Последняя песня в Париже

«See you brought out the best of me, A part of me I've never seen, You took my soul and wiped it clean, Our love was made for movie screens... Потому что ты открыл лучшее во мне, Ту часть, которую я никогда не знал, Ты очистил мою душу, Наша любовь была словно в кино... But if you loved me Why'd you leave me?»

      — Мама, я уважаю тебя, как и отца, но прошу и ко мне проявить хоть чуточку понимания. Я не могу сорваться в Сеул вот так просто! — голос Хёнджина звучал громче. Он не кричал, но было огромное желание.       — Сынок, ты не понимаешь или не хочешь понять? С каждым днём отцу становится хуже, но он всё равно ведёт дела компании, не обращая внимание на предписания врачей! Ты нужен нам дома! — мать была непреклонна.       — Но я нужен и здесь, — поникшим голосом, ответил Хёнджин, — Знаешь, я всегда ненавидел то, к чему ты с отцом так старательно пыталась привить мне интерес. А теперь я ненавижу это ещё больше…       — Ты единственный наследник! — строгим голосом, напомнила госпожа Хван.       — Да, единственный. Как и единственный для Феликса…       — Опять ты об этом мальчишке… Ты обязательно вернёшься, когда отец поправится.       — Звучит, как очередная ложь. Но, хотя бы теперь, мне есть ради кого из неё выбираться. Буду в Сеуле через две недели, не раньше. И более, прошу, не звони мне по этому поводу. Пока, мам, — сухо попращался Хёнджин и отключился.       Хёнджин верил всему. Отец души не чаял в сыне, и маленький Хван верил каждому его слову.       Хёнджину ни в чём не отказывали, но всегда при каком-то «условии». Будучи ребенком, а после и юношей, он этого не понимал.       Если он когда-то захотел заниматься французским, то обязательно при «условии», что начнёт курсы и английского. Если он захотел изучать искусство, то обязательно совместно с экономикой и менеджментом. Если он решил поступать на языковой факультет, то при «условии», что начнёт постепенно вникать в дела компании и чаще бывать на собраниях. И «условия» обжалованию не подлежали. И Хёнджин покорно следовал воле родителей.       А когда повзрослел и прозрел, то с ужасом осознал, что никогда не был по-настоящему свободным. Думая, что он сам принимает решения, сам делает выбор, всё оказалось зеркально наоборот. За него всегда решали родители.       Получив долгожданный диплом, Хёнджин пришёл к отцу. Долгое время он вынашивал в себе то, что хотелось сказать господину Хван. И дождавшись нужного момента, уже он принёс свои «условия».       Удивительно, но господин Хван выслушал сына спокойно и не возразил ни единому его слову. Смиренно выдохнув, он согласился с решением сына переехать в Париж. Но Хёнджин даже не заметил, как в конце концов, отец переиграл всё в свою пользу.       В итоге, Хёнджин полетел в Париж, но при «условии», что если он понадобится господину Хван, то должен беспрекословно вернуться в Сеул. Возможно, Хёнджин так и не научился отстаивать то, что любил и идти до конца.

