Последняя песня в Париже

«S'envole une chanson Hum Hum Elle est née d'aujourd'hui Dans le cœur d'un garçon Sous le ciel de Paris Marchent des amoureux Hum Hum Под небом Парижа Летит песня М-м м-м… Она родилась сегодня В сердце юноши… Под небом Парижа Ступают влюблённые М-м м-м…»

      За окном становилось серо от туч, что окутали почти весь небосвод. Пролежав целый день в постели, Феликс чувствовал, что его телу это наскучило. Подняв с подушки ещё тяжёлую от недавно ушедшей температуры голову, Феликс уселся на кровати. Хотелось многое сделать, но в то же время не хотелось ничего. Он вновь посмотрел на грустное небо и вдруг вспомнил те самые черты, из-за которых всю предыдущую ночь, он провёл в безумных желаниях и отчаянии. Легко улыбнувшись возникшей картинке в голове, Феликс потянулся к тумбочке, на которой лежал телефон. Но стоило только взять в руки, как аппарат тут же зазвонил.       — Ну, как ты, дружище? — раздался в трубке голос Минхо.       — Всё здорово, уже лучше. Спасибо за беспокойство.       — Да брось, хах. Вот кто и беспокоится, так это… — шум ветра заглушил последние слова.       — Алло? Алло, Минхо? Я плохо слышу тебя! Почему ты на улице в такую погоду? — в трубке вновь отозвался гул.       — Феликс, сейчас слышно? — переспросил Минхо, уже без какого-либо шума, — Прости. Я в кино ездил, ребята позвали. Черт, кто знал, что такой ураган поднимется. Явно, всю ночь будет лить, как из ведра, — в трубке раздался скрип открывающейся двери.       — Ты уже дома? Я не расслышал, что ты говорил в начале, повтори, — попросил Феликс.       — Да, порядок, я уже внутри. Так вот, про беспокойство. Ты не поверишь, точнее, это всё очень странно, — начал издалека Минхо, — Так вот, сегодня, после занятия ко мне подошёл профессор…       — Какой профессор? — взволновано перебил Феликс. Очень уж хотелось, чтобы его ожидания оправдались.       — Хван, профессор Хван, — протараторил Минхо, — Он подошёл и спросил, где ты. Я, признать, растерялся, но ответил тоже самое, что ты писал мне утром.       — А он что?       — Кажется, очень обеспокоился, — предположил Минхо, — Знаешь, Феликс, он как-то мутный тип, я так скажу. Алло, ты слышишь?       Нет, Феликс ничего не слышит. В голове у него взрываются салюты, оглушая всё сильнее. Сердце барабанит дробь, уши горят огнём. Он соскочил с кровати на ноги, окрылённый словами друга.       — А ещё? Ещё что-то спрашивал? — сдерживая улыбку на лице и радость в голосе, поинтересовался Феликс.       — Ты чего это, друг? Ты там что, улыбаешься?       — Нет-нет, что ты. Я просто уточнил, — врал Феликс.       — Ой, не верю я тебе. Феликс, ещё раз говорю, странный он. И что бы ты там себе не придумал, присмотрись сначала. В конце концов, он уже взрослый мужчина, а ты девятнадцатилетний студент, — Минхо будто спустил с небес на землю, такого счастливого Феликса.       — Я и не надумал ничего, Минхо. Извини, мне нужно идти вниз, принять лекарство. Пока, и ещё раз спасибо, что позвонил, — услышав в ответ «пока» на том конце провода, Феликс завершил звонок.       Вся радость куда-то сиюминутно исчезла. Серо стало не только на улице, но и в душе юноши. Феликс вернул телефон на тумбочку, присев обратно на кровать.       «А ведь Минхо прав. Я лишь мальчишка, какое ему может быть дело до меня. А это всё — только лишь манеры… »

