Последняя песня в Париже

«Я держу твою руку, Дыханье твоё собираю по каплям, Вдыхаю твой запах И каждый стук сердца запомню на долгие-долгие годы. Целуй меня в губы, никто не узнает, Чем мы заплатили за нашу свободу, За тонкие крылья Над головами, За тонкие крылья...»

      Впервые с начала декабря в Париже выдался такой снежный день. Всё вокруг замело ещё с вечера, но даже сегодня в воздухе кружились крупные белые хлопья.       Казалось, Феликс утонул в своих размышлениях, медленно шагая в сторону книжного магазина, сминая своими ботинками снег, который белой пеленой, снова и снова, покрывал тротуар. Люди в спешке мчались мимо юноши, а он даже не обращал на них внимания, как и они. Только оказавшись возле фруктовой лавки, Феликс поднял голову вверх.       Теперь это обязательно — поздороваться с продавщицей из этой лавки, которая помогла ему в тот день, когда он впервые приехал в Латинский квартал, чтобы устроиться на работу. За эти месяцы они очень сдружились. И теперь, всякий раз, когда Феликс шёл на работу, он останавливался, чтобы через стеклянную витрину поприветствовать мадам.       Как только в Париж пришли холода, мадам Дюпонт перестала продавать фрукты на улице, полностью переместившись в помещение. Теперь говорить с ней выдавалось крайне редко. Поэтому юноша просто останавливался у одной из витрин и аккуратно стучал в неё, чтобы привлечь внимание.       Женщина всегда была ему рада. Иной раз, когда было время для беседы, она вручала Феликсу пакет с фруктами, причитая о том, что он совсем себя довёл: будто тает на глазах. А Феликс и не понимал, как именно он изменился: в отражении зеркала был всё тот же он. Но не возражал словам женщины, принимал фрукты с благодарностью и очень ценил заботу по отношению к себе.       Придя на работу, как обычно раньше Минхо, Феликс не думал, что в магазине кто-то будет. Подойдя к входной двери, он очень удивился, что она была открыта. Тело юноши окутал страх: неужели вчера он забыл закрыть его или и ещё хуже — магазин попросту взломали? Поправив шапку и немного ослабив шарф, Феликс аккуратно приоткрыл входную дверь, заглядывая вовнутрь: на весь магазин раздался глухой звон колокольчика.       На первый взгляд, всё было в порядке: на полу ничего не валялось, книги стояли на полках, возле кассы не было бардака. Тихо прикрыв за собой дверь, Феликс на цыпочках пошёл к дальним стеллажам, по пути заглянув вниз лестницы: везде пусто и вокруг полная тишина. Юноша продолжил красться, не понимая, кто мог проникнуть в магазин утром, да ещё и в понедельник?       — Молодой человек, и долго вы собираетесь так идти? — раздался позади мужской голос. От неожиданности Феликс подскочил на месте: он, действительно, сильно испугался.       — Боже, Вы меня напугали! Добрый день, месье Мерье! Я и не ожидал Вас увидеть здесь, — честно признался Феликс, — Уже решил, что в магазин проникли воры…       — Добрый, если его можно так назвать. Я заглянул ненадолго. И только т-сс, — мужчина приложил худой палец к губам и заговорчески присщурил глаза, — Софи не слова, что я был здесь, хорошо?       — Вы можете на меня рассчитывать, — заверил Феликс, — Как Ваше здоровье, месье? Как обстоят дела? — мужчина положил на место книгу, которую держал в руках, и тяжело выдохнул.       — Знаете, позавчера я думал, что жить сквернее нельзя. Но вчера дома у меня случился небольшой приступ, хотя шёл на поправку, и я убедился, что может быть и хуже. Значит, позавчера было не так уж и плохо, — месье Мерье взял в руки другую книгу и, чуть касаясь, провёл своей иссохшей рукой по твёрдой старой обложке, — Маяковский.       — Вы очень скучаете по этому месту? — Феликс подошёл ближе, развязав шарф, и остановился на расстоянии, чтобы не нарушать чужого пространства.       