Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Снег растаял, стало слякотно и сыро, тоскливо и промозгло. С плачущей душой Игтрауд ждала вестей об отправке Владычицы в Явь, заглядывая к дядюшке Роогдрейму на шестичасовой отвар тэи. Эти визиты давались ей непросто из-за гостившей дома Одгунд, но ради старого, доброго и милого дядюшки, которого она любила всем сердцем, Игтрауд прятала свою грусть поглубже и улыбалась. Он всегда очень радовался её приходу, а ей не хотелось его огорчать.             Однажды, когда Игтрауд ушла к себе, сёстры-капитаны сидели у камина с чарками «крови победы». Трирунд, осушив свою и закусив рулетиком из ветчины и сыра, спросила:             — Сестрица... А можно личный вопрос?             Одгунд вскинула на неё мрачноватый, тревожный взгляд.             — Ну... Давай, спрашивай.             Трирунд, поиграв бровями и подперев кулаком подбородок, спросила:             — Ты уж не влюбилась ли в нашу Игтрауд? Такими глазами на неё смотришь, что вот-вот дырку в ней прожжёшь.             Одгунд вспыхнула.             — С чего ты взяла? Тебе показалось.             Сестра покачала головой, щурясь с добродушной улыбкой.             — Да нет, не показалось. Как в то плавание она с тобой сходила, так с тех пор у тебя такие глаза.             Одгунд, чтобы скрыть досаду, влила в себя свою чарку и, морщась, тоже закусила. А сестра, всё так же многозначительно поигрывая бровями, легонько хлопнула её по колену.             — Сознавайся... Было у вас там что-то?             Глаза Одгунд гневно засверкали, она начала подниматься со своего места, а Трирунд, шутливо прикрываясь руками, засмеялась:             — Да тихо, тихо, тихо ты! Вот бешеная... Ты чего, сестрица? Ладно тебе, успокойся!             Одгунд села на своё место и насупилась. Трирунд наполнила чарки снова.             — Я ж всё понимаю, — сказала она ласково, вкрадчиво. — Ты же просто так не могла ей такое предложить.             — Конечно, я не могла ей предложить просто стать моей возлюбленной, — сверкнула глазами Одгунд. — Я предложила ей стать моей супругой...             — Эх, сестрица, — вздохнула Трирунд, беря чарку и поигрывая ею, поглядывая сквозь напиток на свет камина. — Сочувствую тебе. Я слышала, у них с Владычицей любовь чуть ли не с самого детства. Такая любовь — одна на всю жизнь... Ладно, выпьем, что ли? За вечную любовь!             Они влили в себя по чарке подкрашенной хлебной воды, символизировавшей тот жуткий напиток с «кровавых поминок», а в это время у соседнего дома остановилась чёрная повозка, и из неё вышла Владычица в мундире. Игтрауд выскочила во двор прямо в домашнем, влетела в объятия Дамрад, и они впились друг другу в губы — страстно, крепко.             — Прости, нет времени на долгое прощание, — сказала Владычица, прижимая её к себе. — Если будешь видеть свечение и вспышки в небе по ночам — не пугайся. Это нужно, чтобы поддерживать покров туч на небе Яви. Это работа жриц, их волшба.             Игтрауд вжалась в неё всем телом, вцепилась, но понимала, что удержать не могла. «Смерть твоего волка», — скорбно гудел колокол в душе. Бесполезно было плакать, бесполезно цепляться: он всё равно пойдёт туда — на свою погибель. Упрямый волк, который никогда не отступал. А потом её вдруг горько осенило: это из-за неё он погибнет, потому что отдал ей полжизни, и теперь этих сил ему не хватит для победы. Он отдал эти силы ей, вернув с порога смерти... Если бы можно было как-то всё отдать назад! Увы, она не могла. Она могла только шептать волку в губы:             — Я не оставлю тебя... Никогда. Ни в жизни, ни в Вечности.             Но в этой жизни она видела и обнимала волка в последний раз. Они были не одни: в повозке Дамрад ждали военачальники, которые деликатно отводили взгляды от их страстного прощания. Дрожа от холода и задыхаясь, Игтрауд не могла оторваться от тёплых, живительных губ волка, которые отвечали ей жарко, жадно и ласково. Попытки разомкнуть объятия снова и снова оказывались провальными, Игтрауд впитывала ещё живое дыхание самого родного на свете зверя, не могла им надышаться, а тот не мог отказать ей, не мог отвергнуть исступлённую ласку её губ и пил её слёзы вместе с поцелуями. Военачальникам приходилось проявлять понимание, отворачиваться и ждать. Наконец, ощутив объятиями дрожь Игтрауд, Дамрад шепнула:             — Иди в дом, родная. Ты уже озябла совсем. Мне пора...             Эти последние заботливые и ласковые слова ещё долго будут звучать в ушах Игтрауд. Вернувшись в дом, она пролежала, не двигаясь, до самой ночи. Ночью, встав и одевшись, она пошла по улице пешком: и душа, и ноги несли её в храм.             Он снова манил её уютной сказкой витражей и мозаик. Внутри горело очень много лампад — и на стенах, и вокруг статуи Девы-Волчицы, курились благовония, а храмовый хор возносил моление об ушедшем в другой мир воинстве. Это была большая торжественная служба, на которой присутствовало немало народу. Голос матушки Аинге выделялся своей силой и глубиной, а высокие, светлые и серебристые голоса младших жриц обрамляли его, как изящный узор.             По щекам Игтрауд катились слёзы — уже в который раз. Непонятные слова старонавьего языка вдруг становились ей ясными, она душой угадывала их и беззвучно повторяла, подхватывала обрывки молитвенных фраз. На могучих крыльях хора взлетала её душа в чертог Вечности, и она мысленно, без слов молила высшие силы пощадить душу её волка, спасти то, что достойно быть спасённым. Она направляла девочке с удочкой всю свою любовь, весь свет своей души и молчаливым шёпотом своих губ ткала для неё крылья, чтоб та могла подняться из самой глубокой тёмной бездны.             Она понимала: сила этого хора не спасёт волка от телесной смерти. Её мольбы тоже не спасут, он уже вступил на последнюю часть своего земного пути. Эта прекрасная песня, светлая и крылатая, не сможет защитить его бренную оболочку: его руки, его глаза, его губы... Бездну его взгляда. Тело её самого родного на свете волка уже на гибельной дороге, но за самое драгоценное — его душу — можно и нужно пытаться бороться. Для этого она, Хранительница девочки с удочкой, и пришла сюда. Она должна исполнить своё предназначение, как бы горько и страшно ей ни было.             Она не должна погружаться в скорбь, поняла она. Скорбь подорвёт её силы, измотает и выпьет свет её глаз, а свет ей ещё понадобится в последней битве. Она должна подняться над скорбью, раскрыть над ней крылья и видеть всё не земными, телесными глазами, а бессмертными глазами души.             Но как трудно видеть душой, находясь в теле! Как велик соблазн впасть в уныние, без конца выть, звать и плакать... Тосковать по рукам, по глазам, по губам и голосу, по всему земному и осязаемому! Это тяжелее всего преодолеть. Её осенило: чтобы преодолеть земное, она сама должна стать лёгкой, отрешиться от телесного, и тогда глаза её души откроются во плоти.             Служба закончилась к двум часам ночи, Игтрауд уже шаталась от усталости, но выстояла. Она подошла к матушке Аинге и спросила дозволения поделиться с ней кое-какими мыслями.             — Отойдём в сторонку, дитя моё, — ответила та.             Они отошли к нише в стене, где на столике стояли банки с сухими благовониями, и Игтрауд поведала свои соображения насчёт преодоления земного. Матушка Аинге кивнула.             — Тебя посетило озарение, дитя моё. Или откровение. Практика отрешения от плотского называется «оэвенунг», в переводе со старонавьего это означает что-то вроде упражнения. Мы тоже её применяем, дабы облегчить груз земного и возвыситься духом. Это увеличивает магические силы и способности. Потому что магия — это бестелесная энергия, а всё плотское её заземляет, уменьшает. Вряд ли ты могла слышать об этом, потому что мы не открываем своих секретов мирянам. Скорее всего, ты так возвысилась, так воспарила духом, что уловила знания, витающие в воздухе. Пожалуй, ты права, это может тебе пригодиться для увеличения твоей душевной силы, но с непривычки тебе это может показаться тяжело.             — У меня нет времени привыкать, сиятельная матушка, — сказала Игтрауд. — Мне нужно начинать уже сейчас, чтобы быть готовой, когда настанет час сражения.             — И всё-таки лучше начинать втягиваться в практику постепенно, — молвила старшая жрица ласково. — Хорошо, моё дорогое дитя, давай попробуем. Но, учитывая твой сердечный недуг, всё же нужно соблюдать осторожность и не перегибать палку.             В первые две недели Игтрауд должна была попытаться сократить количество еды примерно на четверть. Этого можно было достигнуть двумя способами: или уменьшить порции, или отказаться от одного из приёмов пищи. Один день в неделю следовало провести на одном лишь отваре тэи с молоком, перемежая его с водой.             Следующие две недели — по-прежнему питаться на четверть меньше, только уже два дня в неделю на жидкой диете. Также предписывалось сократить сладости до минимума и отказаться от хмельного (которого Игтрауд, впрочем, и так не пила).             Очередные две недели — уменьшить долю мясной пищи, заменив её растительной, сладости из кондитерской лавки исключить совсем, оставить можно только мёд. Пить отвары из трав, которые матушка Аинге даст Игтрауд с собой — очистительные и целебные. По-прежнему два дня в неделю — без твёрдой пищи; один — на отваре тэи с молоком, второй — на этих травах.             Ещё две недели — всё так же придерживаться уменьшенного на четверть рациона, мясное исключить совсем, оставить молоко, масло, сыр, рыбу и яйца. По-прежнему два дня в неделю воздерживаться от твёрдой пищи, пить отвары трав.             Новые две недели — всё то же самое, только без рыбы и яиц.             Ещё две недели — то же самое, но один из двух дней без твёрдой пищи провести на полном голодании, пить только воду.             Следующие две недели — то же самое, но уже два дня голодания на воде в неделю.             Дальше ужесточать ограничения матушка Аинге не советовала. Жрицы доходили и до сорока дней на воде, а потом медленно в обратном порядке возвращались к привычному рациону. Но Игтрауд — не жрица, ей такое ни к чему, ей лишь нужно переключить своё внимание с телесных нужд на духовные. После этих четырнадцати недель можно постепенно давать себе послабления, но не слишком быстрые и резкие, понемногу возвращать исключённые виды пищи, но по-прежнему придерживаться двух дней голодания в неделю.             Но ограничения в пище — далеко не самое главное, это лишь часть практики, призванная ослабить сосредоточенность на плотских нуждах. Главное — это духовные упражнения, а именно — молитва и медитация. На молитву можно приходить в храм, а можно молиться дома. Первый вариант лучше, поскольку в храме — особое пространство, пропитанное духом богини, здесь к нему легче присоединиться душой и ощутить его в себе, но если нет возможности посещать храм часто, обращаться к богине можно в любом месте, главное — чтобы никто не мешал. Тексты матушка Аинге обещала Игтрауд дать.             — Приходи завтра в храм, я дам тебе нужные книги, и ты перепишешь себе всё, что нужно, — сказала она.             Медитировать, то есть, отрешаться от внешних ощущений и сливаться душой с чертогом Вечности, старшая жрица тоже обещала Игтрауд обучить. Эта практика могла быть полезна в том отношении, что Игтрауд заранее ознакомится с пространством и состоянием, в котором ей предстоит оказаться, и в момент решающей битвы будет чувствовать себя увереннее.             Вернувшись домой, Игтрауд упала в постель и мгновенно провалилась в сон. Но и во сне она продолжала ощущать присутствие кого-то мудрого и любящего, всезнающего, всё прощающего. Этот кто-то звал её, давал ей понять, что ему приятно и отрадно, когда она тянется к нему душой. Он утешал Игтрауд, уверяя, что смерть телесной оболочки — далеко не конец, и страшиться её не нужно. Это вполне обыкновенное явление в жизни души — как смена места жительства, к примеру.             Это был удивительный и прекрасный сон, который продлился всего четыре часа, но показался Игтрауд бесконечным путешествием. Она открыла свои телесные глаза и вернулась в земной мир, удивляясь знакомой обстановке комнаты, как будто не была здесь уже сотню лет и успела основательно подзабыть привычные предметы.             И хотя она поспала совсем немного этой ночью, утром она ощущала себя на удивление бодрой и отдохнувшей. Она встала с новым, необъяснимым чувством... не то чтобы спокойствия, но какого-то грустновато-прекрасного умиротворения. Она была полна решимости погрузиться в подготовку к битве, посвятить себя этому с полной отдачей. Никто и ничто не в силах ей помешать.             Её телесная оболочка всё же требовала подпитки. Завтракая яйцом, хлебом с маслом и отваром тэи, Игтрауд осознавала: скорее всего, окружающие не поймут её. Будут беспокоиться, недоумевать, пытаться её отговорить, убедить, что всё это — опасная и бредовая затея. Жрицы проделывают всё это, дабы обострять своё духовное зрение, потому как телесные зрительные органы весьма подслеповаты и способны видеть лишь плотный, земной мир; но зачем всё это Игтрауд, ведь она не служительница богини, к чему ей такой тяжкий подвиг, эта нелёгкая аскеза?             Тут бы ей ответить им: потому что я должна быть готова к битве за девочку с удочкой, потому что я — её Хранитель. И, ответив так, она не скажет ни слова лжи! Вот только её дорогие и любимые, её самые близкие и родные посмотрят на неё с сожалением и ужасом, решив, что она тронулась умом.             Непросто, ох как непросто это всё... Но она должна всё это выдержать.             От какого приёма пищи отказаться? Игтрауд решила не жертвовать шестичасовым отваром тэи, потому что для Роогдрейма это повод встретиться с ней, а она не могла обижать и огорчать дорогого и милого её сердцу дядюшку. От завтрака ей отказаться было сложно, она привыкла начинать свой день с него, просыпаясь зверски проголодавшейся; обед требовался для поддержания сил в течение дня, а вот от ужина отказаться проще и логичнее всего. Обычно он следовал за шестичасовым отваром и принимался около восьми вечера, а ко сну Игтрауд отходила между одиннадцатью и полночью. Вечерняя трапеза не была плотной и обычно состояла из небольшого кусочка рыбы с ягодным соусом или пирожка с мясом птицы, а также горсточки свежих или тушёных овощей. Самым плотным и сытным приёмом пищи был обед, его Игтрауд решила не исключать в любом случае, хотя его сытности предстояло со временем уменьшиться.             Будучи плотоядными оборотнями, навии употребляли очень много животной пищи, которая поддерживала их весьма немалую телесную силу. Средняя женщина-оборотень ела гораздо больше самого крупного мужчины-человека — богатыря и воина, но при этом сохраняла стройное телосложение. Вся пища уходила на поддержание силы. Но не только заслуга пищи была в этой необычайной силе, но и особого звериного начала, природа которого имела отчасти телесное, отчасти духовное происхождение. Внутренний зверь имел не только плотную оболочку, но был ещё и сгустком иной силы — незримой, дарованной каждому навию его богиней Марушей. Душа навия имела более сложное устройство, нежели людская; она состояла из человекообразного наружного слоя и звериного глубокого ядра. Но внутренний зверь был не примитивным животным, а разумным и духовным существом.             