***

      Утро следующего дня выдалось угрюмым от туч и душным от прошедшего ночного ливня. Сквозь приоткрытую раму веяло свежестью травы, влажностью земли и новым волнительным днём.       Феликс неохотно разомкнул веки, ловя каждой клеткой кожи, прекрасное ощущение утра. Зарывшись руками в пшено своих волос, он ещё долго тёр голову ладонями, принуждая себя выбраться из-под одеяла. Опустив босые ноги на половицы, по телу пронеслась дрожь от холода: за ночь всё тепло комнаты Феликс растерял, забыв плотно закрыть окно. Собравшись с силами, соскочил с одеяла и засеменил ножками вниз, на кухню; там завтрак, там мама, там тепло.       Мама — всё что есть в жизни юного Феликса, точнее, самая близкая и родная душа. Хотя, признать честно, есть еще одна: бабушка, по линии матери. Эта женщина, прошедшая и повидавшая многое на своём жизненном пути, могла немало рассказать, всегда найдя ответ на все интересующие вопросы. А Феликс и был тем, кто постоянно их задавал. Он просто обожал те вечера, которые проводил в компании бабушки и мамы.       Его мама, после ухода отца, долгое время металась в пространстве своей жизни, не находя себе место, не находя силы справиться с утратой. Это было неописуемо тяжёлое время в семье Ли. Феликс, такой юный пятнадцатилетний мальчишка, который и сам не мог справиться с горем, пытался казаться сильным, чтобы помочь не утерять здравомыслие своей матушки. И он справился, он её спас. Ведь Феликс — это солнце. А солнце единственное тепло, способное разгонять мрак и тучи, если даже кажется, что дожди будут затяжными.       Всё это сблизило мать и сына ещё сильнее, что теперь они ощущают друг друга намного глубже, намного тоньше. Эти два сердца, связанные кровным родством, стали единым целым. Феликс не представляет своей жизни без мамы, как и она без него. Но время идёт, сын взрослеет, и на его пути встречаются иные люди, которые либо подарят этому солнышку счастье, либо — затмение.

***

      Чонин сидел во дворе старого госпиталя. Вокруг шумела больная больничная жизнь: бегали медсёстры с вёдрами и колбами; врачи в попыхах, с растёгнутыми пуговицами своих белых халатов, спешно шли из одного крыла госпиталя в другой; родственники прогуливались с инвалидными колясками, в которых сидели их обречённые родные люди. Вокруг гасло лето в этот последний день августа.       Чонин расположился на старой скамейке, возле которой стоял дощатый стол. Раньше за ним собирались старики из соседних палат, играя в домино или карты, шумно смеясь и говоря о былых временах. Теперь и некому приходить сюда: все они ушли туда, где, возможно, до сих пор собираются своей дружной компанией, ведя беседы о жизни, которую они оставили на земле.       