Последняя песня в Париже

«Любовь моя Всегда выходила мне боком. Занозой под ноготь, Жить мешает, да больно вытащить. Я жду когда загорится красный На пешеходном, и никогда не шагаю, Жалко водителей... Я всего лишь хочу, чтоб меня любили...» Элли на маковом поле

      Не иметь возможности прикасаться к тому, кого любишь — самая ужасная пытка. Феликс понял это за последние две недели.       С того вечера, после поцелуя с Хёнджином, он так и не решился на разговор. Избегать его, казалось самым правильным решением. Юноша и не думал, что так облажается в свой первый поцелуй. Стыдно и ужасно обидно за то, что его нервы не выдержали, и всё закончилось так, как закончилось. Но мысль о том, что свой первый поцелуй он отдал такому особенному человеку, успокаивала и грела, словно флисовое одеяло.       После того, как Хёнджин отвёз его домой, он до самого утра так и не сумел заснуть, бродя по комнате. Феликс чётко ощущал на себе тёплое дыхание Хёнджина, его мягкие губы, которые так умело владели им. Дотрагиваясь до себя, он чувствовал касания холодных пальцев, которые сжимали кожу под футболкой. Разве такое возможно когда-либо выбросить из головы или перестать чувствовать? Губы пульсировали, а сердце никак не могло найти способ успокоиться. Сейчас, в тусклом свете луны, который пробивался в комнату, узкой полосой, сквозь занавески, Феликс горел самым ярким светилом во вселенной. Не было ему подобных в ту ночь. Любовь способна дарить и разжигать свет внутри человеческого сердца. Феликс и не понимал, какой же важный, какой бесценный подарок подарила ему жизнь. Главное, чтобы она ничего, после, не попросила взамен.       Вспомнив о подарке, юноша с нетерпением схватил коробку. Развязав атласную ленту, медленно снял крышку. Внутри подарочной коробки лежал жёлтый кашемировый шарф, а поверх него, записка. Руки волнительно задрожали, разворачивая листок:

«Минута за минутой, я сгораю в лучах твоего солнца. Но я готов заплатить такую цену, за возможность познать твоё тепло и владеть им... До последнего вздоха… Хёнджин»

