Последняя песня в Париже

«Разорваны дни, разорваны сны, разорвана ночь, Ну, как тут собрать? Ну, как тут соврать? Ну чем тут помочь? Я буду ловить, губами ловить тебя, Я буду просить, руками просить тебя. И просыпаясь с утра, ты держи меня под шум городов. И одеваясь с утра, ты спрячь меня в тени рукавов. И пусть говорят, что все унесет водой, Не верь никому, я буду всегда с тобой...» Мария Чайковская

      Вокруг всё было украшено гирляндами. В городе царила настоящая зимняя сказка, несмотря на то, что вокруг совершенно не было снега.       Песочного цвета здания, величественные и торжественные, тянулись единой длинной стеной, то выводя Феликса и Хёнджина на широкую улицу, то вновь возвращая в узкие переулки. Кругом фонтаны, памятники, от красоты которых замирало сердце. Место, которое не может пройти мимо и не оставить след в сердце.       На бульваре Мирабо было полно магазинчиков. Феликс шёл не глядя под ноги, за всё цепляясь любопытным взглядом. Хёнджин улыбался, смотря на такое счастливое лицо любимого.       Юноше здесь определенно нравилось. Он остановился возле витрины магазина комиксов. Оттуда, из-за стекла, на него смотрели с обложек герои историй. Несколько комиксов он узнал, большинство видел впервые. Феликса мало интересовал подобный жанр, потому что он застрял где-то среди классических книг XIX века.       Привлекли его внимание цвета обложек: такие сочные, яркие. Некоторые своим сочетанием создавали хаос, но в тоже время цепляли взгляд и не отпускали.       — Хочешь купить что-нибудь из этого? — спросил Хёнджин, подойдя со спины. Юноша поднял свою голову вверх, глядя счастливыми глазами.       — Нет, я просто любуюсь цветом. Идём.       Пройдя дальше, они наткнулись на лавку с фруктами. Феликс даже невольно улыбнулся, вспомнив о мадам Дюпонт.       Снаружи ящиков не было, поэтому внутри лавки было полно людей, в суматохе выбирающих нужные им фрукты. Они спешно складывали плоды в небольшие мешочки и передавали женщине за кассой. Пожилая француженка, вся красная и с чуть растрёпанной прической, одной рукой бросала мешочек на весы, а другой быстро прибавляла нужную сумму на большом калькуляторе. Держалась она стойко, с учётом того, что людей в лавке не становилось меньше.       Хёнджин, повернув голову, увидел вывеску аптеки. Он взволнованно вздохнул и посмотрел на Феликса. Ликс не заметил взгляда профессора, а лишь продолжал наблюдать за суетой покупателей.       — Солнышко, я сейчас вернусь. Никуда не уходи, — наклонившись к уху юноши, как можно громче, сказал Хёнджин, сквозь бульварный вечерний шум. Того обдало жарким дыханием, от чего по коже пробежал полк мурашек.       Феликс тут же повернулся к профессору, но тот уже отошёл. Ликс, смотря на то, куда зашёл Хёнджин, нервно замотал головой по сторонам, а руки в карманах тут же покрылись влагой.       Вернувшись, Хёнджин выглядел немного растерянным. Молча посмотрев друг на друга, они продолжили путь к тому самому ресторану, где когда-то бывал Поль Сезанн и о котором так часто упоминал Феликс.       Через пару минут, они наконец прибыли к нужному месту. Ресторан выглядел в точности, как на картинках, которые до этого рассматривал Феликс у себя дома.       Снаружи, перед входом, тянулась крытая терраса со столиками и стульями из ротанга. В этом городе было тепло даже зимой, поэтому терраса пользовалась большим спросом. На тёмно-зелёной ткани светилось название «Les Deux Garcons». Увидев его, лицо Феликса озарила улыбка.       Зайдя во внутрь, юноша невольно открыл рот от восхищения, внимательно смотря по сторонам. Кажется, за сегодняшний вечер, Хёнджин уже привык к его вот такой реакции на всё вокруг.       Интерьер ресторана выглядел так, будто время здесь остановилось. По всему помещению были зеркала, каждое из которых ловило на себе отражение всего помещения, и блеск люстр, и настенных светильников в виде подсвечников. Стены и проходы украшали золочёные колонны с лепниной. Некоторые стены были просто выкрашены оливковой краской. Тёмно-зелёные крышки столов не были покрыты скатертью, а рядом стоящие стулья из красного дерева, смотрелись возле них на контрасте.       В глубине зала, почти в самом конце, во всю стену тянулся бар. На стеклянных полках красовались бутылки явно дорогих напитков, что Феликс даже решил для себя не гадать о их стоимости. Всё ему казалось вокруг очередь дорогим, но таким искусным.       Официант, первым заметивший вошедших гостей, быстро подошёл к ним. Уточнив у Хёнджина некоторые детали, он тут же повёл их к единственному свободному столику. Пока они шли до своего места, молодой человек сетовал о том, как перед Рождеством много работы из-за потока посетителей, и что очень сложно найти место. Но им, как выразился официант, несказанно повезло, потому что бронь на этот самый стол сняли буквально пару минут назад.       