Ты стал ещё красивее!
27 марта 2022 г., 20:39
«Голос первой любви моей — поздний, напрасный — Вдруг окликнул, заставил на миг замереть, И звучит до сих пор обещанием счастья. Голос первой любви, как ты мог уцелеть?» Сергей Орлов
Для Феликса, вся его, так называемая, «ненормальность», всегда была чем-то нормальным. И благо, в стране, где он жил с родителями с самого рождения, к такому относятся положительно. Но! Если даже, будучи нормальным для общества, будет ли он таковым для родных? Юноша часто задавал себе этот вопрос, но всякий раз, даже боялся представить, как отреагирует его мама, когда поймёт всю настоящую сущность своего сына. За столько лет, он не осмелился рассказать и про Чонина, и про то, что их дружба имела совсем другой окрас. Хоть и проявлялось это только со стороны младшего, но Феликс и сам понимал, что тоже чувствует «любовь», хотя и не знал толком, какого это — любить. Тогда он был маленьким мальчишкой. Но годы шли, Феликс становился взрослее, и уже всё ощущал куда ярче, чем в детстве. И точно знал одно: девушки его не привлекают, хотя мама, нет-нет, да и поинтересуется об этом. А Феликс отнекивался: всё сваливал на загруженность в школе, и своё увлечение картинами и музыкой. Ему некогда об этом даже думать. А ведь он думал. Да думал порой так страстно, что тело пробивало разрядом тока, тянуло сладко и неизведанно. Он думал об этом так же чувственно и этой ночью, но уже представляя конкретного человека. Феликсу не становилось лучше. Мама сама поднялась в его комнату, и разбудила его: сын так и не вышел на завтрак. Тихо постучав в дверь, женщина приоткрыла её и, почти шёпотом, позвала. — Солнышко, ты спишь? В ответ тишина. — Солнышко, ты здесь? Солнышко? — решившись, она раскрыла дверь шире, и прошла в комнату. Сын лежал на кровати, укатанный полностью в одеяло, лишь макушка пшеничных волос виднелась из-под него. — Солнышко, тебе плохо? Сынок? — аккуратно присаживаясь на кровать, мама коснулась плеча через одеяло. Феликс кротко дёрнулся от прикосновения, и повернулся лицом. — Мама, у меня температура, мне холодно, — прохрипел сын, смотря в испуганные глаза матери, своими — красными. — Господи, сынок! Почему ты не позвал меня, не пришёл? Ох, солнышко, — заметалась женщина, прикладывая ладонь ко лбу, а потом к щекам Феликса, — Что-то ещё болит? — Нет, ничего, — ответил он, — Наверное, вчера продуло у окна. Прости. — Ох, не извиняйся, сладкий мой. Сейчас, подожди, я принесу лекарства. Какой ты у меня ещё ребёнок, — поцеловав в лоб, мама побежала на кухню, за аптечкой. А Феликс подумал о том, что он давно повзрослел, во многом, только стеснялся показать это миру.***
Переезд Хёнджина был какой-то скомканный и сумбурный. Долгое время он не мог определиться с местом работы. И нет, не то чтобы у него было полно вариантов — всего два — но тут нужно было не ошибиться. Поиск жилья выдался куда хуже. Но, уставший от бесконечных объявлений об аренде домов, он взял в руки карту с пригородом Парижа, и наугад, прищурив глаза, ткнул в неё указательным пальцем. По прилёту, он тут же, на такси, отправился в указанный адрес, что был в спешке выцарапан на вырванном из ежедневника, истрёпаном и заляпаном, листе бумаги. Из окна такси, Хёнджин устало рассматривал пролетающие мимо него картинки шумного, блестящего во всей своей красе — Парижа, а после — тихого пригорода, который больше был похож на деревню. Поля украшала лаванда, которая в начале августа была в самом цвету. Хёнджину очень запомнился это цвет, ещё долгое время проявляющийся на сетчатке глаз. Наверное, это стало первым воспоминание о его переезде. Спустя больше часа езды, смеясь про себя, он подумал, что точно поторопился с выбором жилища, доверившись слепому выбору. Без личного авто тут, уж точно, делать нечего. «Какой же ты глупый, Хван Хёнджин, если последовал решению указательного пальца правой руки. Теперь ты будешь жить за ”тысячу километров” от центра города. Ох, дорогой — это явный