***

      Феликс, сидя в кресле, наблюдал за пробуждением утра. Небо затянуло серой пеленой, предвещая дождь. Снаружи стоял холодный март, который всячески пытался отвоевать свои права у зимы. А она, упрямая, всё никак не сдавалась.       Из-за головной боли, что застала его под утро, юноша проснулся слишком рано. Порой, он её совершенно не замечал, а порой — хотелось выть. Лёжа в постели, казалось, что вся она усыпана тысячью иголками, от чего всё тело ломило.       Вынырнув из тепла объятий Хёнджина, Феликс накрылся пледом и перебрался в кресло. Сидя становилось легче. Повернувшись обратно к кровати, он долго смотрел на спящего Хвана. Захотелось запечатлеть.       Он встал и на цыпочках прошёл к столу. Взяв в руки свой потрёпанный альбом для эскизов и карандаш, вернулся на место. Скинув плед с плеч, чтобы было удобнее рисовать, он выдохнул и замер, внимательно изучая картину перед собой.       Забывший, Феликс просидел пару минут, неотрывно смотря на Хёнджина, лежавшего на животе: подложив под голову правую руку, одеяло сползло вниз, оголяя его плечи. Его длинные светлые волосы, неаккуратными прядками, упали на лицо, закрывая глаза. Но так он выглядел ещё более привлекательным и желанным.       Феликс смотрел на него так пристально, будто пытался отпечатать это тяжёлое, серое утро у себя в памяти. Всё такое холодное за окном, но такое тёплое здесь, внутри этих четырёх стен спальной Хёнджина.       Юноша опустил глаза к белому листу и провёл мягким грифелем первую линию. А затем вторую, третью, и теперь уже рисовала не его рука, а его любовь.       Штрих за штрихом, и на сиротливом белом листе появилась живая суть. В коллекции Феликса стало так много рисунков с Хёнджином —особенно после той поездки на Рождество —, но этот рисунок особенный. Сегодня день рождения у его возлюбленного. И так хотелось, чтобы это был их не последний праздник вместе. Но жизнь решила совсем иначе.       Через пять дней Хёнджин должен улететь в Сеул, и никто не знает, когда он вернётся в Париж вновь.       Как же Феликсу хочется, чтобы это время разлуки пролетело незаметно, так быстро, как это возможно. Но торопить время для него — роскошь.       Хёнджин, почувствовав на себе чужой взгляд и холод по коже, нехотя заворочался, переворачиваясь на бок. Раскрыв сонные веки, он увидел Феликса, сидевшего в кресле напротив. На фоне пасмурного неба, он не светился, хотя раньше источал свет. Казалось, что он уже тосковал по профессору, хотя тот ещё не ступил на трап самолёта.       — С Днём Рождения, Джини… — прошептал Феликс, грустно смотря в родные глаза.       — Спасибо, солнышко, — сонно прохрипел профессор и сел, кутаясь в одеяло. Какая-то невероятная стужа царила в его доме. Он смотрел на Феликса, не зная, что сказать, — Я вернусь…       — Я хочу тебе верить…       — Я не откажусь от тебя, — Хёнджин поднялся с кровати, сбросив с себя одеяло, и подошёл ближе. Сев на пол, он обнял Феликса за колени, — Солнышко, прошу, дождись меня. Я вернусь к Рождеству. Обещаю, — Феликс убрал в сторону альбом и, положив свою ладонь на голову Хёнджину, невесомо касаясь, начал гладить его волосы: такие же солнечные, такие же пшеничные и тёплые, как и его.       — Я дождусь, Джини. Куда я теперь без тебя. Без тебя я умру, — Хёнджин резко поднял голову, устремляя свой взгляд на лицо юноши. Тот лишь улыбнулся в ответ, — У меня для тебя подарок. Держи, — и Феликс протянул Хёнджину только что законченный рисунок.       Хван аккуратно взял рисунок в руку и нежно улыбнулся. Так его мог изобразить только Феликс. Его Феликс. Этот юноша ощущал мир иначе, чувствовал материи как-то особенно, неповторимо.       — Я буду беречь его, — Хван поднял голову вверх и заглянул в глаза Феликса. Тот вновь улыбнулся уголками губ и аккуратно коснулся своей холодной рукой его щеки.       — Феликс, у тебя руки холодные. Ты замёрз?       — Этот холод только снаружи, внутри меня плавит жар, — и наклонившись, Феликс прижался своими губами к таким желанным губам Хёнджина.