***

      На занятия Феликс ходил охотно, ему нравилось изучать корейский язык, поэтому он старательно слушал всё, что говорил и объяснял профессор. Не слушал он только своё сердце, которое каждую секунду рвалось к Хёнджину. Всякий раз, встречаясь глазами с ним, его пробивало током. А губы, на которые он невольно обращал внимание, манили до сумасшествия. Но ему слишком стыдно. Кажется, Феликс и есть — маленький мальчишка.       Рутина будничных дней давала возможность прятать мысли о профессоре глубоко в сознании. Точнее, давала возможность казаться самому себе, что он не думает о нём. После занятий в пятницу, когда все бежали на вечеринки, в клубы, или кафе, чтобы провести время со своими любимыми, Феликс и Минхо спешили на станцию метро, в Латинский квартал. Обоих их связывала учёба, работа и одиночество.       — Как ты думаешь, это можно укоренить? — спросил Феликс, держа в руке листок цветка, который нашёл возле полки со сборниками стихов Цветаевой: возможно, он оторвался от букета, который утром привезла Софи. Как она сказала — от мужа.       — Нет, это можно только увековечить. В качестве гербария, — улыбнулся Минхо. Друг очень обрадовался, что тот, наконец-то, заговорил с ним: все последние дни он то и дело, что отмалчивался, — Феликс, всё в порядке? Я волнуюсь за тебя…       — Я всё испортил… Опять, — выдохнул Феликс, осев на пол, возле стеллажа. Минхо подался к нему, упал рядом, и обнял за плечи: ему нравилось так проявлять свою дружбу к Феликсу.       — Ну, расскажи, прошу. Ты всё молчишь, а я уже и не знаю, что думать. Мне набить лицо профессору? Он обидел тебя? Домогался?       — Нет, что ты! — воскликнул Феликс, — Нет… Он был… Он был нежным со мной. Минхо, — Феликс повернулся лицом, набравшись смелости рассказать, — Он поцеловал меня, понимаешь.       — И? Ты разве был против?       — Нет, нет, конечно. Но… Когда он меня целовал, у меня пошла кровь из носа. Я… Я не знаю, я перенервничал. Со мной, ведь, это было впервые, — покраснел юноша, сжимая в руках листок цветка. Признаваться в таком совсем нелегко, даже другу. А врать — ещё сложнее.       — Боже, глупый Ли Феликс, и ты решил, что после этого, профессор больше к тебе не прикоснётся? И что ты всё испортил? Боже, — засмеялся Минхо, потрепав друга по волосам, — В этом нет ничего страшного, Феликс! Я в своей первый поцелуй, не зная, как правильно это делать, просто, казалось, кусал губы моей девушки. Я настолько разволновался, что в конце-концов, убежал. Вот это провал, Феликс! — ещё громче расмеявшись, Минхо крепче прижал друга к себе.       — И что ты сделал потом?       — Просто поговорил с ней, и всё объяснил. Мы, потом, оба с улыбкой вспоминали об этом. Феликс, — губы Минхо выпрямились в линию, — Прошу, не зарывайся в таких переживаниях. Просто поговори с ним. Я думаю, профессор больше переживает не о том, что будто ты всё испортил, а о том, как ты себя чувствуешь и почему избегаешь. Поверь, на занятиях, он не сводит с тебя глаз. Я то вижу, — хитро подмигнул Минхо.       — Хорошо. Спасибо, друг, — Феликс благодарно улыбнулся. После разговоров с Минхо, ему всегда становится легче. Он так рад, что встретил его.       Дверь магазина открылась со звоном колокольчика, и друзья вскочили с пола на ноги. Поднявшись, и спешно повернувшись к посетителю, оба товарища замерли: возле кассы стоял профессор Хван. Минхо толкнул нерешительного друга вперёд, а сам быстро удалился к задним стеллажам — к Пушкину и Толстому, — подальше, чтобы не мешать. Компания у него вырисовывалась ничуть не хуже.       Феликс, помедлив, подошёл ближе, неуверенно смотря на лицо Хёнджина. Тот был весь обеспокоенный и растерянный, казалось, что он плакал совсем недавно: он смотрел опухшим взглядом, а ресницы блестели влагой в свете плафонов. Хёнджин поднял руку, невесомо прикоснувшись к щеке Феликса: по телу пробежал холод. Сердце Феликса сжалось от того, какими глазами на него смотрел профессор. Стало невыносимо стыдно, что он так поступил по отношению к нему, заставив его волноваться.       — Феликс, я тебя обидел? Я сделал что-то не так? Скажи, прошу… Я не должен был тебя целовать… Я поспешил, знаю, — не останавливался Хёнджин, гладя щеку юноши. Руки предательски дрожали. С каждым сказанным своим словом, он подходил всё ближе, что чётче ощущал запах Феликса. А оторвать руку, и перестать касаться — он просто не находил в себе сил.       — Нет, испортил я...— запнулся Феликс.       — Солнышко, ты ничего не испортил. Феликс, — Хёнджин сдался, притянув в крепкие объятия. Трепетно прижимая юношу к своей груди, он уткнулся носом в шею, приятно щекоча дыханием, — Ты ничего не испортил. Я так долго ждал этого, солнышко… — шептал Хёнджин.       Феликс сдался, и аккуратно обнял в ответ. Касаться любимого человека — самое бесценное. Только объятия могут заставить почувствовать себя живым, нужным и любимым. А в голове крутилась мысль, почему Хёнджин назвал его «солнышко», ведь так называет только мама.       — Феликс, — зашептал Хёнджин, заглядывая в глаза юноши, — Не игнорируй меня, не избегай. Я не вынесу так, Феликс…       — Больше не буду. Прости меня за это. Я не знал, как себя вести, и поступил, как идиот. Прости, — Феликс вновь уткнулся лицом в шею профессора, набравшись смелости. Хёнджин отозвался на его ласку, тёплой улыбкой. Оказалось, всё очень просто.