Признать, он боялся владельца магазина. За весь тот период, что он отработал в этом книжном вместе с Минхо, встречался он с месье только пару раз, и то, постоянно смущался и боялся проронить и слово.       — Ох, юноша, этот магазин вся моя жизнь! — с грустью в голосе, ответил мужчина, — Мой дед, будучи французским профессором, проживал и работал в Российской Империи. Там и женился на дворянке Сафоновой Анне Васильевне. Она моя бабушка. Какая она была женщина! Великая! Она играла в театре, писала стихи, занималась живописью. А как она умела говорить, ох, это просто дар! Таких женщин в наши дни мало шансов встретить, уж поверьте, — месье, держа книгу в руках, прошёл к стулу, что стоял у дальнего стеллажа, и аккуратно опустился на него.       Расправив полы коричневого старого пальто, мужчина поднял взгляд на юношу и тепло улыбнулся. Ждал.       Феликс чуть замешкался, но последовал его примеру. Не найдя куда присесть самому, уселся на пол у соседнего стеллажа. Владелец книжного погрузился в воспоминания.       — Когда началась революция, семья моего деда была вынуждена бежать во Францию. На тот момент уже родился мой отец. Но знаете, молодой человек, моя бабушка до конца своих дней вспомнила о Родине, она никогда не переставала любить её и тосковать о ней. Поэтому в начале 30-х мой дед и решил открыть этот магазин. Чтобы и в Париже, для его Аннушки, была частичка родного.       — Я и не знал, — виновато произнёс Феликс. Ему вдруг в миг стало стыдно, что ранее он никогда не интересовался историей появления этого магазина в Париже. Мысли его были заполнены другими вещами… И одним человеком.       — Ох, юноша, я мало кому рассказываю об этом. Всегда считаю, будто это неинтересно. Но Вам интересно? — Феликс быстро кивнул в ответ, и мужчина продолжил, — Вот так и перешёл магазин от деда к отцу, от отца ко мне. Только среди книг, я чувствую себя по-настоящему живым. Некоторые из них перевели мои дедушка и бабушка, поэтому они особенно ценные. Я их не выставляю на продажу, держу за стеклом. Например, как эти, — мужчина указал свободной рукой в сторону шкафа у окна, — Некоторые, перевели уже мы с женой.       — Это ведь и есть Ваша супруга, верно? — смотря на портрет, что висел у витрины, спросил Феликс, — Всё время хотел спросить у Софи, но не решался. Она всегда в делах, порой кажется, что у неё и минуты нет для отдыха.       — Это всё моя вина, — Феликс тут же пожалел, что произнес это вслух. Но месье продолжил, — Да, это моя жена. Как же мне её не хватает, Феликс, — с любовью смотря на портрет, в глазах мужчины заблестели слёзы.       — Наверное, это тяжело принять, что больше никогда не увидишь своего любимого человека…       — Ох, юноша, я вижу её каждый день, — выгнув бровь, ответил месье, — Она повсюду, весь Париж наполнен ей! Для меня тяжко принять то, что я больше никогда не смогу поговорить с ней. О, наши беседы! Мы могли до утра дискутировать на различные темы, и не уставать от этого: говорили обо всём и ни о чём. Боже, слышать её голос, её рассуждения, её мысли и идеи! Самое тяжёлое — утерять возможность говорить с любимым человеком, — месье замолчал, а затем медленно встал на ноги. Феликс поднялся за ним.       Мужчина взглянул на циферблат своих наручных часов и что-то прошептал губами. Затем он ещё раз взглянул на портрет жены и улыбнулся своим воспоминаниям. Не отводя взгляда от любимых глаз, которые так тепло смотрели на него с черно-белого портрета, он сказал совсем серьёзно, будто знал, что не ошибётся, — Берегите свою любовь, Феликс, берегите! Говорите с ней всегда и обо всём, не теряйте и минуты в сомнениях и тайнах. Не скрывайте от неё ничего, не лгите…       — Даже если эта ложь во благо? — Феликс посмотрел на профиль мужчины, ожидая ответа.       — Это отговорка, — усмехнулся тот в ответ, — Вы можете скрывать, но ложь всё же выйдет наружу. Таков устрой мира. А потом будет больнее вам обоим. Но решать, исключительно, Вам, — подойдя ближе, мьсе похлопал Феликса по плечу и, вручив ему в руки книгу из своих рук, направился к выходу. На стойке у кассы он взял свою шляпу и надел на голову: как же Феликс сразу не заметил её, — В этом году мы с Вами уже не встретимся, так что… С Рождеством, Феликс! И подумайте о том, что я сказал Вам, — мужчина тепло улыбнулся на прощание и вышел из магазина.       Феликс остался стоять неподвижно, смотря через витрину на удаляющийся прочь сутулый силуэт. В серости заснеженной улицы, он выглядел как-то неописуемо одиноко. И на душе тяжестью разрослась тревога.       Телефонный звонок вернул юношу в реальность. Вынув из кармана куртки мобильный, не глядя, он ответил на звонок:       — Солнышко, я уже в пути, скоро буду, — сообщил Хёнджин.       — Хорошо. Помнишь ведь? Сегодня ты помогаешь мне, иначе мы не успеем добраться вовремя. Вечером на дорогах будут ужасные пробки, — Феликс тепло улыбался, слушая в трубке любимый голос.       — Помню, конечно! Я лечу!       — Будь осторожен.       — Всегда...       — Жду, — выдохнув, Феликс закончил разговор и нажал на кнопку.

***

      Ликс, погруженный в свои мысли, протирал книжные полки, совершенно не замечая присутствия Хёнджина. Профессор же просто наблюдал, не решаясь нарушить чужих раздумий.       Смотрел на такое сосредоточенное любимое лицо, и внутри разливалось горячее счастье: на улице холод зимы, а ему тепло. И причина проста и банальна: он с головы до пят состоит из любви к этому созданию. Он будто уже пророс в Феликсе, укоренился. Как отросток домашнего цветка, который так долго ждал, когда его посадят в кашпо с землёй. А когда он получил эту почву — то расцвёл.       Хёнджин смотрел на этот курносый носик, на эти пухлые губы, ресницы, веснушки, и утопал в нежности. Он и не думал, что в нём её столько много. Не знал он и того, что его сердце может быть таким уязвимо-мягким и бессильным перед кем-то. Он любил, а его любили в ответ.       — Хёнджин, — неожиданно позвал Феликс.       — Да? — тихо отозвался профессор, всё так же продолжая смотреть на Ликса с книгой в руках, которую он должен был куда-то поставить: куда не помнил.       — Чего ты боишься? — серьезно спросил он, не смотря на лицо профессора, а только на книги перед собой.       — Увидеть, как гаснет солнце, — не думая, ответил Хёнджин.       — Солнце? — удивлённо переспросил Феликс, посмотрев в его сторону. Хёнджин утвердительно кивнул, а внутри стало тревожно. Он не понимал, почему ему задали такой вопрос. Даже уже решил, что ответ его оказался недостаточным, глупым, простым, — А ты?       — Стать тем самым солнцем, — ответил Феликс и замер, смотря куда-то сквозь, не на профессора. Хёнджин чуть подался вперёд, хотел подойти, но в эту секунду Феликс перевёл взгляд на его лицо и широко улыбнулся. Оставив тряпку на полке, подошёл ближе и остановился, смотря в омуты чёрных глаз. Хван пытливо бродил своим взглядом по лицу Ликса, желая найти хоть какое-то объяснение словам юноши, но не нашёл. А тот лишь крепко прижался к нему, вдавился, врос, будто желал оставить след своего объятия на теле Хёнджина.       Хван обнял свою любовь в ответ, зарываясь носом в родных волосах: солнечных, пшеничных. От Феликса всегда пахло теплом, летом и масляной краской. И любовью...       Хёнджин безнадежно боялся лишь одного: если это солнце угаснет, то и ему нет возможности существовать на этой земле, греясь под лучами другого светила. Но ведь сейчас он здесь, рядом, а впереди жизнь, путь которой он пройдет только с этим человеком, только с ним одним.       Раздался звук дверного колокольчика, заставив обоих повернуться к входной двери. Там, сыпя нелестные слова о плохой погоде, стоял Минхо, отряхивая своё пальто от снега.       — Я хотел бы сохранить хоть какие-то формальности, профессор, — начал он, — но, чёрт возьми, с каких пор в этом городе перед Рождеством идёт столько снега?! Нет, вы видели?! Там сугробы! Мы что, вдруг превратились в Сибирь? Чёрт! — выругался Минхо, — Нет, это безусловно красиво. И вы тут, как я посмотрю, все в романтике: за окном хлопья снега, тепло объятий и всё в таком роде. Но вы только взгляните на что теперь похожи мои волосы?! — указал он рукой на прическу, и смотрел так, будто ждал оценки бедствию на его голове.       — А я говорил тебе, что пора бы начать носить шапку, — выбравшись из объятий Хёнджина, напомнил Феликс другу свои слова, — а ты всякий раз ссылаешься на свою красиво уложенную причёску, — юноша вновь взял свою тряпку и перешёл к соседнему стеллажу. Хёнджину без тепла Ликса стало сиротливо. Он пытливо смотрел на Феликса: хотелось в эту минуты быть где-то не здесь, где-то наедине с ним. Хван обречённо выдохнул, посмотрев в сторону Минхо, и тоже вернулся к уборке.       — Согласен, — кивнул Минхо, снимая своё сырое от снега пальто, — Я так берег причёску, что в итоге она и пострадала. Полная бессмыслица, ещё и уши отморозил, — бубнил он себе под нос, удаляясь вниз по лестнице. Хёнджин и Феликс замерли: оба подумали о своём. А что так упорно берегли они? Или от чего пытались уберечь?       Закончив с делами в магазине, Феликс заторопился собираться. Дорога до Экс-ан-Прованса занимала примерно восемь часов, очень хотелось приехать туда хотя бы до темноты.       Феликс спешно накинул на себя куртку, на плечо сумку, а в руки взял футляр со скрипкой. Юноша пока не знал, какую цель он преследует, взяв инструмент с собой, но почему-то он решил, что эта поездка безусловно должна быть заполнена чем-то особенным.       На самом деле, он уже давно хотел сыграть для Хёнджина. Сыграть что-то своё, из всего того, что он так усердно записывал ночами огрызком своего карандаша на пожелтевших нотных листах. Что-то из нутра его сердца, что-то личное, интимное. И вот теперь, когда они решили отправится перед Рождеством в маленькое путешествие, Феликс и решил, что это шанс для него.       Хёнджин уже ждал в машине, когда Феликс выбрался из дверей книжного магазина. Он пыхтел и краснел от тяжести своей сумки. Хван сразу же вылез из салона и направился к нему:       — Мы едем всего на два дня, а тут вещей на неделю, я полагаю, — предположил Хван.       — Извини, там мало вещей. В основном там краски и бумага. Всё-таки мы едем в город, где родился Поль Сезанн. Я хочу написать хоть одну небольшую картину... — признался Феликс и по-детски улыбнулся.       — Ох, солнышко, — Хёнджин нежно погладил его по щеке. Феликс залился малиновым румянцем. Всякий раз он таял, как сахарная вата, от такого проявления чувств. Сам, такой солнечный, что должен обжигать, но в итоге обжигали его.       Практически всю дорогу Феликс спал. Как только они с Хёнджином выехали за пределы Парижа, у юноши вновь заболела голова. Это он утаил от профессора, только сказал, что хочет немного вздремнуть, потому что до этого провёл ночь без сна из-за подготовки к предстоящим экзаменам. Каникулы начались совсем недавно, а он и дня не отдохнул. Хван ничего не ответил, лишь кивнул в ответ.       Хёнджин очень удивился, что Феликс так быстро заснул. Его немного пугало его поведение: Феликс проспал пять часов практически не шевелясь. А Хван всю дорогу не переставал оборачиваться и проверять, дышит ли он вообще.       Хёнджин всё замечал, а спрашивать отчего-то не решался. Секреты есть у любого человека.       Феликс изменился за последнее время, но причины этому Хван найти не мог. Иногда, сидя дома один, он копался в каждом дне, что они провели вместе. Пытался понять такое поведение Ликса, но зарываясь всё глубже, не находил никакого ответа. Он что-то скрывал и Хёнджин чувствовал это. Заставлять говорить Ликса не хотелось, это неправильно.