Мальчик собирает пазл: подарок Феликса. Красивая картина, нежно хранящая на себе черты девушки подле окна, в тонких руках которой букет сирени. Чонин внимательно всматривается в рисунок, подставляя один кусочек за другим. Думает. Жаль, что жизнь не пазл. Была бы им, он, даже разобрав и на время убрав в коробку, смог бы вновь собрать. Он бы уж постарался. Он боится, последнее время, каждый свой день. Страшно — умирать. Но больше всего его страшит мысль о том, что он расстанется с Феликсом. Феликс…       Для него он самый главный, пожалуй, человек на планете. Не наделён смелостью, но жизнь даровала ему всё самое светлое: от солнечной внешности до света внутри. Податливый, верный и притягивающий к себе жизнь и всё живое. Светлое пятнышко на чернильном, последние два года, небе младшего. Чонин хотел бы быть таким, но, к сожалению, не успеет.       На стол упал силуэт тени, подошедшей совсем тихо. Ян, подняв голову и щурясь от солнца, проморгав темноту, улыбнулся.       — Добрый день, мисье Ли!       — Бонжур, Чонин! — с улыбкой на лице поздоровался мужчина и сел рядом, вглядываясь в не цельную картину, — Красиво.       — Соглашусь. Это подарок Вашего сына, — просиял Чонин на комплимент картине, — Кстати, о нём. Думаете скрывать?       — Надеюсь на это. Ты же меня не выдашь? — хитро взглянув на мальчика, отец Феликса взял недостающий кусочек в руку и подставил в правый верхний угол.       — Я уже соврал ему. Это нечестно, но я могила. Хах, скоро ей и стану, — продолжил своё дело Чонин.       — Что говорят врачи?       — Что на завтрак будет овсянка с бананом и какао, а потом — семь таблеток, прилив сил, а потом — капельница и муки, а потом — хорошо, — отшутился мальчик.       — Понятно, — обречённо выдохнул мужчина, всё так же не смотря на собеседника и продолжая собирать картину.       — Говорю загадками?       — Нет, что ты. Просто думаю о том, каким же умом ты наделён, и как же моему сыну повезло с другом.       — Не повезло, — выдохнул мальчик, — Мне бы дожить до Рождества, — с надеждой поделился Чонин, — Хотел бы я получить свой последний подарок от Санты. Знаю-знаю, что его нет, и что этот подарок будет от Феликса, — закатил глаза Ян, смотря в сторону мужчины, — Но это даже и к лучшему. От него подарки самые ценные.       — Думаю, мы получим с тобой в этом году свои рождественские подарки. Я уверен. А что потом? — опустив взгляд на лысеющую макушку мальчишки, спросил мисье Ли.       — А потом… Потом я смогу сидеть на облаках.       — Здорово. Надеюсь, что я тоже смогу.       — Ох, Вам сколько ждать?       — Года три, — предположил мужчина.       — Долго, но это лучше, чем сидеть на них уже этой зимой. Мне нужно будет одеться потеплее, чтобы не замёрзнуть, — хохотнул Чонин, подставляя последний кусочек пазла, — Ну, вот и всё…       Они смотрели на собранную ими картину. В ней было прекрасно всё: в ней были цветы, тепло солнца, красота силуэта девушки. И в ней была — жизнь. Жизнь, которой не было в тех, кто позволил этой картине быть цельной, быть собранной воедино.       — Жаль, что я не увижу весну. Знаете, я обожаю жизнь, правда. Обидно, что у нас с ней это не взаимно, — натянуто улыбнулся мальчик, задрав голову вверх, глядя на мужчину.       — И правда.       Чонин не увидел весну, а отец Феликса всё ждал, когда и он сможет, наконец, посидеть на облаках, потому что ходить по земле становилось невыносимо тяжело.

