winter falls

Winter Falls — Stray Kids

— Джинни? Хёнджин, закрыв рукой динамик, говорит Сынмину, что ему надо отойти, мол, мама позвонила, и выходит на балкон этажа. Стоять в минус два в одной лишь домашней кофте холодно, и он невольно обнимает себя одной рукой, второй держа телефон у уха. Костяшки пальцев тут же мёрзнут, и ему очень хочется куда-нибудь спрятать руки. — Хёнджин? Ты тут? — Да… да, всё в порядке, Хо. Выходил просто на балкон, сосед по комнате спит. Хёнджин кусает губу, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этого голоса. Минхо определённо не стоило звонить сейчас. Вообще не стоило звонить. Однако что-то внутри болезненно скручивается, и лишь поэтому Хван не может нажать на заветную красную кнопку, сбрасывая звонок. Этот голос хочется слушать. Боже, как же он, оказывается, скучал по нему. — Надеюсь, я не разбудил тебя, малыш? Эта разница часовых поясов… — Минхо неловко усмехается, и Хёнджин как перед собой видит, что Ли сейчас нервно заправляет волосы за ухо — он всегда так делает, когда смущается. Чёрт, только не это. Хван не должен так реагировать. Это пройденный этап. «Есть хоть кто-то, кому ты не лжёшь? Хоть себе самому?» — Нет, нет, не беспокойся. Я ещё не ложился, — Хван переступает с ноги на ногу, чувствуя, как мёрзнут ноги в тонких домашних штанах. — Ты… что-то случилось? Ты как? Хёнджин отрывает телефон от уха и смотрит на «00:40». Всего лишь сорок секунд они проговорили, а ему кажется, будто этот разговор длится целую вечность. — Скучаю по тебе, Джинни, — хрипло отвечает Минхо. — Зима тут холодная. Без тебя… «Сколько ты выпил?» — думает Хван, но говорит другое: — Прости, что не могу согреть. Звучит сухо. Зато в уголках глаз начинает скапливаться горячая на морозе влага, и Хёнджин свободной рукой пытается утереть слёзы, не давая им скатиться по щекам. На душе скребут кошки — лгать Минхо невыносимо, но почему-то мысль о том, чтобы сказать правду, даже не приходит на ум. Сказать правду — значит отпустить окончательно, а этого Хёнджин хочет меньше всего. То, что эта так называемая правда — ещё одна большая ложь, он старается скрыть даже от себя. — Знаешь, — продолжает Ли, вздыхая, — у меня появился кот. Я, кажется, рассказывал тебе это уже, да? Недавно взял. Хёнджин помнит — около месяца назад Минхо писал ему в Какао, но он, кажется, даже не открыл чат. Он снова отрывает трубку от уха и быстро заходит в мессенджер — да, сообщения так и висят непрочитанными, уже три недели как. — Прости, я, наверное, не заметил твоих сообщений, — сбивчиво говорит Хван, шмыгая носом от холода и перекладывая телефон в другую руку. В голове снова вспывают слова Джисона про ложь, которые Хёнджин давит противным на вкус «так надо, так будет лучше». — Ничего страшного, понимаю, ты занят там. Как учёба, кстати? — Да нормально, вот, скоро сессия. Как назвал кота? — Хван спрашивает скорее для того, чтобы избежать этого некомфортного молчания. Забавно, раньше тишина между ними была подобна тёплому пледу, в который хочется завернуться холодной осенью, пряча нос в клетчатой ткани. Сейчас каждая секунда этого такого неправильного разговора казалась вечностью под потоками ледяного ветра. Хах, символично. — Суни. Рыженький такой, с белым. Посмотри потом фотографии, как сможешь. Хёнджин кивает, как будто Минхо может его видеть сейчас, и лишь через пару секунд спохватывается, отвечая бесцветное «хорошо». — Ты ведь приедешь на Рождество, малыш? — ещё спустя несколько секунд тяжёлого молчания спрашивает Ли, и Хёнджину хочется исчезнуть, расщепиться на атомы или затеряться среди холодного нью-йоркского ветра — что угодно, лишь бы не слышать этой мольбы в голосе. «Нет, я не хочу. Не могу. Не хочу отмечать с тобой». — Я пока не знаю. — Эй, ты там не замёрз? Давай внутрь, а, Хёнджин, сейчас ведь простудишься, — доносится обеспокоенный голос Сынмина из приоткрытой двери его комнаты в общежитии, и Хван вздрагивает от неожиданности. — Мне надо идти, прости, Хо. «Прости за всё, ты правда не заслужил этого всего». Хёнджин сбрасывает трубку и наспех вытирает мокрые дорожки со щёк. Когда он успел заплакать? — Всё хорошо, Минни! Я сейчас подойду, сделай пока какао, пожалуйста, — кричит Хёнджин, надеясь, что голос его не выдаст. Чёрт, чёрт, чёрт. Зачем он позвонил? Зачем