***

      Когда он счастлив, или когда ему тяжело и грустно — он всегда нуждается в Крисе.       Договорившись о встрече в госпитале N, Хёнджин терпеливо ждал друга, пока тот сдаст смену и будет готов идти домой. Усевшись на той же скамье, под вишнёвым деревом, он устало наблюдал за тягучей вечерней жизнью госпиталя. С наступлением октября, желающих гулять в такое время становилось всё меньше: пара человек медленно чертили линии шагов вдоль аллеи. В воздухе парила прохлада осени, а к ботинкам, на асфальт, медленно опадали листья вишни. Хёнджин не любил эту увядающую пару, но, в то же время, находил её очень даже очаровательной и романтичной.       Крис появился на крыльце госпиталя в 8:45PM. Разглядев в свете фонарей своего товарища, на лице тут же вспыхнула улыбка радости. Он помахал Хёнджину рукой, и быстро побежал к нему. Тот поднялся со скамьи, пряча прохладные руки в карманы тренча, и подался на встречу. Крис, подбежав, сразу же заключил друга в крепкие объятия:       — Бонсуар, Джини! — ласково поздоровался Крис, прижимаясь ещё ближе.       — И я рад тебя видеть, дружище. Ты меня сейчас сломаешь, — закряхтел в чужих руках Хёнджин. Крис, испуганно, ослабил хватку, и отстранился.       — Даже тут, в Париже, я вижу тебя раз в месяц, — обиженно подметил Крис, рассматривая любимые черты.       — Прости, последнее время в моей жизни полный беспорядок, но думаю, теперь всё будет хорошо. Идём? Может быть, ты голоден, хочешь, зайдём куда-нибудь?       — Нет-нет, я ужинал на работе. Если ты не против, может быть, просто прогуляемся?       — Оки, — принял предложение Хёнджин, и подхватив друга под локоть своей рукой, потащил на выход.       Криса переполняли чувства. Просто идти рядом под руку, наблюдать за профилем Хёнджина, который так увлечённо рассказывал о своей жизни в новом городе, о занятиях и студентах, о своём коллеге, профессоре Хан, с которым они не плохо так ладят. О себе. Крис смотрел на друга своей скрытой нежной любовью, которую теперь он хранит только как воспоминание своей юности. Каждая мышца лица, казалось, в скором времени онемеет, от того, что улыбка не сходила с его губ. Рядом с Хёнджином — всегда тепло.       — Как Люси? Волнуешься? Ох, дружище, даже не представляю тебя в роли отца, но уверен, ты подаришь ей всю любовь. Твоя дочь будет самой счастливой, ведь у нее будет такой папа, как ты, — Хёнджин положил голову на плечо Криса, вышагивая рядом.       — Возможно. Конечно, я переживаю, мне еще не приходилось становится отцом, — смеялся Крис, сжимая пальцы рук в карманах пальто. Хёнджин слишком близко, и слишком сладок его аромат, — А что у тебя? Как обстоят твои дела по выполнению особой миссии в Париже? Я о том человеке, — уточнил Крис.       — Ох, моншер…* Буквально пару недель назад всё было чертовски ужасно. Я думал, что всё потеряно. Ты же знаешь, я нетерпеливый. Хотя… — Хёнджин задумался о годах его ожидания, и улыбнулся, — Теперь, нетерпеливый. Знаешь, я счастлив. Хотя бы сейчас.       — Я рад за тебя, дружище, правда, — Крис дотронулся до руки друга, которая цепко держала его под локоть.       — Крис, может быть, ко мне? Выпьем, поговорим. Боже, мы так давно не сидели вдвоём, не говорили по душам. Хочешь, я сам позвоню Люси, м? — остановившись, предложил Хёнджин, смотря умоляющим взглядом на Криса.       — Ох, нам нужно быть осторожными с посиделками вдвоём, да ещё и с вином.       — Ах, да… Это точно, — вспомнив, расстроенно выдохнул Хёнджин, — Тогда лучше не стоит, а то мы опять наделаем много ошибок, — растерянно посмотрев, Хёнджин отвернулся.       — Ты жалеешь о той ночи? — щёки и уши Криса вспыхнули, а ладони мгновенно вспотели.       — Нет, не жалею, — вернувшись к глазам друга, уверенно ответил Хёнджин, — Но только тогда, я думал, что нашей дружбе конец. Как хорошо, что ты всё ещё мой друг.       — Верно. И у меня появилась Люси, она замечательная. Сегодня, ограничимся прогулкой по вечернему Парижу, — Крис посмотрел на друга, легко прикоснувшись рукой к его волосам, и грустно улыбнулся, — Идём.