показатель взрослого человека», — смеялся он над собой. В тот момент Хёнджин даже подумать не мог, что выбор был — судьбоносным. В новом доме, Хёнджин чувствовал себя особенно одиноко. Прошёл почти месяц, как он переехал во Францию, но до сих пор, не мог привыкнуть в новому месту: на ночь не выключал ночник. Дом, конечно же, был куда меньше его прежнего жилища, но оказался достаточно милым. Снаружи облицован молочным кирпичом, а из крыши, покрытой коричневой черепицей, возвышалась беленая труба. Окна, на удивление, оказались большими, со ставнями, что так присуще домам Франции. По началу, Хёнджин, каждый вечер, закрывал все решетчатые серые ставни в доме, но потом ему это надоело, и он решил просто задёргивать шторы. Слоновые рамы показались ненадёжными: Хёнджин переживал, что в них будет задувать ветер, когда настанут холода. Но хозяйка дома уверила, что рамы были заменены в прошлом году, так что, ничего подобного не произойдет. Над парадной дверью, что была украшена аркой, располагался небольшой балкон, больше напоминавший лоджию, огороженный коричневой решёткой. Двор — без единого забора или какого-либо ограждения, но так как эта территория являлась охраняемой зоной, с пропускным шлагбаумом, Хёнджин по этому поводу не переживал. Тут ютились небольшие кустарники, пара клумб, и вазоны возле парадной. Но большую красоту представлял лишь он — ясень. Это величественное дерево взмывало куда-то далеко в небо, что Хёнджин, стоя внизу, никак не мог разглядеть верхушку. Иногда, сидя под ним на скамье, перед сном, он тосковал по дому, родителям, собаке. По жизни в Корее, уж точно, — нет. Там всё давило, там не было места свободе ни мыслей ни действий. Там душила реальность. Здесь, спустя долгие годы ожидания, он чувствовал, что близок к тому, чтобы стать счастливым. Тогда казалось, что всё изменится, и не иначе, как в лучшую сторону.***
Собравшись на работу, не найдя силы для завтрака, уставший от бессоницы, Хёнджин вяло выбрался из дома. Ночью он так и не смог заснуть, что-то постоянно его пробуждало: какая-то непонятная тревога. Оказавшись на улице, под лучами осеннего тёплого солнца, и ощутив всей кожей свежесть воздуха, он даже взбодрился. Вспомнив, что сегодня не должен опоздать на автобус, спешно зашагал к дороге. Автобус не дал себя долго ждать, и появился ровно по расписанию, вывернув из-за поворота, в клубе пыли от песчаной дороги. Хёнджин влетел в транспорт, быстрым взглядом окинув салон, в поискать пшеничных волос. Но к его разочарованию, Феликса в автобусе не оказалось. Шумно бросив своё тело на свободное сиденье — таких в автобусе было полным полно — уставил взгляд в даль безграничных полей, отгоняя тревожные мысли. Сколько бы он не пытался, юноша, с веснушками на лице, не выходил у него из головы.***
Второе занятие в группе Феликса прошло нудно и долго; так показалось Хёнджину. Сегодня он знакомил своих студентов с правилами написания букв корейского алфавита, но, если ранее эта тема его бодрила, то сегодня, как никогда, клонила в сон. В перерывах между своей борьбой со сном, Хёнджин бросал кроткий взгляд на место рядом с Минхо: оно пустовало. Он очень беспокоился, почему же сегодня Феликс не явился на занятие, и даже решил, что по окончанию занятия подойдёт к Минхо, чтобы обо всём разузнать. Но так и не вспомнив его имя, решил, что идея глупая. Тревога росла снежным комом, и отбросив все свои предрассудки, Хёнджин подошёл к столу, за которым, красный от жары, собирал свои вещи Минхо. — Кхм, извини, — начал неуверенно Хёнджин, пытаясь сформулировать свой вопрос так, чтобы не подумали о нём неправильно. — Да, профессор, — испугался Минхо, вскочив на ноги, — Чем обязан? — Извини, что спрашиваю. Хотел узнать, где Феликс? — А-а-а, — расслабленно выдохнул Минхо, продолжив укладывать учебники и тетради в сумку, — Сегодня утром он написал, что приболел. Но это несерьёзно. — Заболел? — переспросил Хёнджин, — Чем? — Ну, температура. Сказал только это, — растерялся Минхо от такого интереса профессора, — Я уверен, что с ним всё будет хорошо, профессор. Извините, но мне нужно идти, — попрощавшись, Минхо вышел из-за стола, и направился к выходу. «И когда умудрился?» — выдохнул Хёнджин, и вернулся за рабочий стол. Торопливо собрал свои вещи и, взглянув на ручные часы, вышел из аудитории. Сегодня его ждёт одна очень важная и трепетная встреча.***