Все эти сведения об устройстве души Игтрауд почерпнула из жреческих книг, доступ к которым ей открыла матушка Аинге. Миряне (так жрицы называли всех прочих собратьев, не имевших отношения к сообществу служительниц богини) имели лишь самые общие и простые познания в этой области, необходимые им для каждодневной духовной жизни; этих познаний им было вполне достаточно для ощущения своего единства с богиней — аналогично тому, как для пользования одушевлённым домом его владельцу вовсе не обязательно знать все тонкости его устройства, известные лишь построившему его зодчему. Обыватель, конечно, может попытаться в них вникнуть, но что это ему даст? Ведь зодчему эти знания нужны для работы, а обыватель занят совсем иной деятельностью. У жриц тоже существовала работа — их служение. И огромную долю их сил и способностей отнимало латание дыр и поддержание Нави в стабильном состоянии. Для этого они постоянно гармонизировали и перенаправляли энергетические потоки Нави, обращаясь с миром, как с живым существом; Навь и была живым существом и обладала своей душой, намного более грандиозной и сложной, нежели душа отдельного её жителя. Служительницы общались с душой Нави, успокаивали её и исцеляли, что помогало удерживать мир от разрушения. Работа жриц состояла вовсе не в том, чтобы петь песенки и расхаживать по храму с курящимися благовониями в руках, как мог бы подумать непосвящённый обыватель, вовсе нет! Они каждодневно занимались непростым трудом по сохранению мира, в котором обыватель обитал себе спокойненько, пользуясь его благами, дыша его воздухом и любуясь его красотами. Жрицы лечили душу Нави музыкой, потому их служение и состояло на девять десятых из песнопений. Далеко не каждая жрица могла создавать эту целебную для мира музыку, о нет! За всю историю жречества можно было насчитать лишь десятка два создательниц духовной музыки, произведениями которых и пользовалось сообщество служительниц. Жрицы-композиторы являлись существами высочайшего духовного развития, их всегда было мало. Только они знали и чувствовали те особые вибрации, которые могли исцелять мир, только они могли ткать из этих звуков удивительные полотна, мерцающие и прекрасные, завораживающие и светлые, печальные и ласковые, окрыляющие и спасительные. Прослушивание этой музыки было полезно и жителям исцеляемого мира, поэтому посещение служб в храмах приветствовалось. Жили жрицы, как правило, недалеко от храмов в особых обителях, где у каждой имелась своя маленькая комнатка с простой и суровой обстановкой, пользовались минимумом удобств, а в обычные дни, когда не ограничивали себя, питались скромно, без излишеств, хотя и не голодали.             Озноб горя, по словам матушки Аинге, был ещё одним проявлением разрушения Нави, наряду с дырами, которые приходилось латать жрицам. Этот недуг не излечивался никакими телесными лекарствами, но его течение можно было облегчить, а продолжительность сократить, если окружить болящего целебной музыкой. Увы, далеко не все собратья пользовались этим её свойством, не все были настолько верующими. Беда была в сильно упавшем уровне духовности среди жителей Нави. Для наилучшего эффекта болящего следовало принести в храм, где жрицы провели бы над ним службу, но можно было пригласить служительниц и на дом.             — Насколько можно было бы улучшить твоё состояние, дитя моё, если бы твои близкие принесли тебя в ближайший храм! — сказала матушка Аинге. — Увы, и им не хватает веры. Даже твоя матушка, столь ратующая за духовность, за преобладание духа над плотью — светская до мозга костей, а верит лишь формально, для приличия. Это беда многих. Увы, наш мир болен... Болен войнами, нетерпимостью, злобой, гневом, агрессией, страхом и неверием. Он ослаблен рознью меж его жителями, отравлен их унынием и поражён их гордыней. Наша богиня, Дева-Волчица, почти вся растворилась в хмари, дав нам это вещество как инструмент для впитывания света, силы и любви из Вселенной. В других мирах хмарь приобретает иные свойства, так как различаются свойства самих миров; но для нас она, безусловно, является благом. Но воинственные, агрессивные собратья даже из неё умудрились сделать оружие. Они используют её силу, чтобы поражать себе подобных, чтобы причинять им боль и вред. Хмарь может иметь огромнейшее множество полезных и благих применений, но в руках озлобленных собратьев становится разящей силой. Наше несовершенство и нежелание самосовершенствования — вот что губительно для нашего мира. Мы сами разрушаем наш дом! Путь войны, захватнических походов — не тот путь, не тот подход, который может способствовать нашему спасению. Единственный верный путь — это каждодневная работа по совершенствованию самих себя. Если каждый, кто хочет улучшить мир, начнёт с себя — успех не замедлит прийти. Но как, как донести это до всех и каждого? Духовный слух многих собратьев закрыт, ум их поражен гордыней, они ослеплены верой в собственное величие, они возвели на пьедестал могущество плоти и телесного ума, их науки во многом служат губительным целям, их хирургия призвана исцелять раны, которые они сами себе и наносят в воинственных схватках. Поэтому нет ничего удивительного в том, что наш мир рушится, а душа его страдает. Мы, служительницы богини, делаем всё, что в наших силах, чтобы спасти его от разрушения... Мы пытаемся доносить и до жителей нашего мира необходимость развития духовного начала, но мы, увы, живём во времена упадка духовности. Мало кто слышит нас, мало кто следует нашим призывам. Увы, и в наших рядах есть те, чья вера ослабела. Именно их Владычица и привлекла для осуществления своего воинственного замысла. Но твой волк не безнадёжен, дитя моё. В нём ещё жива девочка с удочкой... Его упорство, с которым он следует по пути войны, приведёт его к гибели, и этим же упорством он может погубить в себе и светлую часть своей души... И погубил бы, если бы не ты, его Хранительница. Ты дана ему высшими силами — намного более высшими, чем наша богиня.             — Есть и такие? — пролепетала Игтрауд, заворожённо слушавшая речь матушки Аинге.             — Есть, — кивнула та. — Боги — это творцы миров, а есть Источник, из которого они черпают свою силу. Свет этого источника ты и чувствуешь, когда приходишь в храм. Ты чувствуешь его как прикосновение любви, как тепло и благодать. Когда наши создательницы музыки пишут свои творения, они черпают свет из Источника. Именно поэтому эта музыка так целебна и способна восстанавливать то, что пришло в разлад. Звук этой музыки возвращает и духу, и плоти их изначальный внутренний порядок — тот, который должен быть им присущ в здоровом состоянии. Поэтому советую тебе почаще бывать в храме и слушать службы. Многие забывают об этом, отходят от веры и теряют духовность. Результат плачевен... Но не будем о печальном. — Матушка Аинге раскрыла толстую книгу и указала длинным пальцем на абзац. — Перепиши себе вот этот текст. Им ты можешь начинать своё утро, чтобы весь твой день проходил легко и ясно, озарённый лучами света.             Игтрауд склонилась над своей тетрадью и принялась усердно и тщательно записывать каждое слово, боясь пропустить хотя бы букву. Значения непонятных слов матушка Аинге поясняла попутно, и Игтрауд, дабы не забыть, выписывала их сбоку, на полях страницы.             Она старалась посещать службы не менее трёх раз в неделю — чаще всего вечерние, на которые она шла, пропустив ужин. Ей казалось, что на полностью сытый желудок целительная духовная музыка не так остро и сильно воспринимается, как на пустой или почти пустой. А в дни, когда Игтрауд пила лишь отвар тэи и воду, голос плоти затихал и совсем не мешал восприятию. У неё немного кружилась голова, пол покачивался под ногами, но она стояла, а волны чудесной музыки поддерживали и не давали ей упасть.             Искусство медитации матушка Аинге тоже преподавала ей. Задача состояла в том, чтобы полностью погасить внутренний поток собственных мыслей, образов и впечатлений внешнего мира, расслабить тело и воспарить духом в чертог Вечности — так называлось пространство, где обитали существа без плотных оболочек. Не все части чертога было безопасно посещать, существовала и тёмная его область. Именно туда предстояло попасть душе Дамрад, именно там Хранителю придётся её искать и оттуда вызволять. Он должен спасти девочку с удочкой — светлую часть, достойную сохранения, а всё дурное будет с души сорвано и пожрано существами, населявшими тёмную часть чертога. Но они могут покуситься и на светлое, поэтому Хранителю придётся от них отбиваться. Далее спасённая светлая часть (она же — девочка с удочкой) будет перемещена в светлый Чертог, где и станет ожидать нового воплощения. В следующей жизни Дамрад уже не суждено стать великой деятельницей, ибо огромная часть её силы будет утрачена в процессе чистки, а остаткам её энергии уже не проявить себя настолько ярко. Но у неё будет шанс снова набрать силу на новом жизненном пути. И ей самой, и её родителям, и её окружению придётся очень постараться, дабы она смогла набраться силы должным образом — светлым и достойным.             Сейчас Игтрауд только знакомилась с чертогом. Её тело лежало в небольшой комнатке в храме, а дух летал по удивительному пространству, наполненному сиянием золотых, розовых, лиловых и голубых оттенков. Оно не было пустым, там обитало множество существ, общаться с которыми матушка Аинге пока не советовала Игтрауд. Она была её опытной проводницей по этому тонкому миру, предостерегая и направляя. Существа не были страшными, они с любопытством смотрели на Игтрауд, но каким-то образом понимали, зачем она здесь, и не тревожили её, не настаивали на общении. Они знали, что она — только ученица, делающая свои первые шаги, поэтому относились к ней бережно и деликатно, как взрослые — к малышке. Впрочем, Игтрауд была бы не против вступить с ними в контакт, потому что ощущала исходившую от них светлую и добрую силу, мудрость и необычайное, неземное спокойствие.             — Не сейчас, рано, — доносился до неё голос наставницы. — Всему своё время.             Поначалу Игтрауд требовалось не менее часа, чтобы полностью расслабиться и войти в нужное состояние, но постепенно это время сократилось до десяти минут. А потом ей стоило лишь лечь, закрыть глаза и услышать глубокий, спокойный и властный голос матушки Аинге, как она тут же бабочкой выпархивала из тела.             К тёмной части чертога наставница ей пока запрещала даже приближаться, даже смотреть в ту сторону не советовала. Оттуда веяло ужасом и отчаянием, и душу просто выкручивало от чувства бесконечной тоски и безысходности... И это — на расстоянии! А что будет, когда Хранитель войдёт туда для битвы за душу самого родного на свете волка?! Там тоже кто-то обитал... Кто-то очень страшный, многорукий и многокрылый, многоглазый, с полной острых зубов пастью... И таких существ было далеко не одно! Они были разные — помельче и покрупнее, круглые и продолговатые, отличавшиеся количеством конечностей и глаз, но роднило их одно: неуёмный, страшный, беспощадный аппетит. Они были вечно голодны! И сожрать они могли всё — и тёмное, и светлое. Светлая сила была для них даже вкуснее, на неё они облизывались и вострили зубы, но матушка Аинге сказала твёрдо, что придётся им удовольствоваться только тёмной частью души Дамрад, а девочку с удочкой Хранитель в обиду не даст. Прямо так и сказала, и они через Игтрауд услышали её голос и зашипели, закопошились многоруко и многокрыло, заморгали множеством глаз. Игтрауд в ужасе отпрянула и свалилась в собственное тело, загнанно дыша.             — Вот ты и познакомилась со своими будущими противниками, Хранительница, — ласково сказала матушка Аинге, гладя её своими пахнущими благовониями пальцами по лбу и вискам. — Они внушают страх, но страх будет действовать против тебя, ослабляя и лишая воли к победе. Они сильны, но твоя сила намного больше. Не забывай об этом. Ты настолько сильна, что очистила и исцелила души всех павших в Гильгернской битве, а это более пятнадцати тысяч воинов! Ты не просто поэму писала, дитя моё, ты очищала их от всего, что повисло бы на их крыльях неподъёмным грузом и не позволило бы двинуться дальше. Многие из них попали бы в зубы к этим созданиям, и лишь часть из них, ободранная от скверны, была бы поднята светлыми силами в чертог покоя. Они спаслись бы, но ценой страшного и тяжёлого очищения, да и то далеко не все. Ты же избавила их всех от этого, и они ушли напрямую в свет. Ты всех их спасла, но это было очень тяжело. Пятнадцать тысяч душ... Очень неплохо для начинающего Хранителя, который тогда ещё ничего толком не умел, не знал, как работать правильно, и действовал по наитию. Сейчас ты знаешь гораздо больше. Да, ты заслужила бриллиантовую звезду... Впрочем, мирские награды не имеют значения в Вечности, твоя награда будет совсем иной. В этой жизни вы с волком встретились впервые, но дальше будете идти рука об руку в любви. Пусть тебя не страшит и не огорчает его грядущая смерть, потому что впереди у вас — Вечность! Эта жизнь — лишь первый шаг, первая книга в многотомной летописи вашей судьбы. Не страшись и не плачь, дитя моё. Это — не конец, это — только начало!             Двенадцать недель своей аскезы Игтрауд провела в столице, обучаясь под руководством матушки Аинге; она заметно похудела, но упадка сил не чувствовала — летала, как на крыльях. Сердце её совершенно не беспокоило, она даже забыла о том, что когда-то задыхалась от малейшего волнения. Игтрауд много гуляла пешком, и никаких затруднений у неё при этом не возникало. Её внешняя хрупкость, конечно, вызывала опасения у дядюшки Роогдрейма, и успокоить его было очень трудно. Не верил он, что «так надо», он полагал, что Игтрауд опять заболела, а потому уже не послушался её и написал госпоже Эльвингильд.             Матушка примчалась почти сразу. Увидев Игтрауд — тонкую и хрупкую, с огромными и сияющими, неземными глазами, она была потрясена и обеспокоена. Она стала настаивать на немедленном возвращении дочери в поместье, чтобы там откармливаться и поправляться; она и слышать не желала о каком-то «духовном пути», считала затею Игтрауд опасной и бессмысленной. Иного та и не ожидала. Она предложила родительнице вместе сходить на вечернюю службу в храм.             Госпожа Эльвингильд сперва воспротивилась: если посещение храма наносит её дочери столь явно видимый вред, то какой в нём прок? Впрочем, она всё же пошла, но только затем, чтобы сурово поговорить с наставницей Игтрауд и высказать всё, что она об этом думает.             Но чтобы поговорить с матушкой Аинге, ей пришлось выстоять всю службу, которая длилась без малого два часа: отвлекать служительниц и прерывать песнопения не имела права даже сама Владычица. Понемногу чудесная музыка и летящее, слаженное, чарующее пение хора оказывали на госпожу Эльвингильд умиротворяющее и успокоительное воздействие, а долгое стояние на ногах её несколько утомило. По периметру храма стояли скамеечки, но ими разрешалось пользоваться только тем, кто находился в совсем преклонных летах или был нездоров, всем прочим предписывалось стоять. Госпоже Эльвингильд до преклонного возраста надо было ещё жить и жить, а здоровьем она отличалась отменным.             