***

      Вся группа негодовала из-за заявления профессора Хван о том, что сегодня их последнее совместное занятие. В большей степени, была огорчена женская её часть. Ибо, даже после всех слухов о том, что профессор встречается с Феликсом, они всё же питали надежду, что смогут занять место в его сердце.       Признать, профессору Хван льстила такая реакция группы. Сидя на столе, он молча смотрел на своих студентов и улыбался. Когда его взгляд встретился со взглядом Феликса, внутри вся радость в миг угасла.       — И что ты намерен теперь делать? — наклонившись ближе, шёпотом спросил Минхо.       — Ждать, — опустив голову вниз, так же тихо ответил Феликс.       — Я говорил же, что он странный. Приехал, вскружил тебе голову. Нет, я бы сказал, пророс в тебе, а теперь просто уезжает.       — Тому есть причина, — уныло пояснил юноша.       — Нашлась причина уехать, но не нашлось причины остаться? Он говорит, что безумно влюблён в тебя, тогда зачем оставляет тебя здесь одного? — Минхо отодвинулся и отвернул голову к окну. Он был расстроен не меньше, чем его друг, но сказать это напрямую — выходило неумело.       Закончив занятие, Хёнджин ещё раз попрощался со всеми студентами и пообещал, что обязательно вернётся. Девушки огорчённо вздохнули.       Профессор собрал свои тетради с учебниками и, сложив аккуратно всё в свою коричневую кожаную сумку, подошёл к Феликсу.       Наклонившись, он легко поцеловал его в губы. Тот, от неожиданности такого поступка, вздрогнул, а потом залился краской. Все одногруппники ахнули от увиденного и радостно зааплодировали.       — Дождись меня возле машины. Я подпишу кое-какие документы, и мы поедем домой, — потрепав рукой пшеничные волосы Феликса, профессор ушёл под одобрительные вопли студентов. Ликс стоял не шевелясь, будто потерял способность двигаться.       — Феликс, дружище, очнись, — сквозь зубы позвал Минхо, дёргая друга за рукав белой рубашки, — На тебя все смотрят, Феликс!       — Ах, да! — опомнился юноша и растерянно обернулся назад. Вся аудитория пристально смотрела на него счастливыми глазами.       — Ух, поздравляю Вас! — крикнула одна из девушек.       — Так слухи о вас были правдой?!— воскликнула другая, громко хлопнув в ладоши, — Феликс, что могу сказать — завидую!       На удивление Минхо и самого Феликса одногруппники восприняли всё очень даже хорошо. Не было никаких осуждающих взглядов и ядовитых шептаний, как тогда, когда профессор привёз его в институт на своей машине. Наоборот, все лишь радостно смеялись и поздравляли юношу. Возможно, такая реакция была лишь потому, что все знали о скором отъезде профессора Хван.       Феликс быстро собрал все вещи в сумку и натянул на голову чёрный берет. Юноша не понимал, как вести себя в сложившейся ситуации, поэтому просто застенчиво улыбался и аккуратно пробирался на выход из аудитории. Но в дверном проёме его остановил Луи.       — Можно на пару слов, — попросил одногруппник, опустив голову вниз. Кажется, ему до сих пор было стыдно.       — Да, конечно, — расстерянно ответил Феликс.       — Я пойду с вами, — строго сказал Минхо, — Я тебе не доверяю!       — Как скажешь, — согласился Луи и все трое прошли к ближайшему свободному окну.       Минхо, подойдя к подоконнику, сначала забросил на него свою сумку, а потом запрыгнул и сам. Болтая ногами, юноша впился грозным взглядом в лицо Луи, отчего тот покраснел. Скорее от страха, чем от смущения. Признать, после того случая, Минхо начали искренне опасаться. Все трое молчали. Феликс терпеливо смотрел на одногруппника и ждал.       — Ну, говори! Если ты не слышал, то Феликса ждёт профессор Хван. Он не располагает временем тут стоять и выжидать, когда кто-то решится на беседу, — Ликс, стоя рядом, одёрнул друга за рукав кофты. Ему показалось, что Минхо был слишком груб.       — Да-да, я понимаю, — пробубнил Луи. Набрав воздуха в лёгкие, он начал, — Я хотел бы попросить у тебя прощения, Феликс. В тот раз я поступил глупо. И мне искренне жаль, что я создал этим так много проблем...вам с профессором.       — О, моншер, я уже забыл про то! Не бери в голову! — просиял Феликс. Он и вправду забыл про тот случай.       — Нет, не забыл! — вмешался Минхо, — Как ты вообще позволил себе говорить всякое за спиной Феликса, когда вы даже с ним не общались близко? Зачем?       — Я просто хотел внимания от компании Шарля. Со мной почти никто не общался, а так, рядом с ним, я чувствовал себя увереннее, — честно ответил Луи.       — Это низко!       — Минхо, довольно. — попросил Феликс, — Я думаю, Луи порядком измучился. И ведь он признал свою ошибку, а это главное. Луи, — позвал его юноша. Тот, наконец, обратил на него свой взгляд, — Я не держу на тебя зла. Буду честен, что в тот момент, ты очень меня ранил. Но теперь я вижу, что ты всё осознал. Да и мне давно полегчало. Мои раны уже давно излечили, — Феликс тепло улыбнулся и, подойдя ближе, обнял одногруппника. Тот от неожиданности сжался, но позже ответил на объятие. Минхо закатил глаза, но, зная своего друга, понимал, что сердце Феликса слишком доброе и податливое, чтобы носить в себе ненависть.       Ликс отстранился первым и, потрепав Луи по волосам своей маленькой худой ручкой, сказал, что им с Минхо пора.       — Феликс! — окликнул его Луи, когда они уже повернули к лестнице, — Шарль… Он… Он неплохой…       — Ага, немного подпорченный, — съязвил Минхо.       — Нет, он просто влюблен в тебя, — сказал Луи и бросился бежать прочь по коридору. Минхо с удивлённым выражением лица посмотрел на Феликса. Тот растерянно улыбнулся в ответ.       — Какого чёрта?! — выругался Минхо, — Знаешь, друг, всё это выглядит так, как если в начальной школе влюбиться в девочку, которая сидит на соседнем ряду. И не зная, как выразить свои чувства, начинать её обзывать и всячески пакостить ей.       — Ну, Шарль неплохой вариант, — подмигнув, заметил Феликс и начал спускаться по лестнице вниз, — Красив, богат.       — Глуп, — закончил Минхо, — И даже не вздумай при Хёнджине упоминать его имя.       — Слушаюсь и повинуюсь! — ответил Феликс и остановился на крыльце, — Салю!       — Ты точно в порядке? И ничего ему не расскажешь? — не скрывая своей грусти на лице, спросил Минхо.       — У нас осталось с ним всего два дня. Я хочу запомнить его улыбающимся, — сказав это, Феликс натянуто улыбнулся и побежал к машине профессора.

