у Игтрауд ком встал в горле, а желудок подпрыгнул при воспоминании о той страшной бочке. Но как было не присоединиться, как не почтить память дорогой, незабвенной и любимой госпожи Аэльгерд?.. Игтрауд всё-таки дрожащей рукой взялась за свою чарку и потянулась ею к бутылке, чтобы ей тоже налили. Она была бледной, и губы у неё подрагивали.             — Милая, это вовсе не обязательно, — тихо сказала ей Дамрад, глядя на неё с серьёзным, нежным беспокойством и заботой.             — За госпожу Аэльгерд я не могу... пропустить, — сдавленно пробормотала Игтрауд.             Дядюшка с сомнением посмотрел на неё.             — Дорогая, точно будешь?             Игтрауд кивнула, и красная жидкость наполнила её чарку. Это уже не кровь, а всего лишь ягоды, думала она. А вот троим капитанам довелось хлебнуть настоящей крови. Крови, которая когда-то текла по жилам госпожи Аэльгерд.             Все встали и выпили. Игтрауд поднесла чарку трясущейся рукой к трясущимся губам, но влить в себя смогла только половину. Чарка упала из её ослабевшей руки на стол, звякнув о край тарелки, и недопитое расплескалось по жаркому с овощами и по скатерти. Зажав рукой рот, Игтрауд пошатнулась и тут же была подхвачена. Дамрад на руках отнесла её на диванчик, дядюшка засуетился, наливая и поднося ей воды.             — Ох, деточка! Родная ты наша, ну зачем тебе это? Никто не принуждал, все прекрасно поняли бы... Ну зачем себя насиловать! Госпожа Аэльгерд тоже не была бы в обиде. Ну, ну, родная... Ещё водички?             Игтрауд уже не могла удержать слёз... И откуда в ней столько их бралось? При мысли о госпоже Аэльгерд память всколыхнулась, сердце набухло солёной, как море, болью. Встал перед глазами исполинский корабль с душами и с её фигурой в сонме прочих... «Они ушли в океан Вечности, они теперь свободны, но каково нам, оставшимся здесь, на берегу?» — думала она. Эта тоска и боль никогда не пройдёт, время лишь приглушает её, но исцелить не может.             Дольше оставаться за столом Игтрауд не могла, это было уже слишком для её нервов. Дядюшка очень огорчился, а она, глядя на его огорчение, сама заплакала и обняла его.             — Я завтра загляну, если ты не возражаешь, — пообещала она. — И мы обязательно ещё посидим за чашечкой шестичасового отвара тэи.             — Конечно, дорогая, буду рад! — ответил дядюшка, нежно облобызав её в обе щеки. — Обязательно приходи, ждём тебя!             Дамрад попрощалась со всеми и на руках унесла Игтрауд в соседний дом. Опустив её в спальне на постель, она шепнула:             — Отдыхай, родная.             Игтрауд обняла её за шею, вцепилась и опять заплакала.             — Прошу, не уходи... Мой самый родной на свете волк... Я ласкаю тебя своими ладонями...             У Дамрад вырвался рык, глаза сверкнули. Горячими ненасытными губами она впилась в шею Игтрауд, а та исступлённо принимала её ласку и просила ещё, зарываясь пальцами в волосы Владычицы. Хозяйка истосковалась по волку у себя внутри, но он боялся за её сердце. «Это — последний раз», — гудел скорбный колокол в душе, и Игтрауд сама обрушивалась с бурной лаской, целовала и дразнила зверя.             — Милая, я не хочу причинить тебе вред, — отказывался волк, но это стоило ему страшных усилий над собой, потому что и он жаждал быть внутри своей хозяйки сада. Он рычал и жарко, тяжко дышал рядом с её ухом, стискивая её в объятиях.             — Пожалуйста, — прошептала она, обнимая его и прильнув к его щеке своей мокрой от слёз щекой.              Он с рыком притиснул её к себе так, что стало трудно дышать обоим. Жадным, клыкастым, тоскующим ртом он терзал её поцелуями-укусами, скользил губами вниз, к сердцу, и шептал ему нежные слова. Хозяйка сада, запрокидывая голову, снова и снова подставляла шею, а потом сама приникла к его губам. Её пальцы расстёгивали мундир, а волк ловил её руки и целовал.             Когда волк прильнул к ней всем телом, хозяйка заскользила пальцами по его шрамам. Она обжигала дыханием и поцелуями все его раны, а он боялся напрячь её сердце, целовал его и баюкал. Он окутывал его звёздной бесконечностью нежности, а в её глазах была тоска и мольба: «Не уходи... Ты там погибнешь...» Увы, она была не в силах его остановить.             Её колени раздвинулись и впустили волка. Сила зверя была настолько огромна, что могла остановить её сердце одним толчком, он мог просто убить её своей страстью, и он понимал это с ужасом... С нежным ужасом он смотрел на неё, бледнеющую, с трепещущими ресницами.             — Игтрауд, Игтрауд, — тихо окликал он. — Детка, не уходи, говори со мной...             Её глаза открылись и смотрели на него с сияющей лаской — только она так умела смотреть, только эта ласка приводила его на грань исступления.             — Мой самый родной на свете зверь... Я никогда не оставлю тебя... Я буду сражаться за тебя... Я не покину тебя ни на земле, ни в Вечности. Я твой Хранитель, девочка с удочкой... Ты не умрёшь. Потому что я загадала желание у статуи Волчицы... Чтобы наша любовь длилась вечно... Волчица действительно исполняет желания, это не сказки.             — Я знаю это, милая, — шепнул волк, щекоча её губы дыханием.             — Ты не умрёшь, потому что я так пожелала, — сказала Игтрауд, и её веки затрепетали, а губы устремились в поцелуй.             Волк не выпустил в неё ни одного толчка своей убийственной силы, но он был в ней, осторожно, нежно щекоча и лаская изнутри. Он касался её лишь эхом своей бездны, целовал лишь лучами звёзд, и её сердце билось в его ладонях, родное и тёплое, преданное сердце Хранителя.             Оно тихо билось рядом с его сердцем, когда Игтрауд уже дремала на его плече. Волк касался дыханием её лба и оберегал её, заслонял собой, как пламя свечи на ветру.