Хёнджин и Феликс поблагодарили месье за помощь. Он любезно улыбнулся в ответ и, оставив два меню на столе, покинул их.       — Заметил, да? — спросил Хёнджин, помогая Феликсу снять с себя куртку. Ему нравилось ухаживать за ним, хоть порой юноша и возмущался, что он всё может сделать сам.       — Да, — вздохнул Феликс, — как я и сказал, здесь всегда играет живая музыка.       Они, действительно, были очень голодными, поэтому Хёнджин заказывал всё, что первым бросалось на глаза. Феликс же пытался изучать состав блюда. Хотя, внимательнее всего он разглядывал цену за них. Профессор, заметив его смятение, просто забрал меню из его рук и сообщил о том, что сегодня выбирает он. Юноша послушно кивнул, и вновь повернул голову к музыкантам.       Да, именно они в первую очередь привлекли его внимание. Ни зеркала, ни люстры, и ни золотые колонны, а именно музыканты.       Сейчас они исполняли композицию «Шостаковича — Вальс №2». В руках этих людей инструменты жили как-то по-особенному. Скрипка звучала одновременно торжественно, будто приглашала на танец, а клавиши вели за собой своей нежной тягучестью.       Феликс, внимательно слушая мелодию, напрочь позабыл о том, что буквально час назад умирал от голода. Кажется, он насытился только лишь прогулкой по такому замечательному месту и, конечно же, музыкой.       Хёнджин, сделав заказ, упёрся рукой в подбородок и наблюдал за своей любовью. Какой же он у него удивительный и неземной, другой. Такой по-детски любопытный и чистый. Когда музыканты завершили игру и в зале стало тихо, профессор встал из-за стола. Самое время.       — Феликс, — позвал Хёнджин. Тот тут же повернулся к нему, — когда я подам знак, прошу, не откажи, — сказал он на корейском, и пошёл в сторону музыкантов. Ликс очень удивился.       Юноша взволнованно постукивал пальцами по спинке стула, сидя вполоборота и наблюдая за тем, как Хёнджин о чём-то говорил со скрипачом. Тот приятно улыбнулся в ответ и убрал скрипку с плеча.       Затем Хван подошёл к мужчине, который играл на рояле. Говорил он с ним улыбаясь и размахивая руками. Тот засмеялся и, кивнув головой, встал. Хёнджин радостно пожал ему руку, и сел на его место.       Все гости в зале внимательно наблюдали за происходящим, не понимая, что же происходит. Этого не понимал и Феликс.       Хёнджин, переведя дыхание, положил руки на клавиши и поднял свой взгляд на Феликса. Губами прошептал: «Не откажи… » и, опустив глаза, начал играть.       Ликс с первой ноты узнал мелодию. Как он мог не знать её? Внутри всё зажгло и загрохотало. Не от музыки — хотя и от неё тоже —, а от того, что играет Хёнджин: прямо перед ним и другими гостями ресторана. Он играет на рояле для них… для него.       Всякий раз, когда они оставались у Хёнджина дома, и Феликс просил сыграть хоть что-то, хоть «Собачий вальс», тот лишь отнекивался и говорил, что всё позабыл, ведь давно не касался клавиш. И вот теперь — он играет. Да, Феликс навсегда запомнит эту поездку.       Хёнджин же, в первые секунды, не смотрел ни на кого, сосредоточившись на нотах, которые он так усердно держал у себя в голове. Мелодия лилась спокойно и вольно. И казалось, что вот-вот она пойдет вверх, оттолкнувшись от земли, полетит куда-то высоко в небо, совсем за пределы этого помещения, но… Постепенно мелодия начала замедляться и, в конце концов, совсем утихла.       Весь зал, полностью очарованный игрой незнакомца, вдруг вернулся в реальность и устремил пристальный взгляд к нему. Хёнджин же, смотрел с ожиданием на Феликса и вновь повторил: «Не откажи…».       Юноша смутился, не зная, что же делать. Собравшись с силами, он поднялся во стула и направился к профессору. Гости из зала приковали все свои взгляды к Ликсу, отчего тот оробел ещё больше. Но обратного пути уже не было: Хёнджин ждал его. Феликс взволнованно выдохнул и продолжил идти вперёд.       Подойдя ближе, он заглянул в глаза профессора. Тот в ответ смотрел только лишь с любовью и нежностью. И сердце Феликса вспыхнуло.       Он повернулся к стойке со скрипкой и уверенно взял её в руки. Да, этот инструмент был чужим, но он уверен, что способен его подчинить себе. Выдохнув, он кивнул Хвану, чтобы тот вступил первым. Ноты юноше не нужны, он играл эту мелодию тысячу раз, одиноко сидя в своей комнате, что способен исполнить её по памяти.       Хёнджин улыбнулся в ответ уголками губ и аккуратно положил свои тонкие пальцы на клавиши. Как же он счастлив. Он счастлив. Секунда и музыка вновь заполнила зал.