***

             Экс-ан-Прованс — необычайной красоты город. Феликс всегда мечтал пройтись по этим старинным узким улочкам, побывать на бульваре Мирабо, воочию увидеть те каштаны, что росли там. Конечно же, он мечтал посетить и тот ресторан, где когда-то бывал сам Поль Сезанн. Всё в этом городе было привлекательно для юного сердца, и по-своему ценно.       Когда Хёнджин спросил его, куда бы он хотел отправиться, он тут же назвал этот город. Хван, как человек мало знающий о Франции, конечно же, согласился. Главное, чтобы его любимый был счастлив, тогда и ему будет хорошо.       Феликс сразу же представил, сколько всего ему удастся после запечатлеть на холстах, сколько эскизов он сделает и, возможно, атмосфера этого города подарит ему столько вдохновения, что получится написать мелодию для скрипки. Он ждал этой поездки, как возможность для обновления.       В Экс-ан-Прованс они прибыли даже раньше, чем рассчитывал Феликс. Хёнджин осторожно разбудил его при въезде в город.       — Солнышко, просыпайся, — аккуратно касаясь чужой руки, Хван принялся будить своего попутчика, — Солнышко…       Феликс неохотно раскрыл глаза, пытаясь рассмотреть огни города за окном. Потянувшись, он сел прямо и широко зевнул.       — О! Неужели мы приехали? — удивился он, — Хёнджин, прости меня…       — За что?       — За то что я заставил тебя ехать в такую даль, и только потому, что я давно хотел побывать в этом городе. А сам я проспал всю дорогу. Но я видел этот город только на картинках… — Феликс смотрел на профиль Хёнджина извиняющимся взглядом. Тот улыбнулся уголками губ, а затем повернулся к нему.       — Феликс, даже если бы ты попросил меня отвезти тебя на край света, я бы отвёз. Вместе с тобой хоть куда…       — На край? — переспросил Феликс, — Нет, я бы не позвал тебя с собой к краю. Я слишком влюблён в тебя, — отрезал он и отвернулся к окну, пытаясь запомнить вечернюю картину города. Хёнджин перестал улыбаться. Он не нашёлся, что ответить и замолчал.       Через пару минут, машина Хёнджина повернула на улицу, где находился отель. Хван не был уверен в правильности своего выбора, но надеялся, что Феликсу место понравится.       — Ты не шутишь? — переспросил Феликс, — Мы действительно будем здесь жить? — юноша не верил своим глазам, смотря на здание перед собой..       — Я выбирал то, что будет рядом с бульваром, поэтому и остановил свой выбор на нём. Он очень значимый? Или всё же тебе не нравится? Да, он старинный, как я понял, но я читал…       — Джини, это же потрясающе! — засмеялся Ликс и ухватился за руку Хёнджина, державшую руль.       — «Джини»? — у профессора внутри загрохотало сердце, ведь это впервые, когда Феликс назвал его так нежно, ласково. Он смотрел на такого радостного Ликса, и не мог поверить своим глазам, что он рядом. Что он здесь и всё это на самом деле. Его рука сейчас крепко сжимает его и ему приятно. Когда Феликс улыбался, то весь мир Хёнджина приобретал другие краски: тёплые, оранжевые, жёлтые, как подсолнух.       Дом № 38 Hotel Maurel de Ponteves dit d'Espagnet . Тот самый отель, который ранее Феликс рассматривал только в буклетах о путешествиях по Франции.       Здание в три этажа, с богатым, пышным фасадом, и не менее богатой историей. Одним из самых броских деталей отеля был вход в него. Прямо возле высоких входных дверей, стояли два Атланта, которые на своих головах держали балкон.       