снова сломал всё то, что Хван так старательно выстраивал всё это время? Зачем просит приехать? Хёнджин опирается на ледяные перила и смотрит вдаль, на огни большого города, которые сейчас расплываются цветными бликами. В таком состоянии его и находит Сынмин, когда возвращается с общей кухни с двумя чашками, из которых идёт пар. Их он быстро оставляет на маленьком красном столике в комнате и направляется на балкон, морщась от холодного воздуха. — Джинни, что она сказала? Пошли домой. Ты заболеешь. Ким кладёт тёплые ладони на плечи и разворачивает к себе лицом. Хёнджин молчит и отводит взгляд — показывать своих слёз не хочется. Придумывать отмазки и содержание несуществующего разговора с мамой — тоже. Он так устал лгать. Сынмин убирает налипшую на лоб чёлку и мягко касается щеки, оставляя лёгкий поцелуй на кончике носа. — Что случилось, Джинни? Хван не сопротивляется, когда его тянут с балкона в тепло комнаты и усаживают на диван, тут же укрывая пледом и давая в руки горячую чашку с рисунком рыжего кота. — Всё… — он шмыгает не то от холода, не то от слёз, — всё в порядке. Я просто очень скучаю. По дому. Скоро Рождество… Принт на чашке попадается на глаза, и Хёнджин резко отводит взгляд, ставя её на стол. «У меня появился кот, рыженький такой». Внутри зарождается нечто, похожее на злость. Минхо, снова Минхо, снова он рушит все барьеры, которые Хёнджин упорно выстраивал и за которыми прятался в своём новом уютном мирке. Теперь там снова сквозняк, а стены покрыты трещинами и медленно разрушаются. Ему вдруг становится так неуютно в тёплой комнате Сынмина, где они проводили каждое воскресенье, — его сосед, кажется, уходил на тренировки и приходил к одиннадцати вечера. До его же возвращения они могли просто лежать на мягком покрывале, обнимаясь и смотря какой-то сериал, или же делать вместе ненавистное задание и готовиться к зачётам, которые участились в последнее время. Сынмин Хвану, наверное, нравился. Во всяком случае, Хёнджину хотелось в это верить. С ним было классно. Заботливый, спокойный, внимательный и рассудительный. Именно он не давал окончательно погрязнуть в учебных долгах и выручал, когда Хван снова спал на паре и пропускал объяснение новой темы — бессонница стала часто одолевать его в последнее время, и засыпать удавалось лишь под утро, когда до будильника оставалось от силы часа полтора. Они подружились как-то сразу — оба из одного города, оба в чужой стране, оба оказались в одной группе. Хёнджин тогда очень радовался, что нашёл кого-то «своего» — сразу стало как-то спокойнее, чем если бы он был тут совсем один. Вот только когда обычное — дружеское — «хэй, го закажем пиццы или покатаемся на скейте?» переросло в свидания с поцелуями, он даже не заметил. Просто в какой-то момент Ким проявил инициативу, а Хван не нашёл причины не ответить ему. (Нашёл, но предпочёл сделать вид, что это не имеет значения). К сожалению, Джисон был совершенно прав — Хёнджин лгал не только всем вокруг, но даже себе самому, заставляя поверить в чувства, которых не было, и забыть те, которые никогда не покидали его сердце, запрятанные куда-то в дальний угол, покрытые пылью и паутиной, как старые коробки на чердаке, куда никто не заходит. И всё было прекрасно, правда прекрасно, Хёнджин даже привык — привык украдкой смотреть на Мина на парах и брать иногда его толстовки, оставаться допоздна рядом с ним, целовать, когда они оставались наедине, крепко держать за руку, чтобы не отставать в толпе. Привык называть своим парнем, даже не задумываясь над природой и причиной этого всего. Всё было прекрасно до того, как Минхо позвонил и снова выбил из-под ног всю почву. Хёнджин мнёт руками низ мягкой кофты и неловко встаёт — находиться рядом с Кимом сейчас становится невыносимо. Всё внутри горит, а в голове бьётся лишь одна фраза: «Не то, не так. Не тот». Не тот диван, не та кровать, не тот плед. Не те руки, которые сейчас обнимают. Не эти объятия ему нужны сейчас. Хван отстраняется, виновато отводя взгляд, и скидывает плед на диванчик. — Прости, Минни, я, наверное, пойду к себе. Завтра рано вставать, не хочу проспать, — он топчется на пороге, не решаясь почему-то выйти. — Спокойной ночи. Какао так и стоит нетронутым. «Что же ты скрываешь, Джинни, что тебя так тревожит? Или кто?»