***

      Время не было властно над этим местом. Госпиталь N из года в год оставался прежним: местом надежды и последним пристанищем.       Хёнджин ждал Криса всё там же. Сидя на скамье, он откинулся на спинку и поднял голову вверх, обратив свой взор в гущу вишнёвой листвы.       Это дерево, выросшее здесь давным-давно, видело немало. Оно видело и радость, и горе. Желание жить, и отчаяние от этой самой жизни.       Он вдруг подумал, а каким это дерево запомнит его: тем юным Хёнджином из 2001 или вот таким, взрослым из 2009? Пусть оно запомнит его счастливым.       Крис вышел к другу нескоро. Подойдя ближе, он тут же принялся извиняться, что заставил ждать.       — Ничего страшного, друг мой, — успокаивал его Хёнджин, — Я рад тебя видеть! — он всегда говорил это искренне.       — А как я рад, Джини! — не скрывая своего счастья на лице, ответил Крис. Глядя на такие любимые черты, внутри всё расцветало. Он присел рядом и полубоком повернулся к своему другу, чтобы видеть его, — Но буду честен с тобой, что меня очень расстоила причина того, почему сегодня ты захотел увидеться со мной. Почему не сказал раньше?       — Ты же меня знаешь, — улыбнулся Хёнджин, — я трус в таких вещах. Всегда списываю это на то, что я «Рыбы».       — Соглашусь с тобой. Но когда ты вернёшься?       — Меня страшит этот вопрос. Буду с тобой откровенен. Думаю, даже не в этом году. Всё сложно, моншер. И меня это угнетает. Там я не смогу без него, — честно ответил Хёнджин и сел прямо. Крис заметно поник, вновь услышав о возлюбленном своего друга.       — Забери его с собой? Предложи...       — Вся его жизнь здесь. Там его ничего не ждёт.       — Но ведь там будешь ты. Разве не ты его жизнь? Ты говорил иначе, — не замечая того, Крис становился раздражительным в своих речах.       — Я так решил. Ему не нужно попадаться в поле зрения моей матушки, а тем более отца. Они и так слишком много обо мне узнали. Признать, их очень не радует мой выбор.       — Но он твой, — Крис как никто другой знал родителей Хёнджина.       Хван поднялся со скамьи. Крис последовал за ним. Они долго смотрели друг на друга, не зная, что же сказать на прощание.       Хёнджин вдруг взял в свои ладони руки друга и крепко сжал их. Сердце старшего загрохотало в груди. Он непонимающим взглядом смотрел на их ладони, но внутри разлилось тепло от таких прикосновений.       — Прости меня, родной мой.       — Джини, не нужно этого… Не говори вслух…       — Боюсь, что не наберусь смелости позднее. Я знаю о твоих чувствах. Я их вижу, я ощущаю их. Но, — Хёнджин запнулся, — пусть они угаснут, оставив только дружбу, прошу. У тебя прекрасная жена и безумно чудесная дочь. Они тебя любят, так отдай всю свою любовь им. Не дели её на меня, молю, — Хван говорил серьёзным голосом, непривычно строгим и сиплым. Он пытался сдержаться, но слёзы предательски скатились по щекам.       — Джини… — Крис прижался к другу, заключая того к крепкие объятия.       — Я люблю тебя, родной мой… — прошептал Хёнджин.       — Возвращайся скорее… друг…

