Последняя песня в Париже

«Любовь это больше, чем жизнь или смерть, Страшнее цунами, нежнее рисунка На мокром стекле... И она между нами, Она между нами. Ты знаешь, мы никогда не умрём, Мы останемся солнцем над городом этим, Где люди всегда говорят о своём, Не помня, что где-то пылают планеты, Горят континенты и рушатся судьбы...» Помни Имя Своё

      Хёнджин проснулся от холода. Открыв глаза он не сразу понял, где находится. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз засыпал в этой кровати, в этой спальной. Кажется, прошла целая вечность.       После такого внезапного расставания с Феликсом, которое он всё никак не мог принять, он продолжал платить аренду за этот дом. Глупо, но где-то в глубине души он верил, что обязательно вернётся в Париж, вернётся в этот дом. Вернётся, чтобы навсегда быть с ним, с человеком, которого он безумно любит и которого уже никогда не сможет вычеркнуть из своей жизни. И вроде бы, всё, как и прежде: этот дом, почти та же машина, Париж и рядом Феликс. Но его ни на миг не отпускает чувство того, что всё иначе и будто чужое.       Сев в кровати, он сонными глазами окинул серость спальной. Феликса нигде не было. Хёнджин нехотя опустил ноги на холодные половицы и побрёл к окну, чтобы закрыть его. На улице бушевала непогода. Кажется, с приезда Хвана в Париж, не было ни единого солнечного дня. Хёнджин с досадой поймал себя на мысли, что в прошлом, Париж был для него пшенично тёплым и солнечно ярким. Теперь же, сплошная стужа. Из ванной комнаты раздался резкий грохот, от чего Хван вздрогнул:       — Солнышко…— быстро пролетела мысль в его голове и он сорвался с места.       Вбежав в ванную, он увидел Феликса. Тот сидел на полу, без шапки, и собирал выпавшие волосы с чёрном кафеле. Рядом с ним лежал стеклянный флакон духов.       — Прости, Джини, я случайно уронил его. Прости, я сейчас всё уберу! — затараторил он себе под нос, трясущимися ладошками сгребая волосы в кучку, — Прости, я сейчас…       — Прекрати, — прошептал Хёнджин и сел на пол рядом с ним. Он взял Феликса за руки, ощущая его сильную дрожь. Тот замер, — Посмотри на меня.       Феликс отвернулся, пряча лицо. Ему было стыдно, что Хёнджин застал его в таком виде, отчего по щекам побежали слёзы. В эту минуту он пожалел, что вовсе не сбрил свои волосы, как советовал врач, но ему было слишком больно расставаться со своими белыми волосами. А теперь ужасно стыдно: он будто обнаженный перед толпой людей. Хёнджин взял своими пальцами его за подбородок и повернул к себе:       — Тебе не стоит просить прощения…за это, — сказал он и ринулся вперёд, заключая худое тело в свои объятия. Он хотел раствориться в нём. Хотел укрыть его от всех гнетущих проблем, от этой чёртовой болезни, но он слишком слаб. Мысли о том, что у него могут забрать Феликса, сдавила горло жгучим комом. Не заметив того, Хёнджин заплакал: открыто и навзрыд.       Феликс гладил чужую спину в ответ, пытаясь успокоить и себя, и Хёнджина. Не выходило. Он сам так устал прятать свои истинные чувства, что сейчас ему хотелось быть настоящим: сломленным и ужасно боящимся завтрашнего дня. А будет ли этот завтрашний день?       Так они и просидели на полу в ванной, рыдая. На улице бушевал дождь, а они всё пытались согреть и успокоить друг друга остатками тепла своей любви.