***

      Водя по листу тетради бессмысленные карандашные линии, Феликс никак не мог доделать задание по философии. В такой поздний час, совершенно не было сил вникать в умозаключения, сделанные в глубокой древности. Мысли юноши были куда выше, куда глубже и куда более не подлежащие никаким понятиям. Он весь пророс своей плотью в Хёнджине, и была только одна истина, не требующая доказательства: он был по уши влюблён в своего профессора. И он уверен, что до конца своих дней, будет верен своей любовью только ему. Возможно, это прозвучало бы глупо в двадцать лет, но Феликс не врал. Последние два месяца, действительно, лучшие в его жизни.       — Феликс! — донеслось с улицы, через открытую форточку, — Феликс! — зашептали вновь.       Юноша подскочил на стуле, не понимая, кто зовёт его. Отложив в сторону карандаш и тетрадь, он подошёл к окну, всматриваясь в темноту ночи. Посмотрел на часы: 02:02АМ. Его вновь позвали. И только после, он заметил стоящего внизу Хёнджина.       — Что ты тут делаешь? — зашептал Феликс, открывая раму: хоть окна комнаты матери выходили на другую сторону двора, он боялся, что разбудит её шумом посреди ночи.       — Я соскучился, — лицо Хёнджина светилось улыбкой, даже в темноте, — Впустишь?       — Боже, Хёнджин. Мы виделись только пару часов назад. Иди к двери, только, умоляю, тише. Мама будет не рада, — Феликс опустил тюль, и на носочках побежал вниз, стараясь как можно тише скрипеть половицами.       Как только Феликс отомкнул дверь, его тут же заключили в тепло объятий, с прохладой октября. Хёнджин ласково прикоснулся губами к шее, что Феликс вздрогнул: ему это до сумасшествия нравилось. Теплясь в любимых руках, время будто остановилось. Профессор целовал его нежно, каждый сантиметр лица, пока не дошёл до губ. Замер.       — Ты не против, если я… — неуверенно спросил Хёнджин: теперь он всякий раз просил разрешения.       — Надеюсь, я выдержу, — улыбнулся в ответ юноша.       И Хёнджин прижался к губам. Не существует ни одного слова, которое могло бы описать чувство, которое он испытывает, целуя эти губы. Тело в миг становится мягким, что даже непонятно, какая сила держит его на ногах. В голове всё плывёт, а руки так и хотят нарушить все запреты, и прикасаться там, где хочется.       — Хёнджин, — тихо простонал Феликс. Профессор остановился, тяжело дыша: слишком интимно прозвучало его имя, — Пошли в мою комнату. Я боюсь, что мама нас услышит, — прошептал Феликс.       Комната Феликса — его убежище. Юноша с ранних лет не мог похвастаться большим количеством друзей, походами на вечеринки или наличием отношений. Всегда нелюдимый, всегда в своих мыслях. После утраты лучшего друга, первый, кому доверился этот солнечный мальчишка, почему-то, стал Минхо. Казалось, случайная встреча перед институтом в июле, дала толчок рождению прекрасной дружбы. С Минхо ему было комфортно, и не страшно говорить и открывать себя. Пройдя длинный путь привыкания к жизни, в которой нет его Ян Чонина, с Минхо он старался изо всех сил. Но, каким бы не был потрясающим человеком его одногруппник, Чонина не сможет заменить никто.       Закрываясь в себе глубже, местом, где он мог быть, на единении с собой, настоящим, стала его комната: стены и предметы в ней хранили куда больше секретов, чем страницы дневника влюбленной пятнадцатилетней школьницы. Делить своё убежище Феликс ни с кем не хотел: но сегодня особенный день.       Робко, и максимально тихо, открыв дверь в комнату, оба проскользнули во внутрь. Хёнджин замер, осматриваясь по сторонам. Каждый сантиметр помещения чётко говорил о том, кто здесь живёт. Тут по всюду был Феликс. Сухие подсолнухи на окне; уютный старенький письменный стол возле подоконника, на котором аккуратно лежали стопы книг — не то что у Хенджина. Рядом со столом, кровать, застеленная пледом в тонкую разноцветную полоску и гора подушек; в правом углу открытый, металлический стеллаж с книгами, фоторамками и небольшой репликой Давида. Чуть дальше мольберт с холстом. И стены, на которых скотчем и кнопками были прикреплены рисунки и эскизы. А в углу прятался футляр со скрипкой:       — А я всё мечтаю услышать твою игру? — шепча, повернулся лицом Хёнджин.       — Знаешь, три часа ночи не лучшее время, чтобы производить впечатление игрой на скрипке, — улыбнулся Феликс, и подойдя ближе, прижался к груди профессора, — Я тоже скучал, — каждый раз, в руках Хёнджина юноша превращался в маленького котёнка, который просил ласки человеческой руки.       Полчаса Хёнджин тихо сидел рядом, на кровати, наблюдая за сосредоточенным профилем Феликса: тот внимательно вчитывался в строки учебника, записывая главное в тетрадь. Наконец-то, поставив точку, юноша радостно захлопнул тетрадь и, озарённый счастливой улыбкой, повернулся к Хёнджину. Тот, казалось, ещё чуть-чуть и заснёт, облокотившись на стол руками, подперев кулаком щёку. Феликс, немного робко, взял Хёнджина за руку и потянул за собой на кровать, укладывая его на спину. Профессор, смотря сонным взглядом, не сопротивлялся, а лишь следовал рукам Феликса. На секунду оказавшись над Хёнджином, юноша горячо поцеловал его в губы, не углубляя поцелуй, и упал рядом на плечо, прижимаясь к чужому телу.       — Хёнджин, а ты веришь в то, что наши души способны жить не одну жизнь? — вдруг спросил Феликс, пальцем чертя круги на груди профессора.       — Возможно, я никогда не думал об этом. А почему ты спросил?       — Просто. Когда я был маленький, у меня был друг, — Феликс помедлил, — а потом он ушёл. И иногда я думаю о том, что было бы здорово, если бы его нежная душа не уходила из этого мира, а поселилась в ком-то другом. Он был замечательный, правда, — Хёнджин крепче прижал юношу к себе.       — Ничего не могу сказать насчёт этого. В этом мире возможно всё. Но я верю в то, что жизни людей — это линии.       — Как это?       — Ну, знаешь. Я считаю, что мы не просто так встречаем определенных людей. Вопрос только в том, как они прошли сквозь нашу жизнь. Кто-то, пересёк её и ушёл, как, например, простой прохожий; кто-то упёрся в неё, как перпендикуляр; а кто-то является параллелью. Идёт почти близко, и ,кажется, что рядом: то исчезает, то появляется вновь. Но с такими людьми наши жизни никогда не пересекутся навсегда, и более того, они лишь слегка, чуть-чуть коснутся её, чтобы оставить опалённый след. Но как бы мы не старались дотянуться до них, ничего не выйдет. Они и не пересекают нашу жизнь, и не соединяются перпендикулярно. И это печально, и потрясающе одновременно. Возможно, есть и другие линии... — закончил Хёнджин и поцеловал Феликса в макушку.       — А кто тогда мы с тобой? Какая линия мы?       — Мы? Линия бесконечности, — не задумываясь, быстро ответил Хёнджин.       — И это значит, что мы бесконечно будем ходить друг за другом? — приподнявшись на локоть, Феликс заглянул в сонные любимые глаза.       — Бесконечно вместе, бесконечно рядом, бесконечно любя, — улыбнулся Хёнджин, и притянул Феликса к себе для поцелуя. Держа в руках этого мальчишку, сотканного из строк книг, из мазков красок по холсту, из нотного стана, рисунков веснушек и солнечных лучей, казалось, что их бесконечность настолько вечна и крепка, что ничто не разорвёт переплетение их жизненных линий. Хёнджин сделает всё, чтобы это было так. А сейчас, он счастлив, засыпая рядом с ним, греясь его теплом.       Феликс прижался к горячей шее, прислушиваясь к ровному биению сердца и спокойному дыханию любимого. Сегодня он желал спросить не только о линиях, но и о том, кто они друг другу. Казалось, всё и так предельно ясно, но почему-то, Феликсу хотелось сказать что-то подобное: «Ты станешь моим парнем?»       — Да..., — пробубнил сонный Хёнджин, — Но я должен был спросить это первым....