***

      Феликс спешил. Вначале спешил на остановку, шлёпая своими жёлто-солнечными кедами по мокрой песчаной дороге. После, спешил в институт, вылетев пулей из салона автобуса, чуть не сбивая всех прохожих. Казалось, среди всей серой массы жителей Парижа, сегодня укутанных в плащи и куртки, из-за внезапно «осенней» погоды, только лишь Феликс светил ярко и счастливо.       Он бежал со всех ног по мокрому тротуару, стараясь не поскользнуться на своей резиновой подошве. Он желал его увидеть. Его коричневая кожаная куртка, которую он расстегнул от духоты, развивалась по ветру; пшеничные волосы растрепались влагой воздуха, а кожа на лице заблестела от, до сих пор, мелкого моросящего дождя. Но всё это было не важно для юноши. Его, сквозь всё это, несло лишь желание увидеть того, по кому он, кажется, скучал все эти предыдущие ночи. Что это?       Феликс вбежал в ворота института, тут же попав в огромную пучину студентов, которые хаотично заполнили всё пространство. В глазах рябило от количества людей, которые то группами стояли и разговаривали, то по одиночке бегали с одного места на другое, преследуя какую-то цель. А у Феликса была цель лишь одна. И вот она, прямо перед ним.       Профессор Хёнджин стоял возле входа в институт с двумя преподавателями. Один из них был знаком Феликсу — это профессор Хан, преподаёт историю искусств, а вот второй, высокий шатен, был для него неизвестной персоной.       Сегодня Хёнджин выглядел иначе, совсем аристократично и сдержанно: на нём был бежевый двубортный тренч. Бежевая атласная рубаха выглядывала из-под распахнутых пол плаща; внизу бежевые брюки, а на ногах кожаные коричневые туфли. На плече Хёнджин виднелся ремешок его сумки, с которой он был и в их первую встречу, а на согнутой руке висел черный зонт-трость. Волосы сегодня были распущены, уложенные лёгкими волнами, очерчивая контур лица. Он был прекрасен, и настолько, что Феликсу стало неловко.       Юноша опустил взгляд на свои испачканные жёлтые кеды, и забрызганные гачи коричневых вельветовых брюк, и расстроенно выдохнул. В голове вновь пролетели вчерашние слова Минхо о том, что Феликс всего лишь студент, куда ему до такого взрослого, такого прекрасного профессора Хёнджина.       Феликс поднял свой потухший взгляд вверх, и замер. На него пристально, минуя присутствие, рядом стоящих, двух коллег, смотрел профессор Хёнджин. Во взгляде было невозможно прочесть что-то конкретное, в нём рисовалось всё: обеспокоенность, радость, смятение и нерешительность. Или это только показалось такому одурманенному сознанию юного Феликса. Через секунду новый удар, выстрел наповал: Хёнджин, смотря неотрывно, легко улыбнулся, и направился к нему, что-то сказав своим собеседникам.       Феликс стоял вкопанный, мысли бежать не было. Да он и не смог бы, при всём желании. Ноги онемели, а сердце глухо било в ушах, не давая нормально слышать мир вокруг.       — Здравствуй, — поздоровался профессор Хёнджин, оказавшись в непозволительной близости. Феликс, моргая часто, еле собравшись с силами, ответил:       — Доброе утро, профессор, — прошептал юноша.       Тонул. Тонул в каждом миллиметре черт напротив. Запах. Его запах такой сладкий, такой врезающийся в сознание, что теперь, он его не перепутает ни с кем. Хёнджин ещё сильнее улыбнулся, читая смятение на лице юноши. Он опустил взгляд на ноги Феликса. Юноша тут же принялся оправдываться:       — Это всё из-за песка, — растерянно заговорил он, — Вы же знаете, профессор, какие дороги у нас в деревне. Извините за это, сегодня я выгляжу неопрятно. Простите. Мои волосы, — Феликс тут же принялся приминать взъерошенные влажные волосы рукой, чтобы не быть таким растрёпанным. Сейчас он казался себе мальчишкой, стоя рядом с таким элегантным Хёнджином.       — За что ты просишь прощения? Прекрати. Ты выглядишь прекрасно, даже так. Такой солнечный, в такую-то хмурую погоду, — сказав это, профессор потрепал пшено волос Феликса, которое тот, так старательно, укладывал минуту назад.       Феликс не понимающе смотрел в глаза напротив, пытаясь найти объяснение всему тому, что происходило сейчас. Но не находил. Хёнджин, сконфуженно, убрал руку от головы юноши, пряча её в карман тренча. Метался глазами по сторонам, пытаясь унять свою дрожь. И хотелось просто уйти, но это неприлично.       — Эм… Как твоё здоровье? Надеюсь, что уже лучше. Твой друг говорил, что ты приболел.       — Да, благодарю. Всё в порядке. Теперь всё в порядке, — смотря не отрываясь от глаз профессора, ответил Феликс.       — Это радует, Феликс. Что ж. На этой неделе мы уже не увидимся, занятия с вашей группой теперь только через неделю. Но если у тебя возникнут какие-либо вопросы, ты можешь обратиться в любое время. Я буду ждать, — это Хёнджин произнёс почти тихо.       — Спасибо, профессор. Я обязательно обращусь, — будто с вызовом, принял эти слова Феликс.       — Что ж, я должен идти, занятие вот-вот начнётся. Я рад видеть тебя, Феликс, — улыбнувшись на прощание, Хёнджин спешно направился обратно к зданию института. Подхватив под руки двух других профессоров, которые так и стояли на своих местах, ожидая его.       — Я тоже рад теб… Вас видеть, профессор, — под нос прошептал юноша.       Оставшись стоять на своём месте, смотря на удаляющийся силуэт профессора, Феликс решил, что ему обязательно нужно стать лучше, достойнее.       — Нужно найти Минхо, он говорил о каком-то книжном магазине, — вспомнил Феликс, и побежал на занятие.