В итоге к концу службы она пребывала уже в далеко не таком воинственном настроении, а когда матушка Аинге обратила на неё свой пронизывающий, удивительный и светлый взор, даже немного смутилась и оробела.             — Слушаю тебя, — проговорила старшая жрица своим льющимся, звучным и сильным, как горный поток, голосом. — Что тебя беспокоит?             Госпожа Эльвингильд, вместо того чтобы обрушиться на неё с гневной и возмущённой речью, лишь мягко, робко и почтительно высказала опасение: не вредит ли здоровью её дочери обучение, которое она сейчас проходит под руководством сиятельной матушки?             Матушка Аинге поспешила развеять её опасения.             — Пусть немного хрупкий внешний вид дочери тебя не тревожит, — сказала она. — Судить нужно по её внутреннему состоянию. Её сердце сейчас не беспокоит её и работает как часы, она легко делает большие концы пешком: от её дома до храма не менее сорока минут ходьбы. И повозками она не пользуется. Это ли не показатель её возросшей выносливости? Её тело сейчас получает меньше питания, но оно научилось извлекать из полученного гораздо больше пользы. К тому же, эта практика не будет длиться вечно, Игтрауд вернётся к привычному питанию в почти полной мере. Почему почти? Дни воздержания от пищи всё же следует сохранить для поддержания тех духовных достижений, которых ей удалось добиться. Это дни отрешённости от плотских нужд и сосредоточенности на нуждах души. Их всего два в неделю — не так уж много, а во все прочие дни она может питаться как обычно. Суровые ограничения временны, они призваны быстро привести Игтрауд к состоянию, в котором она будет готова исполнить свою задачу. В дальнейшем ей нужно будет просто поддерживать эту готовность.             — А... позволь тебя спросить, сиятельная матушка... о какой задаче речь? — неуверенно и с небольшими запинками осведомилась госпожа Эльвингильд.             Старшая жрица посмотрела на неё с мягкой и мудрой, ласковой улыбкой.             — Эта задача лежит за пределами земного, плотного мира. Именно поэтому ей столь необходимо развивать и укреплять силы своей души. Твоя дочь — особенное создание, светлое и сильное. В её послужном списке уже пятнадцать тысяч спасённых душ. А предстоит ей спасти одну весьма особую душу, которой при воплощении была дарована огромная сила. Предполагалось, что она использует её, скажем так, более светлыми и праведными способами, но её жизненный путь сложился... не совсем в соответствии с замыслом. Душа эта, обладая необычайной силой, способна и на величайшую любовь. Во имя этой любви она потратила половину своей силы на спасение любимого ею существа. Она сделала это не раздумывая, без малейшего колебания, без тени сомнения! Оставшуюся силу она применила не совсем так, как предполагалось. К сожалению, при её появлении на свет произошёл серьёзный сбой, и она получила мозг, работающий иначе, чем мозг всех остальных собратьев. Ум и мышление её телесной оболочки наложили на её жизненный путь некоторые особенности. Она пыталась их преодолевать и проделала колоссальную работу. Но свернула... мягко говоря, немного не туда. Перед воплощением это была прекрасная душа... Но что-то пошло не так. Именно для её защиты, для её сохранения и спасения через год следом за ней в мир пришла душа её Хранителя. Хранитель пытался выполнять свою задачу, но эта душа стала препятствовать ему, пытаться его оградить, уберечь, потому что Хранителю следовать по его стезе оказалось очень тяжело. Он надрывался. И душа не могла видеть, как он рвёт себя на части, чтобы исполнить своё предназначение. Поверь, дорогая родительница... Любовь этих двух созданий — одна из величайших, которые когда-либо существовали. И она достойна того, чтобы длиться вечно! Именно поэтому желание, которое Хранитель загадал однажды у статуи Волчицы на Силлегских островах, будет исполнено. Эта любовь не может закончиться, не может погибнуть! Эти двое будут вместе — и в телесных жизнях, и за гробом. Поэтому не пытайся препятствовать своей дочери, дорогая родительница! Прости, но не в твоей воле ей помешать. Просто прими это.             Игтрауд с матушкой вышли из храма в первом часу ночи. Неподалёку располагалась харчевня, работавшая до двух часов, и они там выпили по чашке отвара тэи, отдохнули и согрелись, ожидая повозку. Игтрауд предпочла бы вернуться пешком, но родительница настояла на поездке: ночь выдалась чрезвычайно морозная. Была середина второго зимнего месяца.             — И ты по такому холоду пешком ходишь? — ужаснулась матушка. — Да ещё в таком недокормленном состоянии? Дорогая, мне просто страшно за тебя, пойми!             Игтрауд с негромким смешком ответила:             — Матушка... Практика не предполагает больших телесных удобств. В идеале условия должны быть ещё суровее, но у меня — достаточно щадящие: я сплю не на тонком коврике на полу, как жрицы во время таких же «упражнений», а всё-таки в удобной и тёплой постели... Да и в питании жрицы гораздо серьёзнее себя ограничивают, когда трудятся над своей духовной силой — голодают по месяцу и больше. У меня всё существенно облегчено. Но даже такие сравнительно небольшие ограничения уже сказываются на моём душевном состоянии. Я не ощущаю слабости и упадка сил, напротив! А моё сердце работает так, будто и не было этих недугов никогда... Но тут не в ограничениях дело, а в посещении служб. Разве ты не ощутила на себе благотворное воздействие песнопения? Эта музыка целительна. Я думаю, именно она и помогает моему сердцу так хорошо себя чувствовать. Я жалею, что упустила столько времени и так поздно пришла в храм... Жизнь могла сложиться совсем иначе! Если бы я пришла в храм сразу, возможно, у меня было бы гораздо больше сил, чтобы исполнять своё предназначение... Но теперь слишком поздно сожалеть. Нужно делать то, что ещё остаётся возможным.             Домой они приехали поздно и сразу легли. Госпожа Эльвингильд проспала чуть дольше обычного: такое расслабляющее и успокоительное воздействие на неё оказала музыка песнопений. Игтрауд поднялась на два часа раньше родительницы; в тихом уединении своей спальни она прочла молитвенные тексты и поупражнялась в медитации, после чего совершила прохладное омовение. Полностью следовать всем суровым правилам аскезы и подвергать себя серьёзным лишениям матушка Аинге ей не рекомендовала, поскольку жрицей Игтрауд становиться не собиралась; впрочем, от некоторых удобств она всё же сознательно отказалась — например, мылась не тёплой водой, а прохладной, не пользовалась повозками в любую погоду, а спала без одеяла. На полу спать оказалось слишком холодно и жёстко, и она с сожалением, укоряя себя за слабость, вынуждена была отказаться от этой затеи. Матушка Аинге советовала ей не увлекаться самоистязанием и не стремиться к нему, ибо это не цель, а только средство ограничения тела, и больше сосредотачиваться на духовных упражнениях.             Уговорились Игтрауд с родительницей на том, что она закончит оставшиеся ей две недели практики, после чего съездит домой: уж очень госпожа Эльвингильд боялась оставлять дочь одну и желала проследить за тем, чтобы та вернулась к полноценному питанию. Молитвы, посещение служб, духовные упражнения — ладно уж, пусть чудит, но питаться дочь должна нормально!             Больше всего Игтрауд не хотела лишаться посещения служб. Она полюбила главный столичный храм за его величественную, чарующую атмосферу, за его чудесный хор; она уже не представляла своей жизни без целительной музыки. Но как с этим обстояло дома? В часе ходьбы от поместья располагалась маленькая обитель на двадцать пять сестёр, к которой прилегал небольшой храмик. Туда съезжались верующие со всей округи, чтобы послушать песнопения. Конечно, маленький храм вмещал не слишком много посетителей, да и внутреннее убранство его было намного скромнее: окна без витражей, но светящиеся мозаики на стенах имелись. Руководила храмом матушка Адоа́ге, когда-то обучавшаяся у матушки Аинге. Её волосы были золотыми, а голос — молодым и не столь глубоким, как у наставницы, но тоже весьма сильным, ясным и звонким. Она была лишь немногим старше Игтрауд.             Жила эта маленькая обитель очень скромно и держала своё хозяйство: сад, огород, домашних животных и рыболовные угодья, а также производила собственный мёд. Обычно часть сестёр занималась хозяйственными делами, часть проводила службы, потом они менялись местами; так приходилось поступать ввиду весьма плотного расписания служб, которые начинались с семи утра и с небольшими перерывами шли до позднего вечера. Раз в неделю проводились ночные службы — с полуночи до трёх часов. По хозяйству дел было много, а рабочих рук — не так чтобы очень, хотя помогать сёстрам частенько вызывались местные сельские жители, обыкновенно посылая на эту работу детей и телесно крепких подростков. В отличие от столичных жриц, эта обитель обеспечивала сама себя, хотя тоже принимала пожертвования и кормилась от «храмового налога», издревле существовавшего в Нави. Госпожа Эльвингильд, на чьей земле располагалась обитель, посещала храм редко, предпочитала делать пожертвования на нужды сестёр.             Игтрауд стала ходить в этот маленький храм. В нём тоже была своя прелесть: хоть и не мог он похвастаться богатым убранством и обилием драгоценной утвари, но здесь витала очень уютная, домашняя атмосфера. Обитель не располагала многочисленным и мощным хором, её маленький хор обладал скромным, камерным звучанием, но и к нему Игтрауд привыкла, и его полюбила. Голоса в нём пели прекрасные, хотя у неё и не сразу получилось перестроиться: после величественного и могучего столичного хора ей как будто чего-то не хватало — торжественности какой-то, что ли... Размаха и громовой силы, вызывающей трепет и души, и тела. Впрочем, потом она оценила достоинство маленького хора, который звучал пусть и попроще, но зато нежнее и душевнее. Возникало чувство какой-то простоты и близости к божеству, как будто оно — член семьи. Если в исполинском столичном храме посетитель ощущал себя крошечной песчинкой на ладони богини, то здесь всё было уютно, по-домашнему.             Игтрауд привезла матушке Адоаге рекомендательное письмо от наставницы, в котором та рассказывала историю девочки с удочкой и её Хранительницы, а также просила оказывать Игтрауд помощь в её духовном совершенствовании. Матушка Адоаге, прочитав письмо и побеседовав с самой Хранительницей, прониклась сочувствием и обещала помогать.             Игтрауд, ощущая потребность продолжить свою аскетическую практику, попросила у матушки Адоаге позволения пожить в обители, придерживаясь их распорядка и внутреннего устава. За это она обещала помогать по хозяйству, хотя, честно говоря, ничего толком не умела (но, конечно, жаждала научиться!). Подумав, глава обители согласилась. У них пустовали две кельи, в которых был свален всякий хлам, старая мебель и тому подобное. Одну комнатку очистили и отдали Игтрауд.             Она была совсем крошечная, с белыми толстыми стенами, невысоким сводчатым потолком и маленьким, низко расположенным окошечком. У оконца стоял стол и стул из тёмного дерева, у стены — низкая и узкая кровать с тонким и жёстким матрасом, у противоположной стены — лавочка и сундук для вещей. Вот и вся обстановка. Не было ни персональной купальной комнаты, ни прочих удобств. Точнее, удобства были общими и не слишком удобными: на двадцать пять сестёр — четыре купальни и столько же отхожих мест. Игтрауд было дозволено взять с собой постель из дома, если та пожелает, поскольку она не была служительницей, и для неё допускались послабления. Игтрауд решила себе поблажек не давать и спать так же, как все сёстры. Ей было не впервой терпеть неудобства: по сравнению с бытом в плавании, предпринятом ею перед написанием поэмы, здешние условия казались не такими уж стеснёнными. Да что там, просто сказочными! Само жилое здание обители было, к счастью, одушевлённым, а потому готовило, стирало и убирало само, но хозяйственные постройки обслуживались вручную.             Подъём был в пять утра. До шести сёстры располагали личным временем, чтобы успеть прочесть утренние молитвы и позаниматься духовными практиками. В шесть все отправлялись в общую трапезную на завтрак. Полчаса отводилось на принятие пищи, а за оставшиеся полчаса следовало подготовиться к началу утренней службы. В службе, как правило, одновременно участвовали от двенадцати до двадцати сестёр, в зависимости от загруженности хозяйственными делами, коих зимой было не так много, а вот весной и летом, а отчасти и осенью — невпроворот. Помощь от селян сёстры весьма ценили, в самую горячую пору у них трудились до десяти-пятнадцати подростков, а порой и взрослых. Рыбачили сёстры летом сами, на зимнюю рыбалку ходили для них местные жители.             Утренняя служба шла с семи до девяти и была довольно скромной. После неё до половины двенадцатого опытные сёстры занимались с сёстрами-ученицами. После начиналась подготовка к полуденному песнопению, которое продолжалось полтора часа. После следовал обед, на который отводилось полчаса. Следующие полтора часа — личное время, которое можно было провести по выбору: совершить омовение, заняться чтением или практиками.             С половины четвёртого до половины пятого проводилось краткое дневное песнопение, далее до половины седьмого шли занятия с ученицами. Поскольку не у каждой сестры была ученица, свободные служительницы в учебное время занимались самосовершенствованием: читали, молились, занимались собственными практиками. Время от времени ученицы переходили к другим сёстрам, а те, кто занимался с ними раньше, освобождались для собственных духовных занятий.             Далее шла подготовка к самой торжественной и длинной вечерней службе, которая начиналась в семь и заканчивалась в десять. С десяти до половины одиннадцатого у всех было личное время на чтение вечерних молитв и занятия практиками. В пол-одиннадцатого разрешалось лечь спать. Частенько сёстры откладывали омовение на поздний вечер, чтобы волосы успели за ночь высохнуть; спать в таком случае приходилось лёжа на спине, а шевелюра свешивалась для просушки с изголовья кровати. Сушилок, как в городских домах, в купальнях не было, и если кто-то мылся днём, на службу приходилось выходить с влажными волосами. Длинные волосы считались для жриц обязательной частью их облика; они обладали магическими свойствами, остригать их строго запрещалось, а потому приходилось уделять им внимание.             Купальнями пользовались по расписанию и очерёдности. За одной купальней закреплялась группа сестёр, которые мылись по определённым дням. Мыться старались не реже трёх раз в неделю: два раза без волос, один раз с волосами. Кто-то мыл волосы и чаще — например, если занимался хозяйственными работами, но у большинства они оставались чистыми до семи дней. Игтрауд преодолела соблазн ходить для мытья домой и пользовалась одной из купален наравне с сёстрами, но в келье у неё стояла бочка с водой, ковшик и тазик для внеочередных омовений. Ещё у неё стоял небольшой бочонок с талой снеговой водой, которую Игтрауд посоветовали пить в дни воздержания, да и умываться ею было весьма полезно. Снег для неё она брала чистый, никем не притоптанный — вдалеке от часто используемых тропинок и хоженых мест.             