***

DKLA — Troye Sivan, Tkay Maidza

Минхо кривится в отвращении и отодвигает стакан с виски подальше — от запаха алкоголя тошнит. Домой он вчера пришёл поздно, часа в два-три, если верно помнит. Их коллектив выступал на крупном шоу на ТВ, и потому вся прошлая неделя прошла в полном сумбуре из-за подготовке к нему — репетиция за репетицией, обеды прямо в зале, а после ещё горы домашнего задания, которым не стеснялись заваливать третьекурсников преподаватели. Без Хёнджина ничего не клеилось. Танец, по мнению Минхо, выглядел сыро, словно чего-то не хватало, и даже несмотря на то, что Джисон, поставленный на его позицию, танцевал всего лишь немногим хуже, Ли вообще не мог сказать, насколько хороши они сейчас. Казалось, будто от безупречной когда-то постановки осталась лишь какая-то блеклая версия. Господин Сон, учитель и хореограф с огромным стажем, в студии которого Минхо и Хёнджин занимались ещё с детских лет, говорил, правда, что их выступление точно запомнится надолго. Великолепная трюковая часть, яркие образы, необычные движения, они сами — молодые, подтянутые и выносливые, разве надо что-то ещё для идеального перформанса? «Нужна душа». Без Хёнджина танец казался Минхо абсолютно безжизненным — так, набор движений, отточенных до идеала, но пустых. Тем не менее он молчал, не желая ни принижать труд ребят, которые выкладывались на максимум и вкладывали в танец все силы (и, надо сказать, танцевали очень даже с душой), ни портить кому-либо настроение только потому, что у него самого оно было на отметке ниже нуля. Феликс кивал Сону, а потом, после тренировки, подходил к Ли, молчаливо обнимая сзади. Минхо старался не показывать ничего и выглядел точно так же, как и обычно, — бросался колкими фразами, ухмылялся, смотря слегка прищурившись. Однако по потухшим глазам и периодическим взглядам на закрытый шкафчик под номером двадцать, принадлежавший раньше Хёнджину, по поджатым губам, когда Джисон снова допускал какую-то ошибку там, где Хёнджин сделал бы всё безупречно, становилось понятно, почему именно он ходит как в воду опущенный. Феликс никогда не спрашивал, что было между ними с Хваном, считая неправильным лезть в чужую личную жизнь, но и так было несложно догадаться, как близки они были. Ещё до отъезда Хёнджина в Америку на учёбу они с Минхо почти всегда приходили вместе и вместе же уходили, часто делили один на двоих стаканчик смузи или приходили в футболках друг друга, смотрели друг на друга с нескрываемой теплотой во взгляде. Феликс даже немного завидовал им — за все его восемнадцать лет никто никогда не смотрел на него так. Как-то раз, отмечая победу на очередном танцевальном конкурсе, они втроём пошли к Минхо домой отпраздновать, и Феликс тогда впервые почувствовал себя по-настоящему дома, а не чужаком в чужой стране. Тёплая гостиная, фотографии на комоде, пара плюшевых игрушек на диване — всё это так напоминало о родном Сиднее и семье, оставшейся там, пока он обучался в старшей школе в Сеуле. Феликс тогда ушёл к полуночи, получив по шее от смотрителя общежития за позднее возвращение, но даже это не испортило хорошего настроения. Хёнджин же, кажется, остался у Минхо в тот вечер. С тех пор прошло три года. С отъезда Хёнджина прошло всего три месяца, но за них Минхо изменился сильнее, чем за всё то время, что Феликс знал его. Телефон на столе вибрирует, но Минхо, не глядя, сбрасывает звонок. Наверняка староста группы звонит узнать, где он и почему прогуливает зачёт по экономике. Плевать, потом что-нибудь придумает. Нехотя он отдирает себя от стола и заставляет пойти и умыться. Липкое состояние, которые сейчас накрыло его с головой, он ненавидит больше всего, а потому со злостью трёт лицо ледяной водой и чистит зубы, радуясь, что больше не придётся чувствовать противный привкус алкоголя. С чего он вообще решил вдруг залить в себя два стакана Джека, если никогда не пил, кроме шампанского по праздникам и безалкогольного пива летом на пляже? Кажется, квартира, холодная из-за оставленной по забывчивости хозяина открытой форточки в спальне, показалась ему вдруг очень одинокой, совсем не такой, какой была, пока Хван был там частым гостем. Мысли проясняются постепенно, и Минхо снова и снова прокручивает в голове недавний телефонный разговор. Чёрт, он опять позволил себе эту слабость. Между ними всё закончено. Верить в это не хочется, и Ли до сих пор не теряет надежды, что последствия их ссоры незадолго до отъезда Хёнджина можно преодолеть. Пора бы перестать уже надеяться, просто переступить это, (наплевав на кровоточащее сердце), идти дальше. Жизнь ведь не заканчивается на расставании. Вот только ложь Минхо ненавидит, а потому приходится себе признаться: любовь никуда не ушла.