***

      Хёнджин подошёл к окну в гостиной и закрыл его. На улице вновь поднялся сильный порывистый ветер из-за приближающейся грозы. Небо затянуло тёмной пеленой туч, отчего в доме потемнело.       Зедёрнув тюль и включив настенный светильник, он посмотрел на Феликса. Тот, стоя у письменного стола, складывал бумаги в коробку. Делал он это очень медленно, так как внимательно рассматривал каждый листок: на некоторых записях он останавливался, на некоторых незаметно улыбался. Хвану было тепло, смотря на такого Ликса.       — Если ты будешь так с каждой бумажкой, то я не успею собрать все вещи к завтрашнему утру, — аккуратно поторопил его Хёнджин. Феликс поднял свой взгляд на профессора.       — Я просто хочу запомнить твой почерк, — поделился юноша и положил в коробку все листы, что до этого были в его руках. Хван смиренно выдохнул и подошёл ближе, обняв Феликса со спины.       — Если хочешь, я буду писать тебе письма в конвертах, — поцеловав в шею, предложил Хёнджин.       — Было бы здорово, — просиял Феликс, повернувшись лицом профессору, — Я был бы очень счастлив, каждый день проверять почтовый ящик, в ожидании письма от тебя. Я буду трепетно хранить каждое, — на этих словах он запнулся и, опустив голову вниз, шмыгнул носом. Слёзы предательски потекли из глаз.       — Ну же, прошу, солнышко, не плачь, — Хёнджин крепче притянул юношу в свои объятия, — Я же вернусь. Просто дождись меня.       — А вдруг, я не дождусь? Вдруг, ты приедешь, а меня нет? — всхлипывал Феликс в чужих руках. Хёнджин отодвинулся и серьёзно посмотрел на его лицо. Взявшись своими тонкими пальцами за его подбородок, он поднял голову Ликса вверх.       — Ты говоришь загадками. И мне они совершенно не нравятся, — сухо сказал Хван       — Прости, Джини, прости, — вновь прижавшись к нему, зашептал Феликс, — Прости, что я произнёс это вслух. Мне очень больно расставаться с тобой. Я знаю, что ты вернёшься. Но сама мысль, что ты будешь так далеко, меня ужасно страшит. Мне страшно, Джини. Я ведь твой! Я состою из тебя! — юноша заплакал ещё сильнее.       Хёнджин чувствовал в эту минуту все его переживания. Душа крошилась на осколки и до боли в горле хотелось плакать вместе с Феликсом. Внутри всё сжигало осознание того, что им всё равно, хоть и на время, но придётся разлучиться.       Ему бы хотелось укутать этого солнечного мальчишку в свою любовь, чтобы он вообще не знал, что такое тоска. Но жизнь порой решает совершенно иначе, и пока у него нет выбора. Но он обязательно найдёт выход, чтобы однажды вернуться в любимый Париж.       Ранним утром, пройдя по песчаной деревенской дороге, свернуть к дому Феликса. Пробравшись сквозь сад, покрытый пеленой тумана, где цветут яблони и поют рассветные птицы, поднять голову вверх. Смотря на приоткрытое окно второго этажа, где лёгкие занавески колышет утренний летний ветерок, тихо, чтобы не разбудить никого в округе, позвать свою любовь:

«Феликс, я вернулся!»