Надо сказать, для ополаскивания тела и волос служительницы использовали отвары целебных трав, свойства коих они знали превосходно и использовали для различных целей. Травы ухаживали за волосами и кожей, а также помогали им долго оставаться чистыми и сохранять приятный запах. Принимались отвары и внутрь, особенно в дни воздержания от пищи, а сухими душистыми травами и цветами набивались подушечки для сна. Одну такую подушечку подарили Игтрауд, и она сразу полюбила спать на ней. Та была далеко не такая мягкая, как обычная подушка, и похрустывала при движениях головой, но в облаке чудесного целительного аромата засыпать было приятно и сладко.             Травами и благовониями пахло везде — и в кельях сестёр, и в храме. Травы эти специально выращивались в огороде, под них была отведена большая площадь, поскольку пользовались ими в обители в очень серьёзных количествах.             До схода снега было пока далеко, и садово-огородная пора ещё не началась, поэтому хозяйственные дела включали в себя уход за домашней скотиной и птицей. Ходить за ней сёстрам сейчас помогали трое сельских ребят — два подростка и один парень постарше. Работа эта была довольно грязная, но Игтрауд попробовала себя и в ней. Поначалу ей, городской белоручке, это казалось непривычным и трудным; кроме того, животные сильно пахли, издавали громкие звуки, могли лягнуть копытом или боднуть. С птицей оказалось не особенно проще. Крупная птица ганган, которую держали ради вкусного мяса, чрезвычайно питательных и больших яиц, а также пера и густого пуха, была невероятно холодостойкой, но при этом чрезвычайно воинственной и задиристой, и при даче ей корма всегда присутствовал риск быть атакованным. Крутым нравом обладали самцы, самки вели себя потише; кричали ганганы тоже пренеприятными, скрипучими и пронзительными голосами. А как клевались! Успевай убегать... В общем, в загон к ним Игтрауд без сопровождающего мальчишки входить боялась. Сбор яиц мог закончиться кровавой войной, так что за это дело она даже не пыталась браться. Опытные сельские жители над ней добродушно посмеивались. Однажды она таки рискнула войти к птицам одна, но ей пришлось спасаться бегством от разъярённого гангана; ему удалось нагнать её и клюнуть в зад, а остальные вырвались на свободу. Убегая, Игтрауд, конечно же, не закрыла дверь, и мальчишкам пришлось палками загонять этих увесистых агрессивных птах обратно.             Но этим дело не кончилось! Преследуемая ганганом, Игтрауд выбежала во двор, где поскользнулась на обледенелой тропинке и растянулась — тут-то её и настиг враг. Он нанёс ей несколько весьма чувствительных ударов клювом, целясь в лицо и руки, после чего отскочил в сторону, празднуя победу. Птицей он был довольно глупой: расхаживал по тропинке, раздуваясь и торжествующе курлыча, и не заметил, как поверженная противница уже вскочила на ноги. Ганган получил от Игтрауд пинок сапогом под зад и с воплями отлетел — аж перья в воздухе закружились. Трое мальчишек, наблюдая это уморительное зрелище, потешались до упаду — хлопали себя по коленям и топали ногами.             — Чего смеётесь? — рассердилась Игтрауд. — Помогли бы лучше!             У неё выступила кровь на руке, а лицо, к счастью, не пострадало. Кровожадностью и мстительностью она никогда не отличалась, но не возражала бы, если бы этот нахальный птиц прямо сегодня попал в котёл! А пышные пушистые перья этого засранца она хотела себе на шляпу.             Ганганы были выносливыми и неприхотливыми птицами, способными жить зимой в неотапливаемом птичнике и при этом успешно нестись. Единственное, что требовалось — это сделать птичник приподнятым над землёй и устилать пол внутри толстым слоем соломы, а также хорошо кормить их в холода.             Но все эти мелочи не отвлекали Игтрауд от самого главного — от ощущения своего растворения в чудесной, целительной музыке, которая лилась в душу, словно удивительный, чарующий напиток. Он не пьянил, напротив — обострял восприятие бытия до невозможности. И в этом восприятии уже не было места суете и скорби, мелочным обидам, незначительным огорчениям. Да и те, которые прежде казались значительными, утрачивали свою важность: всё смывал освежающий, очистительный поток музыки. Сперва Игтрауд беспрестанно плакала, слёзы лились водопадами, и душа содрогалась, точно освобождаясь от чего-то ненужного, тягостного, вредоносного, и очищение это было отнюдь не из лёгких. Потом она уже не рыдала так обильно, мучительно и неукротимо, хотя глаза всё равно часто увлажнялись, когда она слышала гармонию голосов, сливающихся в целительном порыве. Такая любовь слышалась в каждом звуке, такая нежность к истерзанной душе их многострадального мира, что невозможно было не влиться всем своим существом в этот поток любви. О, если бы Игтрауд могла исцелить Навь! Как хотелось взять её, как больное дитя, на руки, укачивать и петь колыбельную, защищать от боли, избавлять от страдания! Сердце в груди переворачивалось и рвалось, стремилось, точно на крыльях, в первых рядах целительных голосов — спасать Навь, лечить её любовью. О, если бы она могла избавить мир от горестей, от бед и скорби...             «Если хочешь сделать мир лучше — начни с себя», — вспоминались ей не раз слова матушки Аинге. И та была права, тысячу раз права! Если бы каждый направил свои усилия на самосовершенствование, на очищение себя от всего ненужного, скверного и разрушительного — мир засиял бы и исцелился. Но сердца и души многих, слишком многих его жителей оставались глухими к призыву.             Всё, что Игтрауд оставалось — это работать над собой, делать себя лёгкой, сильной, крылатой, бесстрашной. Да, от страха тоже приходилось исцеляться, ведь одно воспоминание о копошащихся существах в тёмной бездне вызывало приступ мучительного, гадливого ужаса. Все свои страдания, все сомнения и недоумения лечила Игтрауд музыкой, стараясь не пропускать ни одной службы. Вливаясь душой в слияние голосов, она с любовью думала о девочке с удочкой, чтобы и той доставалась хотя бы капля этого целительного, спасительного света. Из серебристых нитей этой музыки хозяйка сада ткала для души своего волка крылья, чтобы они смогли вынести его из бездны тьмы и боли, бездны отчаяния и безысходности.             Довелось Игтрауд увидеть жриц также за самой трудной и опасной их работой — латанием дыр. Грозные времена близились, дыр становилось всё больше, тряхнуло и окрестности её родного поместья: прореха открылась близ деревушки Э́льмро, что лежала не так далеко от обители. Раньше эта беда как-то проходила стороной, Игтрауд то и дело слышала о новых дырах, о погибших в них несчастных, но это всё время случалось где-то далеко. А тут — вот оно, совсем рядом! И произошло это в самый неудобный час, когда жители спали, а жрицы как раз заканчивали еженедельную ночную службу. Игтрауд нашла в себе силы присутствовать на ней, сделав очевидный для себя выбор между сном и пользой для своей души. Её телу, может, и хотелось бы поваляться в постели, но душа звала, просила целительной музыки, и Игтрауд, отринув телесную нужду, устремилась навстречу спасительному чуду.             Службе суждено было прерваться, когда до конца оставалось совсем немного. Все, и Игтрауд в том числе, ощутили сильный толчок и вибрацию пола под ногами, а потом повеяло мертвящим холодом. Он лизнул Игтрауд между лопатками и добрался до сердца, и она застыла в ужасе, не понимая, что произошло. Но произошло что-то страшное, это было ясно.             Голоса служительниц смолкли на полузвуке. Матушка Адоаге обернулась в сторону двери, и её светлые глаза сверкнули, а ноздри точёного носа с небольшой горбинкой затрепетали.             — Это дыра! — воскликнула она, и её слова грянули страшнее грома. — Она совсем близко! Сёстры, действуем немедленно! Чаши, быстро!             Никакой суеты не было в рядах служительниц. Они знали своё дело и были готовы исполнять свой долг, даже подвергая свою жизнь опасности. Старшая жрица, сняв с шеи ключ, отомкнула комнатку, где стояли двенадцать чаш, выкованных из особого сплава. Каждая обитель была снабжена таким набором на случай беды; закрывать дыру обычно бросалась ближайшая к ней команда служительниц.             — Ты оставайся здесь, — сурово сказала матушка Адоаге растерявшейся Игтрауд.             Та, повинуясь душевному порыву, начала было:             — Но, может быть, я...             — Туда нельзя без магической защиты, погибнешь мгновенно! — почти рявкнула старшая жрица. — Сиди здесь! И плотно закрой все двери!             Дело шло к весне, но погода стояла ещё холодная, ночами сильно подмораживало. Жрицы так спешили, что им было даже не до верхней одежды: как были в ризах, так и выскочили из храма, даже не накинув плащей, только чаши с молоточками к себе прижимали.             Игтрауд осталась стоять посреди храма лицом к выходу, дрожа от леденящего веяния. Мрак за дверью был совсем зимний, весной даже не пахло, но этот холод был не от мороза. В нём было что-то необычайно жестокое, убийственное, уничтожающее! Так не веяла обычная зима, это дышала какая-то жуткая разрушительная сила.             «Матушка!» — ахнуло сердце, и Игтрауд бросилась наружу, тоже забыв накинуть плащ. Её сразу охватил поистине мертвящий холод, который жалил и рвал тело, драл его невидимыми зубами; вскинув глаза к небу, она увидела на нём странный и жутковатый бледно-серебристый узор из ломаных завитков с острыми углами, похожих на трещины.             Но некогда было любоваться необычным явлением: сердце звало Игтрауд к матушке. Ведь если им суждено погибнуть, то следовало быть вместе в последние мгновения! Призывая себе под ноги тонкий слой хмари, Игтрауд бросилась бежать в сторону дома. Дышать было очень тяжело, этот страшный холод проникал в грудь и обжигал лёгкие. Игтрауд летела по хмари скользящими движениями, как конькобежец, и это значительно ускоряло её приближение к цели. Глаза ей застилал какой-то морок, она не узнавала местности, но мчалась по наитию, просто сердцем чувствуя верное направление.             — Игтрауд! — услышала она и не сразу узнала голос.             Она чуть не врезалась в повозку, которая перегородила ей путь. Дверца была открыта, и оттуда к ней протягивала руки родительница.             — Игтрауд, детка, быстро домой!             — Матушка, — прохрипела Игтрауд, почти падая в её объятия.             Та затащила её в повозку, закутала в одеяло и крикнула носильщикам:             — Домой!             Они помчались. Госпожа Эльвингильд, обнимая Игтрауд и гладя по голове, вполголоса приговаривала:             — Ничего, ничего... Всё хорошо, я с тобой, дитя моё...             — Это дыра, матушка, — просипела Игтрауд. — Сёстры схватили чаши и бросились туда... Мне страшно за них... Если здесь творится такая жуть, то что там?!..             Об этом и подумать было страшно. Во что мог превратить жриц этот невообразимый, убивающий всё живое холод, который там, в центре, наверняка был ещё сильнее? И вдруг до них донёсся нарастающий певучий звук, ни на что не похожий. Это был не звон колоколов, а именно тягучее пение, но пели не голоса, пел металл. Чаши! Это были чаши!             Звук нарастал, пульсировал, играл переливами, и узор в небе вспыхивал золотыми и красноватыми сполохами. Где-то за лесом горело зарево, похожее на далёкий пожар, а звук наполнял всё пространство, заставляя гудеть в унисон и душу, и сердце. От него закладывало уши и ныли корни всех зубов сразу.             Когда они добрались до поместья, звук уже стихал, узор в небе растаял, и только отсвет далёкого зарева за лесом ещё виднелся. Голос Игтрауд осип, в горле саднило, матушка тоже покашливала. Их встретил перепуганный батюшка Гвентольф, а младшая сестра Игтрауд находилась у себя в комнате: ей запретили выходить.             — Ох, родные мои! — воскликнул отец и закашлялся. — Что это такое? Что там происходит?             — Дыра, — кратко ответила госпожа Эльвингильд. — Горячего отвара тэи, быстрее...             — Да, да, конечно, — засуетился Гвентольф. И на миг застыл с потрясённым, остановившимся взглядом: — Дыра! Священная селезёнка Махруд... Так вот она какая...             Игтрауд боялась за служительниц и не находила себе места, но родительница почти насильно уложила её в постель и сунула ко рту чашку горячего отвара. Он согревал горло, но от кашля не избавлял. В груди нестерпимо царапало и горело.             Младшая сестра Иноэльд всё-таки выбралась из своей комнаты и прибежала к Игтрауд, забралась к ней в постель, обняла и прижалась.             — Сестрица, мне страшно...             Та, кашляя и гладя её по голове, сипло приговаривала:             — Ничего, родная. Ничего. Всё уже закончилось. Мы спасены, сёстры справились.             Да, судя по всему, дыра была закрыта. Но что со служительницами? Живы ли они, целы ли? Мучительная неизвестность была хуже этого проклятого надсадного кашля. Игтрауд рвалась в обитель, но матушка была готова загородить собой дверной проём и не выпускать её.             Было уже позднее по меркам обители утро — восьмой час, почти рассвело. С семи до девяти — служба, но, понятное дело, сейчас сёстрам было не до песнопений... Если они вообще живы. Игтрауд была уже готова с боем прорываться сквозь матушкин заслон, когда в дом постучалась сестра Илане́а — высокая и худощавая, черноволосая. На её щеках были следы обморожения, левая кисть пряталась под повязкой, а в чёрных как смоль волосах мерцали серебристые нити. Она надсадно кашляла, и становилось жутко от мысли о том, как она вообще сюда дошла в таком состоянии.             — Ох, ризоносная сестра! — воскликнула госпожа Эльвингильд, провожая её в гостиную и приглашая сесть. — Что там сейчас происходит? Обители нужна помощь?             — Дыру закрыли, — прохрипела жрица, не пользуясь приглашением присесть. — Мы, разумеется, работали в магической защите... Если бы не она, нас вообще бы сейчас не было в живых. Но и сквозь защиту холод междумирья пробился, зацепило нас. У многих чаши к рукам примёрзли... — Жрица поморщилась, тронув перевязанную кисть другой, уцелевшей, но тоже обмороженной рукой. — Матушка Адоаге сильно пострадала, так как брала на себя основную часть работы и была ближе всех к дыре... У неё лёгкие обморожены, кашляет кровью. Она беспокоится об Игтрауд... Послала меня сюда разузнать, не дома ли она.             — Дома, ризоносная сестра, дома, — подтвердила госпожа Эльвингильд. — И пусть пока здесь и остаётся.             — Она в порядке? — хрипло, сквозь кашель, спросила служительница.             — Да, да, — кивнула госпожа Эльвингильд.             Но Игтрауд уже сама выбежала к ним, бросилась к жрице.             — Сестра Иланеа! Как вы там все?!             — Ничего, живы, — устало улыбнулась та. — Вот только петь какое-то время не сможем. Но это ничего, дело поправимое. Всё заживёт.             — А матушка Адоаге? — тревожилась Игтрауд.             Жрица на миг измученно прикрыла глаза.             — Пострадала сильнее остальных, — прохрипела она. — Но тоже выкарабкается, не бойся.             Она пошатнулась, и госпожа Эльвингильд, усадив её на диван, велела дому немедленно заварить отвар тэи. Она захлопотала вокруг сестры Иланеа, обложила подушками и устроила полулёжа.             — Мне нужно назад, — хрипела та.             — Но не в таком же состоянии! — воскликнула госпожа Эльвингильд. — Сейчас отвар тэи будет готов, выпьешь, согреешься... А потом наша повозка отвезёт тебя в обитель.             — Благодарю, не нужно... Я дойду...             Глаза жрицы измученно закрывались, сиплый голос еле слышался, а волосы, когда-то чёрные, а теперь точно пеплом присыпанные, разметались по подушкам. И речи не могло быть о том, чтобы отпускать её пешком. Если на дорогу сюда её ещё как-то хватило, то на обратную — уже вряд ли.             — Я должна возвращаться, — повторяла она. — Сиятельная матушка сильно за Игтрауд волнуется... Нужно скорее успокоить её.             — Матушка! — вскинув на родительницу полные слёз глаза, воскликнула Игтрауд. — Я поеду с сестрой Иланеа! Я должна увидеть матушку Адоаге, должна быть с сёстрами! Моё место — с ними!             Всем своим видом Игтрауд показывала: её ничто не остановит! Даже если родительница встанет в дверях, она перепрыгнет через неё. Госпожа Эльвингильд только вздохнула и покачала головой.             Очевидно, смертоносного дыхания междумирья наглотались все в округе, все кашляли: кто-то сильнее, кто-то слабее. Но больше всех досталось, конечно, сёстрам, работавшим в эпицентре катастрофы. Магическая защита спасла их от гибели, но пострадали они изрядно. Особенно у Игтрауд болела душа за их голоса, ведь кто знает, как на них могло сказаться это обморожение? Повозка остановилась у жилого здания обители, и Игтрауд помогла сестре Иланеа выбраться. Поддерживая её, она повела её внутрь.             А внутри был настоящий лазарет. Рядом с сёстрами уже хлопотали местные жители — те, у кого хватило благоразумия не высовывать нос из своих домов и плотно законопатить все окна и двери. Они покашливали лишь самую малость и ухаживали за жрицами.             Игтрауд со слезами на глазах ходила от кельи к келье. Вид у сестёр был плачевный: все — с обмороженными лицами, почти у всех перевязаны левые руки, державшие чаши, а волосы точно инеем схватились. Но хуже всех пришлось матушке Адоаге: на груди у неё лежала окровавленная тряпица, в которую она кашляла, волосы поседели широкими прядями, губы покрылись струпьями, а брови точно выбелило дыханием мороза. Они стали совсем серебряными. Сперва Игтрауд показалось, что бровей у неё нет совсем, но, присмотревшись, она поняла, что те полностью поседели. Опустившись рядом с её ложем на колени, Игтрауд боялась притронуться к ней, как будто прикосновение могло причинить ей боль. У старшей жрицы были перевязаны обе руки, сквозь бинты проступала кровь.             — Матушка Адоаге, — сиплым шёпотом позвала Игтрауд. — Я здесь, со мной всё хорошо...             — И ты холода наглоталась, — прохрипела старшая жрица.             — Это ничего, — роняя слезинки, ответила Игтрауд. — Главное, чтобы вы все выздоровели!             — Выздоровеем, куда ж мы денемся, — улыбнулась та. И поморщилась: кожа на её губах покрылась коркой и пошла кровавыми болезненными трещинами.             Сиделка смазала ей рот маслом, настоянным на целебных травах, а Игтрауд осторожно склонила голову на её плечо. «Это всё из-за нас самих! — горестно гремело у неё в душе. — Мы сами уничтожаем наш мир!»             Холод междумирья воздействовал очень жестоко, повреждения от него заживали долго и трудно. Если уж он хмарь превращал в металл, то можно себе представить, что он мог сделать с живой плотью! И растительности вокруг дыры сильно досталось: деревья и кусты, росшие ближе всего, погибли, рассыпавшись в труху, а те, что стояли подальше, были обморожены частично. Говорили, что в Эльмро пострадали сады, многим деревьям уже не суждено было распуститься весной. К счастью, ни одной живой души в области дыры не оказалось, никто не погиб, но жители Эльмро все кашляли кровью и лежали вповалку.             Игтрауд позже побывала у закрытой дыры. Ей не довелось увидеть её в действующем состоянии, да и к лучшему: окажись она в опасной близости к прорехе, от неё бы только труха и осталась, как от несчастных деревьев. Сейчас на месте дыры осталась воронка, на дне которой пульсировало и переливалось какое-то тёмное вещество, густо оплетённое светящейся сеткой молний — магических стяжек. Дыру буквально заштопали волшбой. Смертоносным холодом от неё уже не веяло, но пространство вокруг выглядело мёртвым, и находиться здесь было жутко. Игтрауд поспешила покинуть место катастрофы.             Первыми у сестёр заживали внешние повреждения, повязки сняли уже спустя три-четыре дня, хотя обычное обморожение исцелилось бы за сутки. Нутро восстанавливалось дольше и труднее, кашляли и хрипели сёстры целых десять дней, и ни о каком пении не могло быть и речи. Но как только у них зажили руки, матушка Адоаге велела исполнять музыку на органе и арфах — без слов (о духовых инструментах речи пока не шло, для них требовалось нормальное дыхание). Однако целебные звуки часто прерывались кашлем жриц, и стало ясно, что так тоже не получится: исполнять музыку требовалось безупречно и без помех. Следовало сперва дождаться полного выздоровления сестёр.             Однако и после заживления всех повреждений жрицы не сразу приступили к службам, ещё несколько дней пробовали голоса, понемногу распевались. Поначалу звучание было дрожащим, неуверенным, и возникали опасения, что их рабочие инструменты загублены безвозвратно. Матушка Адоаге успокаивала и ободряла сестёр, велела продолжать распевки, в которых участвовала и сама.             Игтрауд с волнением и душевным трепетом следила за их занятиями, и порой у неё слёзы выступали на глазах. Местные жители, разумеется, время от времени заглядывали узнать, как там у сестёр дела, скоро ли можно прийти на службу, и Игтрауд вынуждена была им отвечать:             — Дорогие собратья, чуть позже. Сёстрам нужно ещё немного времени, чтобы окрепнуть.             Разумеется, все остальные духовные занятия в обители шли своим чередом. Спустя неделю распевок матушка Адоаге провела пробную службу без посетителей, и она показала, что голоса полностью восстановились. Кроме того, они приобрели новое звучание — более сильное и зрелое. Как ни странно, повреждения даже пошли им на пользу, а вовсе не загубили их. Голос самой матушки Адоаге стал глубже и ниже, приобрёл немного грозный стальной призвук, и она была весьма недовольна этим. По её словам, он не должен звучать, как разящий холодный клинок, он должен исцелять и ласкать, успокаивать. Но Игтрауд очень нравилось: теперь голос матушки Адоаге стал немного похож на голос матушки Аинге. Он не стал грубее и хуже, просто переродился, перешёл в иное качество: это был голос-воин в сияющих доспехах, но с наполненными светом и нежностью глазами. Игтрауд даже попробовала осторожно утешить старшую жрицу:             — Сиятельная матушка, всё прекрасно... Мне кажется, твой голос приобрёл новую силу!             Та лишь покачала головой. Встав лицом к статуе богини и воздев руки, она разразилась таким мощным «а-а-а-а», что стёкла в храме задрожали.             — Ну что это такое? — сказала она удручённо. — Это не целебная музыка, а оружие какое-то...             Её очень беспокоил этот «оружейный» звук своего нового голоса, хотя сёстры также убеждали её, что всё превосходно и она слишком сильно придирается к себе. Но суровая требовательность к себе и к сёстрам во всём, что касалось службы, была неотъемлемой чертой матушки Адоаге.             — Сиятельная матушка, народ уже ждёт, — напомнила сестра Иланеа. — Каждый день спрашивает, когда службы будут...             Старшая жрица покачала головой и вздохнула. Игтрауд осмелилась заглянуть с улыбкой ей в глаза.             — Сиятельная матушка... Посмотри на это с другой стороны. Сверкающий клинок твоего голоса направлен против зла, против боли, против страданий и бед. Это оружие, но не разящее, а целительное и очистительное.             Та улыбнулась и поцеловала её в лоб.             — Будем надеяться, дитя моё... Будем надеяться, что так и есть.             Первая же служба имела ошеломительный успех. Прихожане были просто в восторге! Не только голос матушки Адоаге обрёл новую силу, она и сама преобразилась. Седина и серебряные брови не портили её облик, напротив, придавали ему пронзительное, мощное величие. Эти отметины украшали её, точно боевые шрамы воина, и хотелось просто упасть на колени и целовать ей ноги.             Голосом она владела настолько виртуозно, что Игтрауд снова рыдала водопадами, как прежде. Неотразимая мощь сверкающего клинка сочеталась в нём с трепетной нежностью, беспощадность к злу — с проникновенной лаской, непримиримость к воинствующему бездушию — с сердечной открытостью ко всякому, кто ищет утешения. Не вытирая потоков слёз, Игтрауд улыбалась и понимала: этот новый голос — настоящий голос матушки Адоаге! Таким он и должен быть.             Когда служба закончилась и все, потрясённые и заплаканные, разбрелись по домам, Игтрауд что-то задержало в храме. Сёстры разошлись по своим текущим делам и занятиям, а матушка Адоаге, стоя на коленях перед статуей богини, беззвучно молилась, и по её щекам катились слёзы. Игтрауд застыла с трепещущим сердцем и некоторое время не решалась приблизиться, не смела её потревожить, но потом всё же тихонько подошла, опустилась рядом на колени и тоже погрузилась в молитву.             Закончив, она открыла глаза и осторожно посмотрела на старшую жрицу. Та одухотворённо смотрела вверх, в лицо статуи.             — Хвала тебе, богиня наша... Хвала тебе за то, что я могу продолжать исполнять свой долг, — прошептала она.             Потом она перевела ласковый взгляд на Игтрауд. Та склонилась над её рукой в поцелуе, а губы матушки Адоаге зарылись в её волосы.             — Это твой голос, сиятельная матушка, — прошептала Игтрауд. — И я счастлива, что он есть у мира.             Вскоре до них добралось грозное известие: проход между мирами закрыт. Общественность волновалась, а сердца Игтрауд коснулось предчувствие: скоро ей облачаться в незримые доспехи. Леденящим, как дуновение зимы, было это знание, одевая её в панцирь боли за душу родного волка... Закрытие прохода оборвало волшбу, которая подпитывала покров туч на небе Яви, а это значило, что война приобрела гибельный для войска Дамрад поворот.             Увы, смертельный и для неё самой.             Близился час Хранителя, и его душа гудела, как колокол. Игтрауд часами простаивала в молитве, в мысленном устремлении к девочке с удочкой, направляя ей от своего сердца поток света и любви. Она знала: для этого потока нет преград, закрытый проход его не остановит. Остановить и оборвать он мог только вредоносную магию войны, но для любви не существовало препятствий.             На всех службах хозяйка сада стояла на коленях, впитывала душой целительную музыку и направляла её своему волку. Она не знала точно, насколько это поможет ему, но верила и чувствовала: у девочки есть воздух, она жива. Каждым своим выдохом она направляла девочке очередной глоток жизни, и подача воздуха не должна была прекращаться ни на миг.             Это был непрерывный труд, неустанное служение. От скромности у неё язык не поворачивался назвать это подвигом, но это он и был. Сердцем чувствуя такую необходимость, Игтрауд прекратила приём пищи.             Она пила только воду и травяные отвары уже неделю, не приходя в трапезную, когда матушка Адоаге пригласила её к себе. Одного взгляда в её глаза Игтрауд хватило, чтобы понять: та знает, что она затеяла.             — Дитя моё, — проговорила матушка Адоаге, сверля её пристальным, обеспокоенным, но в то же время и нежным взором. — По силам ли тебе?             Губы Игтрауд дрогнули, по щекам скатились слезинки.             — Матушка Адоаге, — прошептала она. — Я хочу... Я ДОЛЖНА спасти их всех. Не только мою родную душу, но всех! Я не могу спасти только её, а их там оставить...             Говоря «там», она подразумевала вечно голодную бездну кошмара и безысходности. Старшая жрица смотрела на неё почти с ужасом, но проступало в её глазах и восхищение. «Пятнадцать тысяч я уже спасла», — беззвучно шевельнулись губы Хранительницы. «Теперь их намного, намного больше», — отвечал потрясённый, исполненный нежного беспокойства на грани страха взгляд матушки Адоаге. «Я знаю. Но я должна», — дрогнули ресницы хозяйки сада.             — Иди ко мне, — глухо проронила старшая жрица, раскрывая Игтрауд объятия.             Та шагнула и прильнула к её груди. Матушка Адоаге вжалась губами в её лоб.             На десятый день своего поста Игтрауд перестала принимать и травяные отвары, пила только воду. Снег уже был талый и грязный, поэтому она ходила к роднику и набирала бочонок, а потом на тележке привозила его в свою келью. Она продолжала обеспечивать девочку с удочкой воздухом непрерывно, отстаивала все службы на коленях и жадно впитывала музыку, чтобы переправлять свет душе волка.             Она ощущала напряжение всех сил, но истощённой себя не чувствовала. Она могла легко провести ночь без сна, в молитве и единении с девочкой, а потом отстоять все службы. Её окрылённая, одетая в светлые доспехи душа работала на полную мощность, а тело было лёгким, почти невесомым, и совсем не беспокоило её; не было даже слабости, ожидаемой при длительном воздержании от пищи. По её жилам будто не кровь струилась, а какой-то живительный свет, волшебный и чудотворный. Казалось, кто-то незримый ласково поддерживал её под руки, когда она поднималась с колен после службы.             И она знала, кто это, и от этого знания грудь наполнялась теплом, а глаза становились влажными. Она закрывала глаза и устремлялась сердцем к Источнику, из которого пили создательницы целительной музыки.             Однажды, бодрствуя далеко за полночь, она ощутила неодолимую усталость. Веки отяжелели и склеивались неумолимо, она пыталась противиться дрёме, то и дело отгоняя её холодной водой, но потом вдруг поняла: а ведь это не просто так. Значит, кому-то нужно, чтобы она спала. Это знание явилось из ниоткуда, а точнее, из Источника, разумеется. Что-то подсказывало ей: не нужно сопротивляться сну, он необходим прямо сейчас. Сидя на полу, она склонилась на край постели и закрыла глаза.             Когда она их открыла, под ногами у неё была палуба корабля, а над головой — звёздная бесконечность. Серебристое мерцание волн обнимало со всех сторон, а в глаза ей смотрели печальные и нежные глаза её родного волка.             Молодая Дамрад в капитанском мундире стояла перед ней, и в первом же неистовом порыве Игтрауд обняла её за шею и покрыла поцелуями лицо. Она ощутила себя в знакомой обнимающей со всех сторон бездне, которая каждой своей звёздочкой целовала её душу.             — Мой родной волк, — выдохнула Игтрауд.             