***

      — Во сколько тебе нужно быть на приёме? — уточнил Хёнджин, скдадывая в небольшую стопку книги, которые он только что вынул из коробки.       — Как ты узнал о моей болезни? — Феликс сидел на полу у дальнего стеллажа, вытянув ноги. Не отрывая взгляда от книжных страниц, вопросом на вопрос, ответил он. Хёнджин медленно обернулся к нему, прокручивая в голове обращённые к нему слова.       — В госпитале N работает мой друг, он сообщил мне. Когда он только начинал, его первым пациентом был Чонин, — Хёнджин запнулся, не зная, стоит ли продолжать. Он изучающе смотрел на Феликса: казалось, тот ни капли не был удивлен.       — Ааа, — протянул Ликс, положив книгу себе на колени, — доктор Бан. От чего-то я так и подумал. Однажды, когда мы с ним вместе ехали в метро, я случайно увидел в его кошельке твоё фото. Сначала, я так удивился. Такая небольшая фотокарточка. Там ты ещё совсем юный и с такими же тёмными волосами, как теперь. На том фото ты смеялся, ты был счастлив, — Феликс поднял свой взгляд к Хёнджину и его лицо украсила лёгкая улыбка. Тот смотрел в ответ растерянным взглядом.       — Почему ты говоришь мне это?       — Что с нами стало, Джини? — не отрывая взгляда от глаз напротив, задал вопрос Феликс. Задал и не знал, хочет ли он услышать на него честный ответ.       — Жизнь, — обречённо ответил Хёнджин и, подойдя ближе, опустился коленями на пол, напротив Ликса.       — Несправедливо, Джини. — слёзы заблестели в его глазах, а голос предательски дрогнул, — Я хотел светить, а в итоге всё вокруг поглощаю во тьму.       — Не говори так, солнышко, — Феликс замер: он так соскучился по этому «солнышко» из этих уст, что теперь не мог насладиться до предела.       — Посмотри на себя, Джини, — он поднёс свою исхудавшую руку в его щеке и невесомо коснулся её. Погладив большим пальцем шершавую кожу, застыл, — Твои глаза уже не светятся теплом, как и мои. Во мне угасает жизнь.       — В тебе есть моя любовь, а во мне твоя. Дай бог, её хватит, — закрыв глаза, чтобы сдержать слёзы, Хёнджин накрыл руку Феликса своей и ближе прижал её к своей щеке.       — Джини, — тихо позвал Ликс. Хёнджин приоткрыл глаза, — прочти мне это стихотворение.       Тот взял в руку протянутую ему книгу и внимательно посмотрел на открытые страницы.       — Это стихотворение… Ты что-то чувствуешь?       — Только любовь к тебе…       Хенджин грустно улыбнулся в ответ. Он выпустил руку Феликса из своей и, продвинувшись вперёд, сел рядом, прижавшись своим плечом к чужому. Прочистив горло, он ещё раз глянул на пожелтевшие страницы, внимательнее изучая чёрные буквы. В голове мелькала лишь одна мысль о том, что Феликс явно что-то недоговаривает. Сжав в своих руках книгу, Хёнджин начал:

«Мы не умеем прощаться, Все бродим плечо к плечу. Уже начинает смеркаться, Ты задумчив, а я молчу. В церковь войдем, увидим Отпеванье, крестины, брак. Не взглянув друг на друга, выйдем… Отчего всё у нас не так? Или сядем на снег примятый На кладбище, легко вздохнем, И ты палкой чертишь палаты, Где мы будем всегда вдвоем…»

      Оба молчали.       Внутри Хёнджина разрасталась тревога и невероятная безнадежность. Чувство, будто они действительно что-то теряют. Будто та их прежняя любовь, которая, казалось, была дана им свыше, не сможет их уберечь. Она не сможет их защитить.       Феликс так же молча прижался ближе и положил свою голову на плечо любимого. Вновь вспомнил про время. Это единственное, что он хотел бы попросить у жизни — дать немного больше времени, чем ему предписано. И пусть бы он выглядел в её глазах жадным, пусть! Но он так мало был с теми, кого по истине любил.       Хёнджин отложил книгу в сторону и вновь взял в свою руку маленькую ладошку Феликса. Тот тут же крепко вцепился в неё своей: руки Хёнджина тёплые, ладони Феликса теперь всегда, как морозная стужа. Раньше эти ладошки ловили свет, теперь же пытаются ухватиться за жизнь.       Феликс поднял свою голову с плеча и прильнул к губам Хвана. Такой нужный поцелуй. Мягко сминая чужие губы своими, он на миг забыл о том, что происходит в его жизни. Есть только этот момент: его губы, горячие губы Хвана и их прерывистое дыхание. Те же самые поцелуи, но с привкусом болезненной реальности.       Дверной колокольчик прервал тишину магазина, и в дверях появился Минхо. Феликс и Хёнджин, оторвавшись друг от друга, повернули свои головы к нему, и у всех троих в голове пролетела одна и та же мысль:       — Как в старые добрые времена, — озвучил её Минхо, — но жаль, что всё же иначе…       — Ну, хватит о грустном! — спускаясь со второго этажа по лестнице и бремча белыми фарфоровыми кружками на подносе, шутливо приказала Софи, — Сегодня день рождения моего отца, так что давайте праздновать. Печаль оставим для дождливых дней.       Женщина поставила поднос на стойку и принялась расставлять кружки. Минхо подошёл ближе и, достав из пакета небольшую коробку с тортом, поставил её в центре.       Феликс и Хёнджин посмотрели друг на друга и, улыбнувшись, поднялись и пошли к остальным.       Порой, Феликса удивляла жизненная сила Софи. Она была для него загадкой. Как, после всех лишений, которые выпали на её судьбу, она не переставала улыбаться и дарить тепло.       Наверное, всё крылось в её семье, в её отце, который был мудр и настолько добр, что воспитал Софи правильно и по-настоящему хорошим человеком.       Минуя все свои неудачи брака, судебные тяжбы с бывшим мужем, минуя все проблемы новых отношений, проблемы компании и потерю отца, она не перестала говорить о том, что жизнь прекрасна. «Она даёт ровно столько, сколько человек сможет вынести» — говорила Софи. И она с этим удачно справлялась. Наверное, Феликс был бы таким же стойким, но у Бога на него другие планы.