«Roberto Brawo — Merry-go Round of Life»

      В момент, когда к мелодии присоединилась скрипка, зал зааплодировал. Феликс играл с закрытыми глазами и, услышав восторженную реакцию публики, довольно улыбнулся.       С каждой секундой музыка уносила его куда-то очень далеко. Перед глазами замелькали картинки прошлого, словно кассетные снимки, сменяясь одна за другой.       Вот он помогает родителям делать ремонт в их деревенском доме. Папа ещё жив, а мама молода и светится счастьем. Феликс маленькими ручками макает в ведро с краской, чтобы спасти из него кузнечика. Но тот в итоге всё равно умирает, и Солнечный Феликс рыдает навзрыд.       Вот отец принёс ему самодельный мольберт и набор чешских масляных красок. Феликс мечтает о скрипке и папа обещает, что обязательно подарит её, стоит лишь подождать.       Теперь он с Чонином, сидя на подоконнике госпиталя, болтает ногами, и они громко смеются. Чонин вновь говорит ему о том, что внутри всё болит и колется. Но не от болезни, а от чувства к нему. В тот момент маленький мальчик Феликс и не знал, что встретит это чувство, испытает его. Поймёт.       Кадры спешно сменяют друг друга. И вот они, воспоминания, которые теперь наполнены только лишь одним человеком. Зной, жар песчаной дороги и лавандовое поле. Волосы собранные в хвостик и белая рубашка. И внутри всё жжёт, наверное, так же, как у Чонина. Нет, скорее всего, сильнее.       Дни, ночи, рассветы и закаты. Тепло его рук, дыхание и голос, который способен лечить, ласкать, и вести за собой. Всё это теперь есть у Феликса, и навсегда останется с ним, став частью его.       Открыв глаза, он тут же наткнулся на блеск глаз Хёнджина. Он плакал. Феликс, смотря на него, ощутил внутри огромную тоску. Они не смогут друг без друга. Не выдержат.       В эту минуту они играли только друг для друга. Позабыв о том, что на них из зала смотрели люди, они растворились в друг друге, укутав себя музыкой и своей любовью.       Слёзы из глаз Хёнджина лились непослушно. Разве такое возможно? Вот так любить? Кажется, что Феликс отпечатался на его коже каждой клеткой. Его поцелуи горят на нём, от его касаний на сердце ожог. Его веснушки отражаются в его глазах галактикой, бездонной, безграничной, как и его любовь. Для Хёнджина было так важно отыскать его. Ведь он обещал быть с ним рядом. Он обещал его беречь. Он обещал.       Смычок последний раз коснулся струн и повисла звенящая тишина. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза, и Феликс слышал своё грохочущее сердце. Он опустил скрипку вниз и, наконец, выдохнул. Хёнджин сорвался с места и, подбежав к нему, горячо впился своими губами в его. Весь зал взорвался овациями.       Их поцелуй был недолгим, но с каким-то надрывом и безысходностью. Феликс обнял Хёнджина одной рукой за талию и, глядя в глаза, тихо прошептал: «Я люблю тебя… »       — И ты знаешь, что это ответное чувство, — сквозь слёзы прошептал Хёнджин и ещё раз поцеловал любимые губы.