Даже внутри отеля, Феликс, как ребенок, с широко раскрытыми глазами, рассматривал каждый его уголок. Восхищение не сходило с его лица, что казалось, он даже не устал после такой долгой дороги.       Хёнджин, получив ключи от номера, который располагался на втором этаже, притянул Феликса к себе за руку, и пошёл вслед за работником отеля. После подробной инструкции о пользовании номера и услугах отеля, Хёнджин и Феликс остались в номере одни.       Хван сбросил сумки и своё пальто, и упал спиной на кровать. Даже когда он закрыл веки, перед глазами плыла дорога. Он давно не ездил на машине так далеко. Сейчас же он наслаждался тишиной комнаты и мягкостью кровати.       Отключив потолочный светильник, Феликс зажёг один лишь настенный, чтобы свет не мешал Хёнджину.       Он тихо бродил по номеру в махровых белых тапочках, рассматривая интерьер. Тут всё было сделано изысканно и так, чтобы сохранить обстановку тех времён, когда этот отель был только построен.       Юноше безумно нравилось: широкая деревянная кровать у стены с резной спинкой и балясинами на ножках; тёмные обои с незамысловатым узором; настенные светильники и высокий торшер с молочной шляпой; деревянные тумбочки и трюмо с медной фурнитурой.       Но больше всего ему приглянулось панорамное окно с кремовыми деревянными рамами. Рамы выглядели такими старыми, что даже было страшно прикасаться к ним. Они многое хранили, они много что видели. Сколько же рассветов и закатов встречали эти окна? Сколько людей смотрели в них, думая о своём?       Ликс тут же вспомнил про окна госпиталя N. В то время, когда Чонину уже нельзя было выходить из палаты, они с Феликсом всегда гуляли, просто глядя в окно. Им нравилось.       Они долго могли сидеть на широком подоконнике у окна без ручек — чтобы никто не надумал открыть его и попращаться с болью, — придумывая разные игры или просто наблюдая за жизнью во дворе госпиталя.       Смотря из окна, в сердце пыталась расти надежда. Надежда и вера в то, что за пределы этой палаты ещё будет шанс выбраться, что Чонин поправится и они вдвоём с Феликсом будут гулять уже по-настоящему. Там, за окном.       Феликс улыбнулся этому воспоминанию. Там было много грусти, но там было и счастье.       Подойдя ближе к окну номера, Феликс выглянул на улицу. Там, в паре метров от самого отеля уже началась рождественская ярмарка. Снега в этом городе совершенно не было, а воздух был прохладным по-весеннему. И так было странно наблюдать за этой картиной.       Живя в деревне, он никогда не был в центре такого мероприятия. Чтобы вот так, выглянув в окно, ты уже очутился в сказочной атмосфере грядущего праздника. В эту секунду ему было хорошо, и он был счастлив. Сейчас.       Он прислонил свою ладошку к стеклу: холодное. Чуть на запотевшем стекле, он вывел буквы имени Хёнджина и обвёл их в сердечко. Глупо, а для него значимо. В этих буквах его жизнь. Её смысл сузился и уместился в них. Так нельзя, но сердце Феликса умело любить и дружить именно так: навсегда и без остатка.       Феликс повернулся к кровати, где лежал Хёнджин с закрытыми глазами. Кажется, он совсем уснул.       