***

      На приём в госпиталь N Хёнджин поехал вместе с Ликсом.       Возле главных ворот их уже ждала мама Феликса. Увидев Хёнджина, она, приветствуя, добродушно пожала ему руку, а затем крепко обняла. Хван же, растерялся и не понимал, как себя вести, но руки сами потянулись, обнимая в ответ. Госпожа Ли отстранилась и легко ущипнула его за щёку.       — Она знает, — улыбаясь, сообщил Феликс, глядя на Хёнджина снизу.       — Да, сын всё рассказал мне о Вас, — просияла женщина, — так что, не смущайтесь так. Теперь я понимаю, почему мой сын влюбился именно в Вас, — игриво подметила она и, развернувшись, пошла в сторону главного корпуса. Хёнджин и Феликс переглянулись и пошли за ней вслед.       Хёнджин с улыбкой наблюдал за госпожой Ли, идущей впереди. Она была неимоверно лёгкой и светлой. Казалось, что всё, что происходит вокруг, на неё ни капли не давит. Либо, она умело это скрывает.       — Теперь я понимаю, от кого тебе досталась такая солнечная улыбка, — сказал Хван, ткнув Ликса пальцем в плечо.       В кабинет к доктору Хёнджина не пустили. Оставшись в коридоре, он некоторое время просто сидел на стуле возле двери. Нервничал. Атмосфера госпиталя всегда угнетала. Кажется, самое тёплое воспоминание об этом месте, так это встреча с Феликсом. Если бы тогда он не пришёл сюда к Крису, возможно, его жизнь сложилась бы иначе. Но он бы того не хотел.       Встав, Хёнджин решил немного пройтись. Повернув в сторону лестницы, вдалеке он заметил знакомый силуэт.       Крис, в компании двух мужчин, шёл в его сторону. Активно жестикулируя, он что-то рассказывал своим коллегам. Мужчины в ответ на его слова, громко смеялись и Крис вместе с ними.       Его улыбка была особенной. Она была такой же тёплой, как и Феликса, но в ней всегда были ноты грусти. Иногда Хёнджину казалось, что в том отчасти и его вина. Он прекрасно понимал, что Крис не живёт той жизнью, которой бы желал. А желал он лишь одного — быть с Хёнджином. И рассказ Феликса про фотокарточку, лишь подтвердил это.       Когда его взгляд встретился с глазами Хёнджина, то он резко остановился и улыбка вмиг исчезла с его лица. Мужчины посмотрели на него в замешательстве, Крис же, сказав им что-то, быстро пошёл к своему другу.       — Как это понимать? — Крис до конца сам не понимал своих чувств: он был то ли рад, то ли зол, что видит Хёнджина перед собой.       — И я рад тебе, мой друг, — тепло улыбнулся в ответ Хван.       — Зачем ты здесь? — доктор был явно обеспокоен, — Ты ко мне или у тебя что-то…       — Нет, — прервал его Хёнджин, — я пришёл на приём вместе с Феликсом. Сегодня пятница.       Крис устало закрыл глаза и потёр рукой переносицу. Теперь для него всё стало ясно.       — Он тот, ради которого ты тогда переехал в Париж, верно? — Хёнджин кивнул в ответ, — Ты же знаешь, насколько серьезно его заболевание?       — Знаю, — коротко ответил друг.       — И понимаешь, что он может в любой момент уме…       — Крис, — перебил его Хёнджин, — прошу, замолчи. Я не нуждаюсь в подобных объяснениях. Я не юнец, который не понимает. Хватит.       — Прости, — Крис сам не понимал, зачем сказал ему всё это, — Будет больно…       — Это будет потом. Сейчас я хочу лишь быть рядом и любить до последнего вздоха…своего.       Крис пристально смотрел в глаза друга, уже блестящие от подступивших слёз. Он ступил ближе и притянул Хёнджина в свои крепкие руки. Тот ответил на объятие, ближе прижимаясь к чужому телу, уткнувшись носом в шею. Хотелось громко плакать.       Последние время, такое состояние для Хёнджина стало привычным. А у Криса в душе бушевал океан сомнений и переживаний. Он и подумать не мог, что его другу будет уготовлена такая судьба. Та боль, с которой Хёнджину только предстоит встретиться, куда сильнее, чем боль его неразделенной любви.