***

             — Готов? — спросил Хёнджин. Феликс поднял свои красные глаза и посмотрел на него: он проплакал всю ночь. Тяжело выдохнул и кивнул.       — Я и подумать не мог, что этот дом может быть таким пустым.       — Ты можешь приходить сюда, когда угодно твоему сердцу, — напомнил Хван и, подойдя ближе, коснулся белых волос своей рукой.       — Мне будет одиноко здесь одному, — ответил Феликс и, подхватив со стола сумку, направился к входной двери. Хёнджин смиренно выдохнул, одёрнул вниз свой бежевый плащ и проследовал за ним, взяв свой чемодан.       Дом Хёнджин ни в коем случае не хотел сдавать, поэтому, договорившись с хозяйкой, проплатил его аренду до конца года. В планах профессора была и покупка, но пока он не знал, стоит ли это делать.       Второй комплект ключей он отдал Феликсу, в надежде, что если он будет приходить сюда, то это хоть как-то поможет ему пережить такую внезапную разлуку с ним. В этом доме слишком много воспоминаний, и в нём ещё осталось то тепло, что было между ними. Хёнджин попросту не знал, как вернуть свечение Феликсу, но надеялся, что это его согреет.       Юноша молча забросил сумку Хёнджина в салон и сел на переднее сиденье. С самого утра он был раздражён. На него это было совсем не похоже, но профессор списал это на то, что сегодня день его отлёта и это давит на него. Но причина крылась в непрекращающейся головной боли и тошноте.       — Всё в порядке? — спросил Хёнджин, пристёгиваясь, — Я впервые вижу тебя таким.       — Да, в полном.       — Последнее время, ты постоянно говоришь о том, что ты в полном порядке, отчего я верю в это всё меньше. Уверен, что ничего не хочешь мне рассказать? — Хёнджин выжидающе смотрел на профиль Феликса. Тот лишь отрицательно покачал головой.       — Сегодня я априори не могу быть в порядке, — опустив взгляд на свои ладони, тихо ответил Феликс.       — Я тоже...       Ехать с Феликсом в тишине было привычно: молчать, слушая классическую музыку, и созерцать красоту природы за окном. Но сегодня Хёнджину хотелось говорить. Он не знает насколько уезжает, не знает как скоро сможет вновь, вот так, находиться рядом со своим любимым. Он хочет ощущать его живое присутствие, слушать рядом его голос. Не хочется запоминать тишину в такой день.       — Вчера утром, — начал Хван, — та мелодия, что ты играл. Она твоя, верно? — Феликс оторвал голову от стекла и посмотрел в сторону профессора. Улыбнулся. Впервые за сегодняшнее утро.       — Да, ты прав. Сочинил буквально пару дней назад.       — Она пропитана тоской…       — Она то, из чего сейчас состою весь я…       — У неё есть название? — повернув голову к юноше, спросил Хёнджин.       — «Песня Парижа», — неохотно ответил Феликс и закричал, — Тормози!       Хёнджин резко вдавил педаль тормоза в пол, не понимая, что произошло. Как только машина остановилась, Феликс быстро отстегнул ремень и бросился из машины. Хёнджин ринулся за ним.       Выбравшись, он увидел Ликса, который прямо с середины песчаной дороги поднимал в своих руках маленького серого котёнка. Тот был явно перепуган, отчего его сильно трясло. Вся шёрстка была слипшаяся от грязи — скорее всего, вчера он не смог нигде укрыться и сидел прямо под дождём.       Почувствовав тепло рук, котёнок жалобно замяукал и потянулся к груди Феликса, прижимаясь ближе. Юноша засмеялся, отчего Хёнджину стало безумно хорошо на душе. Ведь сейчас, хоть чуточку, но Феликс светился теплом.       — Может быть, ты оставишь его себе? — предложил профессор, подойдя ближе. Он аккуратно погладил котёнка своей рукой, который постепенно начал успокаиваться, и тихо замурчал.       — Чтобы мне не было одиноко? — улыбаясь, поинтересовался юноша, — Тогда я не против. Назову его Хёни.       — Чудесное имя, — дотронувшись до щеки Ликса своими пальцами, Хёнджин погладил её. Такая нежная, такая тёплая. Любимая. От касаний к коже Феликса, на пальцах всегда остаются ожоги. Но не касаться её — подобно смерти.       Хёнджин подошёл совсем близко, смотря сверху в родные глаза, — Дождитесь меня, оба. И не грусти по мне так сильно. Я, хоть и буду далеко, но всегда рядом. Я люблю тебя, Феликс. И всегда любил и буду. Мне нужно время, чтобы освободиться от тех оков, в которые заковали меня с рождения. А тебе…беречь любовь ко мне. Ты справишься?       — Даю слово, — Феликс привстал на носки и нежно поцеловал губы Хёнджина. Последний раз.       Как жаль, что те обещания со временем превратить в дорожную пыль и рассеялись, как утренний туман над садом Феликса. Как жаль, что оковы не были сброшены, а любовь ушла во мрак. И там уже не пели птицы, скрываясь в листве ясеня. Там не цвели лавандовые поля и не спела рожь. Там не было зноя ранней осени и жара дневного воздуха. Там не было солнца. Там не было решимости и порыва чувств в перемешку с нотами и мазками на холстах. Там была пустота и безысходность. Там не приехал Хёнджин, да и Феликса уже давно не было дома.