Она обнимала его всеми цветами своего сада, окутывала светлыми тропинками, раскидывала над ним шатёр душистой цветущей кроны. Лепестки падали им на плечи.             — Ты... уже? — сорвался с её губ вопрос-всхлип, вопрос-боль.             Волк ответил через одно бесконечное звёздное мгновение:             — Ещё нет. Но скоро. Мне хотелось увидеть тебя напоследок. Но ты, видимо, неважно спишь, детка... Непросто было пробиться к тебе.             Она не стала говорить волку: «Я была права, матушка Аинге была права, ты проиграл!» У неё никогда не повернулся бы язык так сказать. Она знала лишь одно: он проиграл, потому что когда-то давно выбрал любовь. А это совсем не поражение, это — победа.             — Ничего не бойся, мой родной зверь, — зашептала хозяйка сада ему в губы. — Я не оставлю тебя. Ты не умрёшь, потому что я так пожелала.             Он уткнулся лбом в её лоб и закрыл глаза, и они стояли так в метели лепестков, под звездопадом. Шевеля губами в одном лепестке от губ волка, хозяйка сада сказала на понятном ему языке:             — Я ласкаю тебя своими ладонями...             А он, замерцав звёздочками в печально-нежной глубине взгляда, ответил ей на её языке:             — Я люблю тебя, моя Игтрауд... Я люблю тебя.             С эхом этих слов в душе Игтрауд и проснулась в своей келье. Уже занимался рассвет, а она всё так и сидела на полу, поникнув на край постели. Поза была очень неудобная, и теперь у неё ныла шея.             Душа Хранителя трубила в боевые рога. Час настал! Нельзя медлить ни минуты, потому что там, в бездне, каждый миг идёт за год.             Вскочив, Игтрауд бросилась искать матушку Адоаге. Та как раз готовилась к утренней службе, сёстры тоже сосредотачивались и настраивались. До начала оставалось минут десять, не больше.             — Сиятельная матушка, можно тебя на два слова? — обратилась к старшей жрице Игтрауд.             Они встретились взглядами, и та всё поняла. Кивнув сёстрам: «Я скоро, без меня не начинать», — она стремительно зашагала в потайную комнатку, отгороженную от статуи Девы-Волчицы стеной. Прикрыв за Игтрауд дверь, старшая жрица сжала её руки в своих.             — Я... Я должна ехать к матушке Аинге, — проговорила Игтрауд. — Мы с ней так договорились...             И ей непросто было сказать это, потому что её отъезд мог обидеть матушку Адоаге — якобы, она недостаточно искусна и не сможет проводить Хранителя в чертог Вечности. Игтрауд прониклась к ней огромным уважением и любовью, а её новый голос просто пленил её сердце навеки, но она обещала матушке Аинге всё бросить и приехать.             Всё это проницательная матушка Адоаге прочла в её сердце, и в её взгляде не отразилось обиды.             — Езжай, — сказала она тихо, проникновенно и нежно. — Да пребудут с тобой Силы Света.             Повинуясь сердечному порыву, Игтрауд прижалась к её груди.             — Матушка Адоаге... Ты почувствуешь этот миг?             Та кивнула.             — Почувствую. Я буду с тобой. Все мы будем с тобой, ты услышишь нас.             Игтрауд с тихим, но светлым рыданием вжалась поцелуем в её руку, а та поцеловала её в волосы над лбом.             — Езжай, не медли. Я передам от тебя сёстрам привет.             Мудрая! Она всё понимала... Понимала, что дорог был каждый миг, потому и нет времени на прощание с обителью. Игтрауд бросилась в келью, собрала свой скудный скарб, оделась и помчалась домой, под родительскую крышу. На некотором отдалении от обители она остановилась, обернулась и опустилась на колени в жёсткий талый снег, не жалея брюк на коленях. Поклонившись храму и свету Источника в нём, она помчалась дальше.             Матушка с отцом и сестра сидели за столом и завтракали. Игтрауд пришлось ворваться в их уютную семейную трапезу грозным вестником, и её взъерошенный и истощённый вид сразу встревожил родительницу.             — Что случилось, Игтрауд? На тебе лица нет! — спросила она, поднимаясь ей навстречу.             — Матушка... Прости, некогда долго объяснять, — выдохнула Игтрауд, которая всю дорогу бежала, но сердце её ни разу не подвело. — Мне срочно нужно отбыть в столицу к матушке Аинге.             — Но в чём дело, к чему такая срочность? — продолжала допытываться госпожа Эльвингильд.             — Да, детка, что случилось? — присоединился к расспросам отец. И всплеснул руками: — Священная печёнка Махруд! Что ты там с собой сотворила, доченька?! Исхудала-то как!.. Садись, позавтракай с нами!             — Батюшка, — простонала Игтрауд. — Сейчас не время, извини!             Отец заморгал растерянно и расстроенно. Ей ужасно хотелось обнять и расцеловать милого и доброго батюшку с его румяными щёчками и сытеньким брюшком, и она это сделала, а затем спокойно и ласково, но твёрдо повторила:             — Родные мои, я должна ехать. Настал час. Мне предстоит исполнить мою задачу.             Госпожа Эльвингильд изменилась в лице.             — Дорогая, опять?.. — тихо проговорила она, поджимая губы. — Ты знаешь, как я к этому отношусь. Я терпела твои причуды с жизнью в обители, мирилась с твоими «духовными поисками», но это уже... Это уже слишком! Ты видела себя в зеркале?! Куда ты собралась ехать в таком состоянии?!             Игтрауд закрыла глаза и душой обратилась к Источнику, чтобы тот дал ей сил и терпения на этот разговор.             — Матушка, — проговорила она по-прежнему спокойным и негромким, но непреклонным тоном. — Я в отличном состоянии, поверь. Не обращай внимания на мой внешний вид, это временно. Со мной всё в порядке. И будет в порядке, не волнуйся, пожалуйста.             — В порядке?! — вскричала родительница. — Вот это ты называешь «в порядке»?! Ну, нет, дорогая. Никуда ты не поедешь! Во-первых, ты немедленно начнёшь питаться как следует, а во-вторых... Я никуда тебя не пущу! Точка! И не смей со мной спорить!             «Спокойно, только спокойно, — мысленно внушала себе Игтрауд. — Это твоя родительница. Разговаривать почтительно и с любовью! О, Пресветлый Источник, дай мне сил!»             — Матушка, прости, что испытываю твоё терпение, мне очень жаль, но ты не сможешь мне воспрепятствовать, — сказала она самым мягким тоном, на который только была способна. Она переняла его у служительниц — шелковисто-обволакивающий, терпеливый и ласковый.             — Ах, вот как, значит?! — гневно сверкнула глазами госпожа Эльвингильд, упирая руки в бока. — Ещё как смогу! Дом! Запереть все двери и не выпускать Игтрауд до моего особого распоряжения!             «Слушаюсь, госпожа», — отозвался дом.             — Дорогая! — воскликнул батюшка Гвентольф. — Ну зачем же так, право! Зачем ты так с девочкой?             — Помолчи, милый, — жёстко, с непреклонным металлом в голосе отозвалась госпожа Эльвингильд. — В этом доме я хозяйка, и только я решаю, кто в него войдёт, а кто выйдет! Это, конечно, крайняя мера, но наша дочь вынудила меня на неё пойти!             Батюшка был очень расстроен. Игтрауд даже жалко его стало, и она, снова расцеловав его румяные и сытые щёки, сказала:             — Батюшка, ты самый чудесный, добрый и замечательный, ты самый лучший батюшка на свете! Я очень тебя люблю.             Тот растроганно заморгал, потом обнял дочь и недовольно цокнул языком.             — Радость моя, я тебя тоже очень люблю, но тебя даже обнять страшно, ты просто живой скелет! Прошу тебя, садись, покушай!             — Родной мой... — Игтрауд со вздохом поцеловала его ещё раз. — Прости, не могу. У меня тридцать пятый день полного воздержания, мне нельзя сейчас твёрдую пищу, пойми. Это опасно. Мне может стать плохо, если я что-то съем.             — Что?! — взревела родительница. — Ты больше месяца моришь себя голодом?! Дорогая, ты совсем сошла с ума со своими «духовными поисками»! Больше ноги твоей не будет ни в обители, ни в храме! Я тебе запрещаю! Сёстры пусть творят с собой, что хотят, но ты за ними повторять не будешь!             Игтрауд снова закрыла глаза и мысленно взмолилась Источнику. «Не грубить, не грубить, это твоя матушка», — уговаривала она себя. А родительница властно заявила:             — Ты никуда не выйдешь из этого дома. Прости, что снова проявляю деспотизм, но это ради твоего же блага! Ты, похоже, уже совсем не соображаешь! Изволь сесть и позавтракать! Или я накормлю тебя силой! А после ступай в свою комнату и подумай над своим поведением!             С выражением покорности и смирения на лице Игтрауд села к столу и съела два яйца всмятку, булочку с маслом и мёдом, а также порцию жареной грудинки. Всё это она запила чашкой отвара тэи. После этого она под взглядами родителей поднялась к себе и закрыла дверь комнаты.             Убедившись, что к ней в ближайшее время никто входить не собирается, она взяла с полки вазу, нажала на корень языка и прочистила желудок. Когда всё содержимое оказалось в вазе, она вернула её на место и опустилась на колени, обратившись на восток.             «Пресветлый Источник, помоги мне, дай мне сил! — молилась она. — Пошли мне помощь в моём деле, ведь оно Тебе угодно! Да свершится по воле Твоей!»             В окно она увидела, как родительница села в повозку и направилась в сторону обители: вероятно, она намеревалась очень сурово и решительно поговорить с сёстрами. Раздался стук в дверь.             — Сестрица, как ты себя чувствуешь? — послышался голос Иноэльд.             — Я в порядке, дорогая, — отозвалась Игтрауд. — Ступай, мне нужно побыть одной и помолиться.             — Хорошо, не буду тебе мешать.             Когда шаги сестры затихли, Игтрауд обратилась к дому:             — Дом, моя родительница велела тебе запереть только двери, чтобы не выпускать меня?             «Совершенно верно, госпожа Игтрауд», — ответил дом.             Та вскинула бровь:             — А окна она не велела запирать?             «Нет, госпожа Игтрауд».             — В таком случае, мой выход через окно не будет противоречить полученным тобой указаниям?             «Нет, госпожа Игтрауд».             — Отлично, — кивнула она и открыла окно. — Закрой его, пожалуйста, после моего ухода.             Зажав под мышкой маленький сундучок с вещами, Игтрауд по ступенькам из хмари выбралась наружу. Вскинув взгляд, она увидела, как окно тут же закрылось. Покачав головой, Игтрауд вздохнула: бедная наивная матушка... Если сила Пресветлого Источника на стороне Хранителя, никакими замками и запорами его не удержать.             Она скользила по дороге, конькобежным шагом отталкиваясь от хмари, когда с нею поравнялась повозка.             — Доброе утро, дорогая! Куда это ты путь держишь?             Из окошка дверцы на неё смотрела госпожа Увхильд — приятельница матушки, любительница сплетен и «драматических эффектов», а также великая мастерица щупать печенье.             — Здравствуй, госпожа Увхильд! — не останавливая своего движения, ответила Игтрауд. — Я направляюсь в столицу.             Густые тёмные брови матушкиной приятельницы вскинулись в изумлении.             — В столицу? Пешком?!             — Да, как видишь, — просто и безмятежно ответила Игтрауд.             — Но почему ты не поехала с матушкой? — желала знать госпожа Увхильд.             — У меня с ней... возникли некоторые разногласия, — мягко выразилась Игтрауд.             — А-а-а, — понимающе прищурилась госпожа Увхильд. — То есть, вы поссорились?             — Я бы не назвала это ссорой, — сказала Игтрауд. — Мы разошлись по некоторым вопросам и взглядам: матушка считает так, я считаю иначе, и к согласию нам не удалось прийти.             — М-м-м! — многозначительно кивая, промычала госпожа Увхильд. — Это серьёзно! А я — по удивительному совпадению! — тоже направляюсь в столицу. Не желаешь ли ты составить мне компанию?             — Буду тебе весьма признательна, госпожа Увхильд, — улыбнулась Игтрауд. — А то и в самом деле, пешком может получиться... немного долго.             — Ха! Ещё бы не долго! — воскликнула попутчица. — Забирайся, дорогая, с удовольствием подвезу тебя!             Игтрауд обогнула повозку и вскочила в неё с другой стороны, сундучок разместила под сиденьем. Для него едва хватило места: скарба с собой владелица повозки взяла в дорогу немало.             — Не хочешь ли печенья, дорогая? — любезно предложила госпожа Увхильд, открывая коробочку и предлагая попутчице. — Это домашнее, я взяла его с собой в дорогу, дабы чем-то занять рот от скуки!             «Перещупанное твоими пальцами? Нет, спасибо», — хотелось Игтрауд ответить, но вслух она с милой улыбкой сказала:             — О нет, благодарю! Я совсем недавно позавтракала и не голодна.             — Зря, очень вкусное, — сказала любительница домашней выпечки, отправляя печенье себе в рот и с хрустом жуя.             Оно выглядело и пахло и впрямь недурно, вот только манера госпожи Увхильд перебирать пальцами всё содержимое коробочки, чтобы выудить самый красивый и соблазнительный кружочек хрустящего теста, не вызывала аппетита. Она эти пальцы ещё и со смаком облизывала, чтобы съесть всё до последней крошечки. Что ж, её печенье — пусть щупает, но угощаться с ней из одной коробки Игтрауд ни за что не стала бы.             А госпожа Увхильд, похрустывая и роняя крошки, спросила:             — Ты, я слышала, с головой ушла в веру? Даже в обители жила?             — Да, верно, — кивнула Игтрауд.             — Я полагаю, именно из-за этого у вас с матушкой возникли... э-э, разногласия? — многозначительно двинула бровью собеседница.             — Отчасти, — снова кивнула Игтрауд. — И мне очень жаль, что так произошло. Я очень люблю и уважаю матушку, но вынуждена была не согласиться с ней.             — Я, честно говоря, нечасто бываю в храме, — похрустывая очередным печеньем, сказала госпожа Увхильд. — Но песнопения очень красивы и весьма успокаивают нервы. Я слышала о дыре близ Эльмро... Меня, к счастью, не было здесь, когда это случилось. Говорят, творился просто ужас!             — Да, это прискорбное и опасное явление, — сдвинув брови, ответила Игтрауд. — К счастью, жертв не было, но холодом междумирья надышались почти все. И растительность пострадала, от садов в Эльмро мало что осталось.             — М-да, — задумчиво кивая головой, раскусила госпожа Увхильд очередное печенье. И опять протянула коробку: — Точно не хочешь?             Игтрауд с улыбкой покачала головой.             — Ну, тогда я его доем, — сказала владелица коробочки и повозки.             Она доела печенье и достала новую коробку. Едва открыв её, она тут же принялась щупать её содержимое, выбирая покрупнее и потяжелее. Это печенье было с начинкой из сушёных плодов рубинового дерева.             — Госпожа Увхильд! Дорогая! — послышался сзади оклик, и Игтрауд нахмурилась, узнав голос родительницы.             Повозка госпожи Эльвингильд поравнялась с ними. Увидев Игтрауд, она начала делать знаки, чтобы они остановились. Госпожа Увхильд отдала распоряжение носильщикам.             — Дорогая дочь! — воскликнула родительница, выходя из повозки и останавливаясь рядом с дверцей со стороны Игтрауд. — Это недопустимо. Я прошу... Нет, я приказываю тебе вернуться!             — Матушка, прости, но мне нужно в столицу, я уже сказала, — спокойно и мягко ответила та. — Я намерена продолжить путь. Сожалею, но не могу подчиниться.             У госпожи Эльвингильд от негодования трепетали ноздри и сверкали глаза.             — Это... это просто неслыханно!             — Матушка, всё будет хорошо, — ласково ответила Игтрауд. — Я понимаю, что ты беспокоишься обо мне, и очень ценю твою заботу, но... не в этот раз, прости.             — Не желаешь ли печенья, дорогая? Весьма успокаивает нервы! — вклинилась госпожа Увхильд со своей коробкой.             Госпожа Эльвингильд застыла в некотором замешательстве. Она посмотрела сначала на печенье, потом на Игтрауд и пошевелила пальцами, как бы спрашивая: «Перещупанное?» Игтрауд кивнула.             — Э-э, благодарю, дорогая, я недавно плотно завтракала, — отказалась госпожа Эльвингильд.             — Зря! Очень вкусное, домашнее! — похвалила госпожа Увхильд.             — Не сомневаюсь в этом, — учтиво, но суховато кивнула родительница Игтрауд.             Разговор не клеился. Госпожа Эльвингильд не решалась действовать жёстко и выражаться несдержанно в присутствии своей приятельницы, а Игтрауд была само спокойствие и кротость. Она не двигалась с места, не собираясь покидать повозку, и родительница, зарычав, ударила кулаком по кузову.             — Хорошо! — взревела она. — Хорошо, но я поеду с тобой! Я не могу отпустить тебя одну!             Игтрауд улыбнулась и сжала её руку в своих.             — Матушка, я буду только рада. Но взяла ли ты с собой хоть какие-то вещи в поездку? Судя по всему, ты гналась за нами в спешке и вряд ли успела собраться.             — Ты права, — вздохнула госпожа Эльвингильд. — Но я не хочу задерживать тебя. Поэтому поеду как-нибудь так. Обойдусь.             — Дорогая, не беспокойся! — опять вклинилась жующая госпожа Увхильд. — У тебя нет вещей — зато у меня уйма, как всегда! Не могу избавиться от привычки таскать с собой кучу всего!             Она была готова поделиться с приятельницей даже собственным бельём, но та предпочла учтиво отказаться. Они решили, что принадлежности для умывания госпожа Эльвингильд приобретёт в лавке при постоялом дворе на ближайшей остановке, а побреется в любой придорожной цирюльне. Вдоль дорог для снабжения путников всем необходимым всегда стояла масса магазинчиков, лавок и мастерских по бытовым услугам. В таких заведениях можно было купить и полотенца, и расчёски, и мыло, а также чулки, перчатки и прочие мелочи.             Делая остановку на постоялом дворе, Игтрауд с матушкой взяли одну комнату на двоих, а госпожа Увхильд разместилась одна. Она долго спорила с управляющим по поводу номера: все самые лучшие были на данный момент заняты, а те, что остались, ей не нравились. Выселять никого управляющий не собирался, разговор вышел долгий, нервный и бестолковый. Привередливой гостье пришлось довольствоваться тем, что было, но при этом она ещё долго ворчала. Изрядную долю этого ворчания пришлось выслушать Игтрауд и госпоже Эльвингильд — за чашечкой отвара тэи, который, конечно же, тоже оказался не такой, как госпожа Увхильд любит.             — Я обычно вожу с собой заварник и свой лист тэи, — объяснила она. — А в дороге прошу только кипяток. Но в этот раз я при сборах спешила и не захватила принадлежностей для заваривания, увы... А стоило! Что ж, в следующий раз постараюсь не забыть! Я очень высоко ценю удобство, а казённые удобства — сами знаете, какие. Так что лучше самой позаботиться о себе!             К отвару она выудила из дорожного сундука очередную коробку печенья (сколько их у неё вообще было?!), но перед тем как предложить попутчицам, опять всё перебрала в поисках самых-самых. И опять Игтрауд с госпожой Эльвингильд пришлось придумывать вежливый предлог для отказа от угощения.             Когда госпожа Увхильд ушла к себе отдыхать, родительница снова завела разговор о том, как её беспокоит состояние Игтрауд.             — Матушка, это не самоистязание, — попыталась объяснить та. — Воздержание от пищи помогает достигнуть особой чистоты и остроты восприятия действительности. В обычном состоянии восприятие притупляется, становится приземлённым и подслеповатым. И только отодвинув в тень потребности тела, можно выдвинуть вперёд духовную составляющую и должным образом сосредоточиться на ней. В состоянии воздержания тело начинает работать иначе, оно уже не довлеет над душой, не диктует свою волю и своё видение действительности. Мозг, разум и рассудок — это всё телесные свойства. У души — свои глаза. И в теле они очень часто видят плохо или вовсе слепы. Чтобы видеть душой, находясь в теле, приходится прилагать усилия. Для этого нужны особые практики, которыми я и занимаюсь под руководством матушки Аинге и матушки Адоаге. Для того чтобы исполнить мою хранительскую задачу, я и должна была научиться действовать вне тела. Но это нужно делать правильно, дабы не нанести себе вред.             — Всё это — ради Дамрад?             — Не только ради неё, матушка. Есть ещё много других. Это жертвы её войн. Я должна попытаться избавить их от мук в тёмной части чертога Вечности, где обитают вечно голодные, крайне прожорливые сущности. Я видела их, когда с помощью духовной практики открывала глаза своей души и поднималась из плотного мира в мир тонкий. Это очень, очень страшно, матушка... Никому и никогда я не пожелала бы оказаться в месте их обитания.             Госпожа Эльвингильд помолчала. На её лице было написана крайняя озабоченность.             — Не знаю, дорогая, не знаю... Как-то я... сомневаюсь во всём этом.             Игтрауд кротко улыбнулась.             — Матушка, ты видела, как сёстры закрыли дыру? Дыра — настоящая, вполне осязаемая, и её воздействие ощутили на себе мы все. Знания и умения сестёр, которые позволили эту дыру закрыть — тоже вполне реальные. Нам бывает трудно поверить в то, чего мы не видели и в чём не разбираемся. То, о чём я тебе рассказала — настоящее, не выдуманное, это не бред и не иллюзия. Тонкий мир существует. В чертог Вечности мы попадаем уже без телесной оболочки, а если и возвращаемся оттуда, то забываем о том, что там было. Но туда можно попасть и при жизни. Что я и попытаюсь сделать. Эти знания мало распространены, потому что применяться они должны только мастерами — теми, кто умеет их применять, для прочих они могут быть опасными. Жрицы очень долго учатся этому, а потом всю жизнь с этим работают. Они работают с душой нашего мира, с душой Нави. Они лечат её музыкой, пытаясь сохранить и спасти от гибели место нашего обитания. Но очень, очень многое зависит от нас самих, от нашей духовности, от нашей способности к любви и от стремления к Свету. Если бы каждый житель Нави задумался над этим и предпринял шаги по пути своего духовного развития, возможно, и дыр стало бы меньше... А потом они и вовсе перестали бы появляться. Мы сами губим наш мир. Если ты сомневаешься в том, о чём я рассказываю, матушка, то хотя бы попытайся исходить из того, что вот эта дыра была настоящая. И сёстры закрыли её тоже по-настоящему. А для этого им потребовались самые что ни на есть настоящие знания. Я лишь малую часть этих знаний получила, но у меня и нет цели стать жрицей. У меня своя задача. И я должна её исполнить. Исполнить так, чтобы и цели добиться, и самой не пострадать. Разумеется, и матушка Аинге, и матушка Адоаге помогут мне... И все сёстры тоже. Без их помощи я вряд ли справлюсь, потому что задача огромная и очень тяжёлая. Но я не могу спасти только душу Дамрад, а всех остальных бросить.             Накрыв руку родительницы своими, Игтрауд с ласковой улыбкой добавила:             — Благодарю тебя за то, что больше не препятствуешь мне. За то, что пошла со мной, пусть и не до конца веря, пусть и сомневаясь. Я понимаю, что ты делала всё это от любви ко мне, от заботы и беспокойства. Я тоже очень тебя люблю, матушка, очень уважаю и ценю. Но прошу тебя... допусти в своём уме, душе и сердце хотя бы ненадолго мысль о том, что твоя дочь — не вечный ребёнок, слабый и неразумный, беззащитный и больной. Я долго шла к тому, чтобы перестать такой быть. У меня не всё и не всегда получалось. У меня, как и у души, пришедшей в этот мир под именем Дамрад, тоже не всё пошло гладко. Я тоже плутала на своём жизненном пути, проваливалась в ямы, медлила и застревала... Я даже склонна думать, что неважный из меня вышел Хранитель... Но уж какой вышел. Лучше поздно, чем никогда.             С этими словами Игтрауд поцеловала матушку в обе щеки, в лоб и в глаза. У той задрожали губы, а глаза намокли.             — Дорогая... Дитя моё... Мне очень за тебя страшно, — проговорила она сиплым и тихим, дрогнувшим голосом.             — Всё будет хорошо, матушка, — шепнула Игтрауд, прижимая её голову к своей груди и целуя в волосы. — Всё будет хорошо.             Этот разговор способствовал снятию напряжённости, хотя матушка и не перестала полностью бояться и тревожиться. Игтрауд, как могла, ободряла её, разговаривая с нею ласково и негромко, проникновенно и нежно, но серьёзно.             Когда они прибыли в столицу, там все только и говорили о том, что война проиграна, войско возвращается — увы, без Дамрад. Санда тоже погибла, поэтому на престол предстояло взойти Свигневе — дочери, которая долго держалась в тени Санды, но теперь осталась наследницей.             Игтрауд закрыла глаза и застыла, ощущая, как резкий и неуютный весенний ветер холодит слёзы на её веках. Скорбным колоколом гудела душа Хранителя, а сад хозяйки покрылся снегом, и в нём настала беспросветная, стылая, одинокая зима. Сама хозяйка окаменела замёрзшей коленопреклонённой статуей, и снег не таял на её плечах и волосах. Волка больше нет, он уже не придёт, не оставит отпечатки своих лап на дорожках сада, не назовёт её «моя Игтрауд». Ей уже не суждено ласкать его своими ладонями и вызывать своим смехом распускание цветов в его груди.             Самого родного на свете зверя больше нет, он умер.             Влажные глаза Игтрауд открылись и устремились взглядом в покрытое тучами небо. Волка нет, но девочка с удочкой жива, и ей сейчас очень туго приходится. У неё есть очень маленькие крылышки, сотканные из серебряных нитей целительной музыки, но они слишком слабы, чтобы вынести её из Голодной Бездны.             — Хранитель уже идёт, моя родная, — шепнула Игтрауд, и две мокрых дорожки заблестели на её щеках. — Он уже спешит, потерпи!             Повозка остановилась у столичного храма. Игтрауд взбежала на крыльцо, а госпожа Эльвингильд, едва поспевая, следовала за нею. Внутри было пусто, только матушка Аинге, коленопреклонённая перед статуей богини, молилась с закрытыми глазами. Игтрауд с наслаждением вдохнула знакомый аромат благовоний и улыбнулась.             Закончив молитву, матушка Аинге поднялась и повернулась к ним. Её глаза были суровы и серьёзны, она уже знала о грандиозной затее Игтрауд: матушка Адоаге сообщила ей.             — Дитя, — проговорила она, глядя на неё этим суровым, как клинок, взором. — Когда ты войдёшь туда, по моему знаку начнётся служба не только здесь, но и ещё в сорока храмах нашей страны одновременно. И в обители матушки Адоаге тоже. Мы все будем с тобой, мы будем давать тебе силу музыкой. Ты затеяла очень тяжкую битву, дорогая, а потому и поддержка тебе нужна серьёзная.             Она не отговаривала и не укоряла, не пугала опасностями, не утверждала, что Хранителю это будет не по силам. Её взгляд-клинок пронзал душу Игтрауд, губы были сурово сжаты, и вся она олицетворяла собой готовность к битве. Она не стала ругать Игтрауд, что та, дескать, рубит сук не по себе, а встала, как верная соратница, рядом с ней. Она не только подставила своё плечо, но и привела войско на подмогу, сама же стояла, облачённая в незримые доспехи и готовая идти до конца. Игтрауд хотелось со слезами обнять её, но она только пробормотала:             — Сколько она уже там?             Вопрос был о девочке с удочкой, и матушке Аинге не требовалось пояснений. Она ответила:             — Пять дней.             Игтрауд с болью закрыла глаза. Пять дней, каждый миг из которых шёл за год... Вечность, целая вечность нескончаемой муки!             — Я спешила, как могла, — прошептала она.             Матушка Аинге кивнула.             — Я знаю, дитя. — Переведя взгляд на госпожу Эльвингильд, она обратилась к ней: — Дорогая родительница, я рада, что ты здесь. Скоро начнётся служба, ты можешь присоединиться к ней душой и сердцем. Я понимаю твой страх за дочь, но она будет не одна. Мы все встанем у неё за плечами и будем сражаться вместе с ней. Это будет тяжёлая битва, но наше дело — правое. Ты можешь помочь, если во время службы будешь посылать Игтрауд свою любовь. Любовь матери — великая сила и великая защита. Она даст Хранителю дополнительный слой брони. Не думай, что ты мало что значишь и мало что можешь. Это не так! Ты можешь очень, очень много! Ты с нами?             Игтрауд перевела на матушку ласковый, сияющий взгляд. У госпожи Эльвингильд увлажнились глаза, она кивнула.             — Да, — чуть слышно, но твёрдо слетело с её губ.             — Благодарю тебя, матушка, — сказала Игтрауд, согревая её нежностью во взгляде.             Матушка Аинге прикрыла глаза и по незримому каналу связи отправила всем старшим жрицам сорока храмов оповещение — сигнал приготовиться. Игтрауд не видела, как в тот же миг матушка Адоаге вскинула голову и поднялась со своего места. Все хозяйственные и прочие дела в обители были оставлены, сёстры всем составом устремились в храм. Матушка Адоаге надела торжественное облачение и шапку, а сёстры уже воскуривали благовония и зажигали лампады. Внутренние стены храма ярко засияли, а матушка Адоаге устремила сверкающие глаза ввысь. Она ждала второго сигнала к началу службы.             Игтрауд лежала на коврике в комнатке за статуей богини. Ей было зябко на полу, но едва она услышала голос матушки Аинге, как её руки и ноги согрелись.             — Делай всё, как обычно. Ты всё знаешь и всё умеешь, ты умница. Слушай музыку, сливайся с ней душой и сердцем, и всё получится само.             Служба началась. Огромный, мощный храмовый хор устремил могучий поток своих голосов в чертог Вечности, и Игтрауд, медленно и размеренно дыша, растворялась в музыке, величественной и окрыляющей, волшебной, живительной. От неё вибрировал пол и стены, пели струнами нервы, и Игтрауд сама превращалась в поющий сосуд, наполненный светом.             Её тело лежало на коврике, но глаза открылись в уже знакомом ей чертоге Вечности. Как хорошо, что она заранее попутешествовала в нём, и это пространство уже не было для неё новым и неожиданным!             Она была уже не Игтрауд, она была Хранителем — огромным, ослепительно ярким существом, облачённым в многослойную броню защиты, сотканную из музыки. Она слышала её непрестанно, и та наполняла её силой и отвагой. Чертог наполнился её отзвуками и замерцал, переливаясь мягкими, текучими оттенками. В земном лексиконе Игтрауд не существовало слов, которые могли бы передать его красоту.             Из музыки были сотканы крылья Хранителя — огромные, яркие и мощные, из музыки же был выкован и его клинок, а по доспехам на груди вился нежный цветочный узор: это матушка, закрывая глаза и роняя слёзы, стояла в храме и посылала свою любовь.             