***

      — Знаешь, у меня есть к тебе просьба, — начал Феликс. Он сидел на полу, возле дивана, и что-то торопливо рисовал в своём альбоме. Хёнджин повернулся на стуле, прекратив свою тихую игру на пианино. Он почувствовал, что это будет за просьба. Серьёзно глядел на Ликса, тот же не обращал внимания на его взгляд: он был увлечён рисованием.       — Не вздумай просить меня продолжать жить, как и прежде, когда тебя не станет. Молю… Я не могу обещать тебе этого. Не будь таким жестоким, — произнесенные слова дрогнули на губах. Он отвернулся к окну, стараясь не заплакать прямо сейчас.       — Не попрошу, — прохрипел Феликс, — Спой мне, когда меня не станет. Просто спой.       Феликс произнёс это так легко, будто репетировал не один день. Хёнджин медленно перевёл свой взгляд с окна на Ликса. Тот специально делал вид, что увлечён рисунком: на самом деле, пальцы от волнения немели, а слёзы уже душили изнутри. Но он старался держаться.       — Так споешь? — не получив ответа, повторил свой вопрос Феликс.       — Ты говоришь ужасные вещи.       — Я говорю реальные вещи, Джини, — Хёнджин молчал.       — Спою.       Наконец Феликс остановил карандаш, поставив точку на листе.

«31 августа 2011 года.»

      Отложив в сторону карандаш и альбом, он достал телефон и наушники из кармана, и повернул голову к Хёнджину.       — Иди сюда, — позвал он его и, как можно правдоподобнее, улыбнулся. Хёнджин медленно встал со стула и, подойдя ближе, сел на пол рядом с ним. Тот воткнул наушник ему в ухо и положив голову к нему на плечо, закрыл глаза.       Хёнджин, услышав песню, тоже прикрыл глаза. Как же больно. Та самая песня, которую слушал Феликс в их первую встречу.

«Вдвоём - без одежды, Вдвоём - поглощаем один бутерброд. Ты и я... Вдвоём - постель в крошках, Вдвоём и еще немного ближе. Только я и только ты...»

      Перед глазами вновь деревенская песчаная дорога. Кожу обжигает осеннее солнце, а вокруг благоухание цветов и запах скошенной травы. Только начало осени и природа не намерена отдавать свою цветущую красоту в руки осенним краскам.       Хёнджин идёт по той самой дороге и озирается по сторонам. Он ещё плохо знает местность, но карта указывает, что недалеко есть автобусная остановка. Он ужасно волнуется и очень боится опоздать.       Под лучами солнца в пиджаке становится жарко, и он, сняв его, закатывает рукава белой рубашки до локтя. Но несмотря на тяжесть от зноя, Хёнджин наслаждается пейзажем вокруг. Такого не было в Корее. Здесь всё иначе, и ему это очень нравится.       Позади раздается шум приближающегося автобуса, и Хван оборачивается. До остановки остаётся пара метров и он отчаянно бежит, боясь, что автобус проедет мимо.       Зайдя в автобус, его прежний мир прекращает существовать. Есть только то мгновение, когда он видит перед собой солнечный комочек и имя ему — Феликс.       В тех воспоминаниях они оба молоды и готовы к любви. В тех воспоминаниях вокруг цветут поля и колосится пшено; там поют птицы и стрекочут насекомые. В тех воспоминаниях Феликс светится ярко и тепло. Он весь соткан из солнца и чего-то чистого, нетронутого. В том прошлом, нет места боли. Там нет болезней и приемов в госпитале. Там нет результатов анализов и грустных глаз лечащего врача. Там нет обратного отсчёта времени. Есть только два сердца, которые наполняются любовью. Там всё живое…там есть жизнь.       Хёнджин резко открыл глаза. По щекам текли слёзы. Он быстро вытер лицо рукавом рубашки, и посмотрел на Феликса. Тот тихо сопел на его плече, держа его за руку. Хван аккуратно коснулся кончика веснушчатого носика, и крепче сжал чужую ладошку в своей руке. Сейчас она тёплая.       За окном угасал последний день лета. Лучи красного солнца, бархатной нежностью осветили стену напротив, на которой теперь красовались картины, маслом написанные Феликсом. В лучах заката они играли как-то по-особенному.       Рядом с пианино стояла скрипка, на которой теперь учился играть и Хван, а на его письменном столе лежали краски и книги, которые с собой привёз Ликс. На подоконнике красовались три больших подсолнуха, купленные ими вчера, а рядом дремал их кот, скрутившись в клубок. Тут всё было заполнено Феликсом, каждый сантиметр пространства этого дома. Хёнджин улыбнулся, осознав своё счастье.       — Я люблю тебя, — прошептал он, смотря на любимую макушку. Мысленно, он представил пшеничную копну волос, хотя голова Ликса была покрыта шапкой.       — А я тебя, — пробубнил Феликс и, не открывая глаз, прижался ближе, — Джини, поехали на море? Хочу посмотреть, как солнце гаснет в волнах, — так же сонно, предложил Феликс.       — Обязательно, солнышко, обязательно. Закончу дела по работе и поедем, — Хёнджин поднёс руку Ликса к своим губам и легко поцеловал её, — Хоть завтра.       — Спасибо, Джини.       Это был последний день, когда светило «солнышко».