Юноша, тихо ступая, подошёл к нему и, аккуратно забравшись на кровать, лёг рядом, чуть касаясь своей чёлкой плеча Хвана. Тот же, почувствовав чужое присутствие тепла, повернулся на бок и, не открывая глаз, притянул в свои объятия этот солнечный комочек.       Ликс уткнулся носом в грудь Хёнджина, и улыбнулся. Хван дышал тихо и ровно. А Феликс считал удары его сердца. Вот оно, прямо возле уха, грохочет. Сердце, которое, он уверен, будет любить его до конца.       Возможно, Феликс юн и многое не понимает в жизни, возможно, он чуточку фантазёр и живёт зачастую в выдуманном мире своих картин, стихов и нот. Но это ведь происходит с ним в действительности, в эту минуту, в эту секунду. Он ощущает это счастье каждой клеткой кожи, к этому счастью можно прикоснуться.       Сейчас он укутан тёплыми объятиями человека, в которого случайно влюбился тем жарким утром. Хёнджин будто, до сих пор, пахнет осенним зноем, горячим воздухом и сухой травой.       Он лежит рядом с человеком, который подарил ему столько эмоций и чувств, что они в нём даже уместиться не способны. Он обнимает его и Феликс чувствует себя в безопасности. Хотя, это обман… Хёнджин не сможет его уберечь от всего.       — О чём ты думаешь? — прохрипел сонный Хёнджин.       — О том, как я счастлив, что ты нашёл меня этой осенью...       — Я нашёл тебя зимой…       — Зимой? — переспросил Феликс, но ответа не получил.       — Ты голоден? — сменил тему Хёнджин, положив подбородок на макушку Ликса.       — Да, пожалуй. Но ты так устал с дороги, что мне стыдно просит тебя пойти куда-то, — признался Феликс и прижался ещё ближе в груди Хёнджина.       — Позволь мне полежать с тобой вот так ещё пару минут, и я буду готов идти, куда ты захочешь, — всё также с закрытыми глазами, попросил профессор. Феликс кивнул и замолчал, отсчитывая про себя секунды.       — Джини, — прошептал Феликс. Ему нравилось называть его так. Вслух.       — Ммм?       — Можно поцеловать тебя? — Хёнджин медленно открыл глаза и, отодвинувшись, опустился ниже, чтобы увидеть лицо Феликса. В полумраке номера, который освещали только один настенный светильник, черты лица были не такими чёткими. А вот глаза: блестели желанием.       — Тебе не нужно спрашивать разрешения, глупый, — Хван легко улыбнулся в ответ. И Феликс приблизился, робко касаясь чужих губ своими.       Усталость Хёнджина в миг отступила, сменяясь нарастающим возбуждением. Профессор перевернул Феликса на спину, нависнув сверху, всё больше и больше углубляя поцелуй. Феликс был податлив, но черту Хван не переходил.       Руки Хёнджина ласкали: обжигая и обжигаясь. Целовал он требовательно и мокро. Покрывая поцелуями щёки, уши, шею, желал опуститься ниже.       — Джини, — позвал Феликс, тяжело дыша, — идти… должны...— Хёнджин остановился. Поцеловав ещё раз припухшие губы Феликса, он заглянул в его глаза. Тот смотрел не моргая.       — О чём ты молчишь? — поглаживая чужие волосы, спросил Хван.       — Дай мне время…       — Оно есть?       —Достаточно, — сглотнул Феликс, лёжа под телом Хёнджина. Ему не было тяжело, наоборот, жгуче приятно, — А теперь идём в тот ресторан. Там всегда играет живая музыка…       — Идём, — сухо ответил Хёнджин и поднялся с кровати. В голове вновь закрутилась карусель мыслей. И одна самая главная. Времени у Хёнджина не так много, да и зима не такая длинная. А уговор, есть уговор.