Хранитель был не один, за ним стояло светлое, ослепительное войско, и он ощущал присутствие всех и каждого. Он знал, что они видят его глазами своих душ, слышал голос матушки Адоаге, который воином-соратником встал рядом с ним. Всё было не зря: холод, кровавый кашель, выздоровление. Именно такой оружейный звук и был нужен здесь и сейчас! Он влился в клинок Хранителя, и тот засверкал ещё ярче, а его сила возросла в разы.             Взор Хранителя обратился в сторону Голодной Бездны — новый, обострённый взор, который видел уже гораздо больше, чем в первый раз. Теперь он разглядел там тысячи и тысячи жертв, которых грызли, пили, жрали, драли когтями и ненасытными пастями многоногие, многокрылые и многоглазые твари. Он слышал их страдание, их отчаяние, их боль, и он рвался их спасти, но нужно было действовать последовательно и разумно. Его главной целью была девочка с удочкой, но и ни одного из этих несчастных он не собирался оставлять в беде.             Хранитель знал: девочка — очень глубоко, на самом дне, и ей там очень тяжело дышать. Он направил к ней луч музыки.             «Держи! — крикнул он ей. — Держи и дыши! Дыши, моя родная, я уже иду к тебе!»             Для луча музыки не было преград, хотя и глубока оказалась Бездна. Но луч достиг девочки, Хранитель услышал её слабый отклик и улыбнулся.             Он бросился в Бездну, и она обожгла его, опалила огнём ненависти. Все эти твари ненавидели его и бросались на него, плевались ядом, но он отбивал все нападки крыльями и бронёй, а клинок из музыки разил тварей. Их несчастным жертвам музыка не причиняла вреда, напротив — только укрепляла, приносила успокоение и свет надежды, а некоторым даже давала силы вырваться. Заметив это, Хранитель снова засиял улыбкой. Он набрал огромный сгусток музыки и шарахнул им в самую гущу своих врагов. Те разлетелись, обугленные, с переломанными лапами и крыльями.             «Давайте, бегите прочь! — кричал он несчастным мученикам. — Летите на звук музыки, цепляйтесь за неё, дышите ею! Пейте её и ешьте! Она — ваше спасение!»             Невозможно было уничтожить всех тварей, их копошилось вокруг нескончаемое море, океан! Выполз здоровенный монстр, разинув усыпанную острыми стальными зубами пасть и капая ядом, а десятки его глаз блестели ртутными шариками. Он плюнул ядовитой, обжигающей субстанцией, но матушкина защита выстояла — только цветочный узор вспыхнул кровавым светом, но доспехи остались целыми. Вооружившись голосом матушки Адоаге, Хранитель вонзил сияющий клинок в брюхо огромного гада. Тот рухнул вниз и был поглощён морем своих мелких собратьев; уже не имело значения, убит он или ранен, у Хранителя была масса других врагов.             «Сеть... сеть из музыки!» — звал он.             И музыка превращалась в тонкую густую сетку-грибницу, которая прорастала во все уголки Голодной Бездны, и несчастные бедолаги цеплялись за неё, получая от неё силы выбраться наружу. Некоторых снова хватали чудовища, но Хранитель швырял в гадов ядрами из света. Сетка обжигала тварей, она была для них чрезвычайно болезненна, они отскакивали от неё, точно от раскалённой проволоки. От ударов Хранителя мерзкие существа разлетались в разные стороны, и если попадали на нить сетки, та перерубала их.             Снова исполинский гад выполз навстречу воину — раз в десять крупнее предыдущего великана. Он схватил Хранителя гигантской стальной клешнёй, но тут же с многоголосым воем выпустил: клешня оплавилась! Игтрауд оказалась ещё той горячей штучкой.             Раскрыв ладонь, из всех пяти пальцев Хранитель выпустил молнии музыки, и они ослепили монстра. Он отлетел назад, попал на переплетение нитей сетки и распался на куски, которые тут же были пожраны его голодными собратьями. Твари ели и друг друга — добивали своих же раненых и жрали их.             Они наносили удары Хранителю, но броня выдерживала. Цветочный узор вспыхивал, и от каждого удара усиливались слёзы матушки, стоявшей сейчас в храме. Она сама не понимала толком, что чувствует именно удары, но чувствовала их.             «Это вам за слёзы моей матушки!» — взревел Хранитель и запустил во врагов сразу три мощных сгустка музыки. В полёте они распадались на крошечные смертоносные сферы, которые поражали тварей, дырявя их мерзкие тела и превращая в решето.             «Наверх, наверх! — трубил Хранитель, подбадривая страдальцев, и его голос оглашал Голодную Бездну светлыми громовыми раскатами. — По светлым нитям выбирайтесь наружу!»             На пути к девочке перед ним появился просто царь монстров, по сравнению с которым сам Хранитель казался букашкой. Он знал, что этого громилу ему не убить, но он мог попытаться убрать его с дороги. И в этом ему требовалась сейчас вся сила его соратниц, весь победный свет их голосов.             «На помощь! — звал Хранитель. — Сёстры, матушки, поднажмите!»             Они услышали его там, в храмах, и сомкнули свои ряды. Матушка Аинге и матушка Адоаге были двумя генералами, главными соратницами Хранителя, именно они и воззвали:             «Песня Света!»             Эта команда разлетелась по сетке незримых каналов связи, и все храмы как один приняли её. Все сёстры были сейчас единым существом, их души слились в единый поток музыки, и Песня Света грянула.             От неё содрогнулся весь чертог Вечности. Это был не хор, это был залп на всю Вселенную, и вся она завибрировала, охваченная песней. Это было настолько плотное огромное облако музыки, что в него не представлялось возможным вклиниться чему-либо ещё. Даже пылинка не просочилась бы сквозь густое плетение его нитей, и Хранитель переполнялся светом, его крылья раскидывались всё шире, охватывая огромную площадь, а твари шарахались от них, как от огня. Задрожал и огромный монстр — съёжился, суча лапами, и стало ему ох как неуютно! Он заметался, и у него из глаз потекла чёрная жижа. Чёрными слезами плакал он, от Песни Света у него болели все суставы, все сочленения его неисчислимых конечностей.             «Отойди!» — приказал Хранитель, занося над ним свой сияющий клинок.             Чудовище, корчась в муках, отползло в сторону, и перед светлым воином открылся вход в самую глубокую часть Бездны.             Песня Света не смолкала, и жертвы тварей ныряли в неё, как в реку, которая поднимала их наверх, а для Хранителя она стала крыльями, которые помогли ему спуститься на дно. Его собственные крылья не выдержали бы плотности... воздуха? Или иного вещества, наполнявшего её? Он был настолько тяжёл и густ, что становилось ясно: если бы не луч музыки, если бы не пуповина жизни, которая тянулась к девочке с удочкой, та была бы давно раздавлена, расплющена «атмосферой» Пропасти. Дышать ею было всё равно что пытаться втягивать лёгкими камень.             Крылья Хранителя не смогли бы прорубить себе путь на дно, если бы не Песня Света. Ему самому требовалась пуповина жизни и луч музыки, потому что и он не мог дышать в этом страшном месте.             Он дышал Песней Света, а его крылья рубили каменный воздух, пробиваясь вниз, к девочке. Она уже виднелась — маленькая светлая фигурка, которая скорчилась и лежала на боку, поджав ноги к груди. Она присосалась к светлой пуповине любви и только благодаря ей была ещё жива, но давление на дне было так велико, что она не могла пошевелиться. У неё имелись маленькие крылышки, сотканные из серебристых нитей; Игтрауд всё-таки не зря отстаивала на коленях службы, впитывая музыку и направляя её своему родному волку. Но эти крылышки были слишком слабы и свёрнуты за спиной. Девочка не могла ими воспользоваться, смертельно сдавленная «воздухом» у дна.             «Я уже здесь, моя родная», — окликнул её Хранитель.             Она чувствовала его, видела, но не могла двинуться к нему. И тогда он с головы до пят наполнился вибрациями и горячей, живительной силой Песни Света, и от его дрожи начала рушиться и крошиться воздушная твердь придонного пространства Бездны. Девочка вздрогнула... Она была свободна, но так ослабела, что Хранителю пришлось взять её в объятия.             «Я с тобой», — ласково сказал он, и она, измученная, прильнула к его груди.             «Отчего ты так долго? — простонала она. — Прошла целая вечность...»             Пять дней, четыреста тридцать две тысячи секунд. Нет, не секунд... Лет.             «Прости, моя родная, прости, — сокрушённо обнял её Хранитель и руками, и крыльями, баюкая и исцеляя боль. — Всё закончилось. Мы идём наверх!»             И стоило ему так подумать, как могучая река Песни Света подхватила их и повлекла наружу, и не существовало для неё никаких препятствий.             Когда они вознеслись над Бездной, Хранитель окинул взглядом чертог. Река света текла в яркую область вдалеке, и по ней плыли жертвы тварей — измученные, но постепенно исцеляющиеся. Он сделал это, он спас их из очень страшного, безысходного места.             Но были и павшие со стороны Яви. Что он мог сделать для них? Какой-то голос сказал ему:             «Это не твоя область. Они там сами разберутся».             Было Озеро потерянных душ, созданное в давние времена, и уже не существовало тех жриц, чьими усилиями оно когда-то появилось. Те жрицы не со Светом были связаны, они пользовались услугами иных сил, мощных и страшных, не имевших к богине Маруше никакого отношения. И души этих жриц Хранитель уже не мог достать, потому что существовала Бездна в сто раз глубже той, из которой он только что спас девочку с удочкой. Туда дороги не было уже никому и никогда, и даже если бы к Хранителю присоединились не сорок, а сорок раз по сорок храмов, он всё равно не смог бы туда спуститься.             А потом Игтрауд и девочка с удочкой оказались дома — возле воды, над которой летали стеклокрылки. Девочка была внешне девочкой, но её глаза были глазами волка, которые смотрели на Игтрауд с бесконечной любовью. Было тепло, шелестела листва и высокая трава, и в этот ласковый чертог уже совсем тихо и нежно доносилась музыка. Она мерцала и покачивалась на воде, наполняла собой кроны деревьев, задумчиво пела в облаках, и хотелось нежиться в ней, подставлять ей душу и сердце, точно лучам дневного светила. Не Макша светила в этом небе, в нём сияла Любовь, и Источник находился так близко, что Игтрауд ощущала его улыбку и сама улыбалась в ответ. Улыбалась и девочка с глазами волка.             Вокруг них воздвигался новый сад — взамен уничтоженного смертельной зимой. Он был прекраснее и светлее прежнего, и в каждой его веточке, в каждом цветке пела любовь хозяйки. Это был дом для волка — для того, что осталось от него в виде девочки. Но это был он, и его взгляд по-прежнему целовал душу хозяйки, а она своей улыбкой заставляла в его груди распускаться цветы.             Они слились душами и сердцами, и она шептала ему, что впереди у них — многотомная летопись жизни, а это была лишь первая книга. Эта книга была полна ошибок и заблуждений, боли и разлуки, но ещё в ней был снегопад за окном и бережная ласка целующей бездны, а ещё — желание: «Возьми половину моей жизни и отдай ей». В ней была любовь, и поэтому в конце стояла светлая точка.             А тихая, ласковая музыка звала Игтрауд назад, и она, оставив для волка в саду разговаривающие её голосом цветы, нежно простилась с ним — но не навсегда, а лишь на время. На мягких серебряных крыльях музыки она спустилась в комнатку за статуей и пришла в себя на коврике. Пол был очень холодный, но её руки и ноги оставались тёплыми.             Служба уже закончилась, но сёстры не разошлись, ждала и матушка Аинге. Они смотрели на Игтрауд глазами усталых воинов — победивших воинов. Хранитель обвёл своих соратниц ласковым взглядом и сказал:             — Благодарю вас, мои родные. Всех вас...             Все остальные тоже слышали её сейчас, потому что незримый канал связи работал. Слышала её и матушка Адоаге, и все сёстры в её обители.             — Благодарю тебя, Хранитель, — проговорила матушка Аинге с чуть усталым, но светлым и задумчивым мерцанием во взоре. — Ты сделал огромное, великое дело.             — Но без вас Хранитель не справился бы, — улыбнулась Игтрауд. — А ещё — без матушки.             Вечерняя служба вместо обычных трёх часов продлилась шесть. Песня Света повторялась многократно и звучала два часа. Госпожа Эльвингильд сначала стояла на ногах, потом опустилась на колени, а далее, обессиленная, села на пол. Сначала у неё текли слёзы, потом они иссякли, и она только вздрагивала, чувствуя удары, которые получал Хранитель по своей броне — по своему цветочному узору защиты на груди. Сейчас сёстры усадили её на лавочку и отпаивали целебным отваром. Она продержалась всю битву вместе с ними, и сейчас её опустошённый взор смотрел куда-то вдаль. Игтрауд подошла к ней, обняла, прижала к своей груди и покрыла поцелуями её голову.             — Благодарю тебя, матушка... Благодарю, родная, за защиту. Она не раз спасала меня.             Родительница подняла на неё затуманенный, горький, но понемногу просветляющийся взгляд.             — Сколько ударов, родная, — тихо пробормотала она. — Сколько ударов...             Она ощутила их все, вздрагивала от каждого, но защита не падала ни на миг. Она побывала в этой битве вместе с Хранителем, хоть телом и находилась в храме. Игтрауд прижала её к своей груди и баюкала, успокаивала, окутывала нежностью, и та наконец смогла снова заплакать. Две слезинки упали в чашку с отваром. Игтрауд нежно осушила её мокрые щёки поцелуями.             — На каждый их удар Хранитель отвечал ударом, — шепнула она. — Отлились им все твои слёзы, матушка! И получили они сполна за всё!             Их обеих, усталых и измотанных, жрицы разместили в одной келье своей обители, что располагалась рядом с храмом. Там поставили вторую кровать, но Игтрауд в эту ночь спать не довелось. Госпожа Эльвингильд, пережившая потрясение и прошедшая через незримую битву вместе с дочерью, чувствовала себя неважно: вздрагивала, металась и стонала. Это была полудрёма, полубред, и Игтрауд не сомкнула глаз, сидя возле неё. Родительница во сне снова переживала все эти удары, и Игтрауд тихонько, нежно гладила её по волосам, сжимала руку в своей и шептала ласковые слова. Она беспокоилась, как бы матушка не заболела после такого потрясения, но под утро госпоже Эльвингильд стало лучше, и она заснула спокойно.             Но спать ложиться уже не имело смысла: Игтрауд привыкла жить по уставу обители, близилось время утренних молитв. В шесть она посетила трапезную, в которой приняла свою первую пищу после сорокадневного воздержания — отвар из сушёных фруктов, а в семь началась утренняя служба. У Игтрауд уже не было причин переживать за девочку с удочкой, но она всё равно посылала ей свою любовь и знала: цветы в саду разговаривают с волком её голосом, шепчут ему нежные слова, и ему там светло, хорошо и спокойно сейчас.             Госпожа Эльвингильд проспала до половины девятого, позавтракала в келье, а когда вернулась со службы Игтрауд, с задрожавшими губами протянула к ней руки:             — Дитя моё...             — Ну, ну, матушка, всё хорошо, — приговаривала та, обнимая её. — Всё закончилось. Мы победили.