***

      Хёнджин гнал по автомагистрали, не замечая ни знаки дорожного движения, ни встречные машины. Каждая секунда дорога́.       Он проснулся в половине четвертого утра от стонов Феликса. Тот ничего не мог сказать внятно и объяснить, где и что у него болит: он еле мог совладать с онемевшим языком. Укутав Ликса в одеяло, Хёнджин аккуратно схватил его на руки и, в одной пижаме и тапочках, побежал к машине. От страха за любимого, у него дико кружилась голова, а всё тело колотила дрожь.       Выбравшись из машины у госпиталя, Хёнджин бежал со всех ног, держа в руках безжизненное тело Феликса. Он продолжал шептать ему, что всё будет в порядке, но ему уже не отвечали. Ноги подкашивались, но он не обращал на это внимание.       Влетев в центральные двери корпуса, Хван растерянно посмотрел по сторонам. На первом этаже никого не было и за стойкой регистрации было пусто. Не найдя никого, от безысходности, он закричал.       На крики, из дальнего кабинета выглянула медсестра. Увидев Хёнджина, она тут же побежала к нему, на ходу завязывая халат.       — Джини, — окликнул его знакомый голос. Повернувшись, Хван увидел Криса, стоящего позади него. Тот выглядел уставшим и потрёпанным, а покрасневшие глаза говорили о том, что он только что проснулся.       — Крис…спаси его… Прошу… Крис, помоги, — шептал Хёнджин, трясясь от слёз всем телом и, казалось, он сейчас рухнет вместе с Феликсом на пол.       Подоспевшие медсестры подхватили его, а Крис быстро ринулся вперёд, хватая Ликса, закутанного в одеяло.       Казалось, Хёнджин был без сознания всё то время, которое он провёл в госпитале N. Он совершенно не понимал, что происходит вокруг. Вся суета врачей, которые то и дело слонялись мимо него, ужасно раздражала и давила. Никто ничего не говорил ему. Он не понимал, сколько уже сидел под дверями реанимации.       Голова раскалывалась. Он легко бился затылком о стену, чтобы не заснуть и заглушить разрастающуюся тревогу внутри. Выходило паршиво. Дрожь в руках не унималась и он сомкнул их в замок на коленях, чтобы хоть как-то контролировать. Хотелось кричать. Как же ему хотелось кричать.       Хёнджин смутно помнил, как к нему подошёл Крис, вышедший из реанимации. Друг молча сел рядом на пол, и что-то несвязно принялся ему объяснять.       Говорил про время и что если бы чуть раньше. Сбиваясь и запинаясь, говорил про то, что такое часто случается у больных раком, сказал про какой-то тромб и про то, что Феликса было невозможно спасти, потому что оторвался второй, скорее всего, пока Хёнджин вёз его до госпиталя.       «Было невозможно спасти…»       Это всё что сумел расслышать Хёнджин. Он вскочил на ноги и хотел было бежать к Феликсу, но Крис крепко схватил его за руку, останавливая.       — Джини, сейчас тебе туда нельзя.       — Крис, что… Я... Зачем ты говоришь мне это? — друг устало поднялся на ноги. Смотря стеклянным взглядом и, собравшись с силами, он произнёс слова, которые способны разрушать:       — Феликса больше нет, Джини. Он умер.