***

      Вернувшись в отель, они долгое время лежали на кровати прямо с одежде, и смеялись, вспоминая сегодняшний вечер. Усталости не было совсем, была лишь неописуемая эйфория.       — Джини, спасибо тебе, — проложив голову на грудь Хёнджина, поблагодарил Феликс, — Признаюсь честно, я впервые играл перед чужими людьми.       — Чужими? Но там же был я, — улыбаясь, Хван обнял юношу за талию, укутав его своим теплом.       — Жаль, что не на своей, — с толикой грусти, произнес Ликс, — Эту скрипку подарил мне отец. Привез её из Кореи, когда летал туда последний раз, перед кончиной. Поэтому она для меня очень важна, это единственное, что осталось.       — А как же воспоминания?       — Они тоже, — ответил Феликс и приподнялся. Положив подбородок на руки и смотря на лицо профессора, он продолжил, — но постепенно простые воспоминания угасают. Порой путаются и становятся не такими яркими. А скрипка — это воспоминание, к которому можно прикоснуться.       — А каким воспоминанием стану я? — глядя в глаза, спросил Хёнджин.       — Ты… Надеюсь, ты будешь не воспоминанием, а настоящим и будущим, — Феликс приблизился и легко поцеловал чужие тёплые губы, — Почему ты плакал?       — От любви к тебе, — юноша довольно улыбнулся такому ответу.       — Знаешь, пока я играл, то вспомнил о своём друге Чонине, — Хёнджин крепче сцепил руки в замок на спине Феликса, — И я сейчас только понял, что именно он помог мне понять, кто я. Подтолкнул к этому пониманию. Своей невинной детской любовью ко мне, не дружеской вовсе, он дал мне возможность осознать, что я представляю из себя. Его чувство ко мне было такое крепкое, но я тогда не понимал его. А когда встретил тебя, то оно во мне вновь вспыхнуло, расцвело, но уже по-взрослому, — Феликс замолчал, смотря в любимые глаза.       — Со мной было точно так же, — начал Хёнджин, — У меня есть очень близкий друг, и прости, что я не говорил тебе о нём. Тот самый друг, который тогда подвёз меня до института, но отчего-то все решили, что он мой возлюбленный, — Феликс опустил взгляд на свои руки, лежавшие на груди профессора и улыбнулся. Хёнджин закатил глаза, — Ох, и ты тоже? Мы знакомы уже давно. И, признать, он был первым, с кем я поцеловался. Точнее, поцеловал меня он. Но… Тогда во мне всё перевернулось. Было страшно это принять...       — Он до сих пор любит тебя?       — Надеюсь, что нет, — неуверенно ответил Хван.       — Я думаю иначе…       — К сожалению, я ничего не смогу дать ему взамен. И порой мне кажется, что я причиняю ему боль, всякий раз, когда прошу о встрече. Каждый раз, когда говорю о том, что на сердце. Но я нуждаюсь в нём. Не знаю как объяснить это, — Феликс внимательно слушал, не перебивая. А внутри будто вся эйфория постепенно угасала, — Ты расстроен?       — Отчего же? — удивился Феликс, — Я рад, что ты рассказал мне о нём. Это честно. Но… Если тебя что-то беспокоит, почему ты не говоришь об этом со мной?       — Меня беспокоишь только ты.       — Я честен с тобой, — вновь опустив взгляд, ответил юноша, — Честен на столько, на сколько пока хватает смелости, — Хёнджин, разомкнул руки на спине Феликса, и погладил его ладонью по голове.       — Я тоже, — улыбнувшись, тихо ответил Хёнджин, — Почему мы так мало говорим о нашем прошлом?       — Возможно, мы его боимся?       — А разве будущее не более страшно? Прошлое нам уже известно. Ту боль мы уже пережили.       — Ты думаешь, что в будущем нас вновь ожидает боль? — казалось, что вот-вот в глазах Феликса заблестят слёзы.       — Верю, солнышко, что нет, — Хёнджин погладил его по щеке и потянулся к губам.       Увлекая Феликса в более страстный поцелуй, Хёнджин не заметил, как оказался сверху. В голове всегда всё плывёт, когда он оказывается вот в такой критической близости с Ликсом.       Его руки уже знаю что делать, и всё происходит само собой. Вся одежда уже снята и сброшена вниз, и нет никаких преград. Есть только их любовь, измученные истомой тела, жгучее желание и ночь. Она короткая, но для влюбленных сердец — бесконечно длинная.