***

На третий этаж Хёнджин поднимается быстро. Сил придаёт какая-то злость, которая оживает изнутри и отравляет все мысли. И он рад бы снова обвинить в этом Минхо, его чёртов звонок, спутавший все карты, вот только злится он на себя. Как же мерзко. Как же мерзко лгать всем вокруг. Хван падает на кровать, игнорируя тихое приветствие соседа по комнате. Сил нет. Желания что-либо делать тоже. Хочется просто вернуться домой, в Сеул, упасть в тёплые объятия и оказаться на маленькой кухне, где всегда, когда Минхо что-то готовил, царил божественный аромат. Невольно в голове представляется, как на один из стульев прыгает рыже-белый Суни, а потом встаёт передними лапами на стол, пытаясь когтем подцепить кусок курицы под соусом с большого блюда. Картинка настолько реалистична в его воображении, что на миг даже кажется правдой. Внутри что-то очень болит от осознания, что таковой ей уже никогда не стать. Хван лишь глубже зарывается носом в подушку и закрывает руками голову, словно так сможет исчезнуть и стереть факт своего существования. Тем не менее на завтра ему надо закончить реферат и написать эссе по английскому на какую-то замудренную тему, и ни головная боль, вдруг сдавившая виски, ни давящее чувство в груди не станут отмазкой для профессоров. «Да нормально всё». Ничего не нормально. Желания учиться нет, и не отчислили его лишь благодаря Сынмину, который почти всегда выручает на зачётах и даёт списывать домашку, и умению импровизировать и смотреть умоляюще, прося о пересдаче или переносе срока сдачи задания на следующую неделю. Может, если его выгонят за плохие оценки, то тогда он сможет вернуться в Корею и всё будет, как раньше? На миг мысль сдаться кажется соблазнительной, но слишком вовремя в голове всплывают слова мамы про необходимость взяться, наконец, за ум, раз уж он так рвался в Нью-Йорк и всё же смог поступить сюда. Да, именно они, совсем не голос Минхо и их разговор трехмёсячной давности. Мама, наверное, права. Да, возвращаться в Сеул нет смысла. И пора бы принять, наконец, что между ним и Минхо всё закончилось ещё тогда, душным августовским вечером.