— О, дружище! — протянул радостный Крис, заключая в крепкие объятия. — Я тоже рад тебя видеть! Сколько лет прошло? — хохотал Хёнджин, греясь в руках старшего товарища, — Семь? — Верно, семь, — отстранился Крис, с интересом рассматривая повзрослевшие черты лица Хёнджина, — Ты стал ещё красивее! — Да ну тебя! — залился краской младший, — Скажи уж, что постарел, хах. Ты, знаешь ли, тоже, за это время, расширился, возмужал. Боже, какие плечи! — легко сжимая их своими длинными пальцами, одаривал комплиментами Хван. Крис смотрел на Хёнджина с неиссякаемой нежностью во взгляде, краснея кончиками ушей, от его прикосновений. — Поверить не могу, что после твоего переезда прошёл месяц, а мы встретились только сейчас, — радостно смеялся Крис. — Это только мы могли так разминуться. Я ведь, правда, не знал, что у тебя отпуск, и ты поедешь в Корею. Я так замотался с оформлением бумаг на работу, что даже не подумал, что должен был предупредить, — будто оправдывался Хёнджин. — Пройдёмся? — пригласил Крис, — У меня всего час на перерыв. Сегодня ночная смена, и впереди две операции. Тяжёлая ночка предстоит, — выдохнул он. Двое давних товарища неспешно зашагали по аллее. Казалось, даже спустя семь лет, в госпитале N ничего не изменилось. Хотя есть одна постоянно переменная единица, и пожалуй, самая главная — постояльцы. Хёнджин, окутанный настольгией ушедших юных лет, пристально всматривался во всё вокруг: в корпуса госпиталя; в клумбы цветов, которые уже увядали под натиском наступающей осени; в гипсовые статуи, которые охраняли дорожки аллеи; в лица людей, конечно же, незнакомых Хёнджину. Всматривался в своё прошлое: с годами понимая, что прошлое, ему нравится куда больше, чем нынешнее. Ныне его преследуют лишь попытки убежать от всего того, что он оставил в Корее. Семь лет назад, сидя в госпитале на скамейке, в ожидании своего друга; смотря на раскидистые ветви вишнёвого дерева, покрытого снежной шубой, уже тогда он решил, что вернётся. Уже тогда, он пообещал, что обязательно вернётся к нему. С тех самых пор, Франция стала для него не целью — а смыслом жизни. И сколько времени он ругал себя за мысли о нём, и столько же корил себя за то, что не решился раньше, а лишь наблюдал из далека, провожая мимо уходящее время. Тогда он не понимал своё юное, восемнадцатилетнее сердце, а ведь оно не могло лгать. И только теперь, спустя семь лет, Хёнджин понял, что он не ошибся и сделал правильный выбор. Ведь теперь он рядом, на расстоянии вытянутой руки. Уже такой родной, уже такой любимый. Крис вырвал Хёнджина из омута воспоминаний, навеянных ему знакомыми местами. — Ну, что нового в твоей жизни? — Ох, друг, всё по-старому. Отец продолжает давить на меня. Мол, я единственный наследник, я обязан, в случае его кончины, взять управление компанией на себя. Ох, знал бы он, как мне всё это чуждо, — обречённо выдохнул Хван, — Я хочу свободы, понимаешь? Мне не нужны эти миллионы, роскошная жизнь. Эта вся напыщенная любезность. Я, правда, Крис, не хочу быть частью этого мира, но, к моему глубокому сожалению, я родился в нём, и являюсь его неотъемлемым пазлом. И это будет преследовать меня — всю мою жизнь… — Поэтому сбежал сюда? — Крис остановился возле скамейки напротив вишнёвого дерева, — Присядем? — Да, поэтому и сбежал, — ответил Хёнджин, сев на скамью, — Только мой отец отпустил меня с одним лишь условием. — И каким же? — заинтересовано смотрел Крис. — Мы заключили договор, — хитро прищурился Хёнджин, смотря в даль, — Он не трогает меня до тех пор, пока я не закончу жизненно важное дело тут, в Париже. И до тех пор, пока ему, действительно, не понадобится моя помощь. — И какое же дело тебя привело в Париж? — с надеждой, смотрел Крис в чёрные омуты рядом, которые в ответ не были обращены к нему. — Ох, дружище, — нежно положив свою ладонь на чужое колено, неосознанно сжимая, Хёнджин улыбнулся, — Не сейчас. Расскажу, но позже. Боюсь сглазить. — Что-то мне подсказывает, что речь идёт о человеке? Верно? Твои глаза даже заблестели. — Да, ты прав. Я вернулся сюда из-за него. И кажется, Крис, я его нашёл. Нет, я точно его нашёл! — Он? — уточнил Крис, — Хорошо, я не лезу. Как решишь рассказать, я готов выслушать, — Идём, перекусим что-нибудь, ты ведь с работы? — Отличная идея, — принял приглашение Хёнджин. Крис протянул ему свою ладонь, помогая подняться. Краткое прикосновение, но крепкое и такое долгожданное, стайкой искр отозвалось в его сердце. А вместе с ним — тоска. Ведь теперь, Крис осознал, что Хёнджин смотрит на него с любовью, но дружеской. А сам он, давно женат, и вот-вот станет отцом. Только, скорее всего, в его сердце, мыслях, всегда будет только один человек — его давний товарищ Хван Хёнджин. Ведь таких мужчин, как Хёнджин, он никогда не встречал. Если говорить словами Криса, таких мужчин, просто-напросто, более не существует.3 октября 1996 года
— Привет! — поздоровался юноша, — Ну, выкладывай. — Мы переезжаем, Джини, в Париж…- прохрипел Крис, и снова заплакал. — Дела… Как скоро? Ну, перестань же плакать, никто ведь не умер, глупенький, — успокаивал Хёнджин, вытирая ладонью чужие слёзы, — Не плачь, прошу. Но Крис будто не слышал его. Он ринулся вперёд, и прижал к груди своего друга. Крепко сцепил ладони в замок на его спине, боялся, что он сейчас же растворится, сейчас же его потеряет. Слёзы безудержным потоком лились из глаз, замочив рубашку Хёнджина. — Джини, я не смогу там без тебя, — всхлипывал Крис, прижимаясь ближе, — Не смогу. — Ну, глупенький, Париж — это же не другая вселенная. Я буду приезжать к тебе, — поглаживая спину друга, шептал Хёнджин, — Я обязательно приеду к тебе. Постепенно Кристоффер успокаивался в таких тёплых, таких любимых руках друга. Ему шестнадцать, и это его первая любовь. Но об этом он никогда не расскажет. Возможно, никогда… — Джини, можно я… — неуверенно начал свой вопрос Крис, освобождая друга из сплетения его рук, — Можно, я… Лишь раз… — Лишь раз, что? — недоумевал Хёнджин, бегая глазами по лицу напротив, в поисках ответа, — О чём т… Крис не дал возможность договорить, прижавшись к чужим губам: робко, но настойчиво. Хёнджин, испугавшись, не оттолкнул, а лишь последовал за губами друга. Первый поцелуй обоих, такой неловкий, такой юный. Крис отпрянул от Джини, опустив взгляд на пальцы их рук, которые переплелись в поцелуе. В данную секунду, он готов был провалиться под землю. Ведомый своими желаниями, он совсем забыл, какие могут быть последствия. Хёнджин поднял его голову за подбородок, зацепив своими холодными, трясущимися пальцами. — Крис, — он перевёл дыхание, сбитое поцелуем, — Если бы мы были в другом месте, и была бы совсем другая ситуация, то я бы тебя побил, — еле заметно, улыбнулся он, — Но сегодня, я прощаю тебя за это. Считай, что это подарок на твой день рождения. Кстати… С днём рождения! — невесомо коснувшись своими губами щеки Криса, поздравил Хван. — Прости… Прости за эту мою слабость, — начал, сквозь слёзы, оправдываться Крис, — Такого впредь не повториться. — Я верю. Крис, ты мой лучший друг. Не более. Я понимаю тебя, но принять твои чувства не могу. Давай не будем рушить то, что есть, — накрыв своими ладонями чужие, прошептал Хёнджин. Крис вновь вцепился в его руки своими, крепко сжимая. Он слишком им дорожит, до дрожи, до беспамятства любит, и сделает всё, чтобы эта нить между ними не была порвана. Он будет для него хоть кем, лишь бы «быть». Так решило, когда-то, его юное сердце. — Джини, я буду скучать… — Я тоже. Но, Крис, я даю слово, что обязательно приеду к тебе. Обещаю. — Я буду ждать.
