Последняя песня в Париже

«Я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим, чьи волосы цвета ржи, А тонкие запястья лишь слегка на твои похожи. Через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты. Я искал тебя в каждой чертовой очереди магазина. Где ты?» Элли на маковом поле

      Это сентябрьское утро было ужасно серым и ледяным. Казалось, что Феликс забрал всё тепло и унёс собой на облака.       В доме Хёнджина было мрачно тяжело. Сквозь сигаретный дым, который резал глаза, чуть пробивался серый свет с окна, а стены со всех сторон давили с такой силой, будто желали его размазать.       Он, облаченный во всё чёрное, сидел на стуле возле пианино и продолжал медленно нажимать на одну и ту же клавишу. Звук выходил глухим, но звонким, пронизывая тишину комнаты. Стрелки на настенных часах привычно вышагивали отрезки минут. А так хотелось, чтобы время остановилось: так же в сентябре, но две тысячи восьмого.       У Хёнджина нет сил ни физических, ни моральных, чтобы сдвинуться с места. Несобранные чёрные волосы, прикрывали красные опухшие глаза. Но сейчас он не плакал. Казалось, что он высох, усох, скомкался в маленький клочок бумаги. В нём будто и сердце не билось вовсе.       Он не заметил, как со спины подошёл Минхо и положил свою ладонь ему на плечо:       — Нам пора, — сиплым голосом, сообщил он. Хёнджин убрал палец с клавиши и посмотрел прямо, на подоконник. Там в вазе стояли три подсолнуха.       — Странно, — начал он еле живым голосом, — только глянь, они завяли. И не пойму, то ли из-за отсутствия воды, то ли Феликса, — Минхо сглотнул ком в горле.       — Идёмте, — повторил он и, развернувшись, направился к входной двери.       Хёнджин, совершенно измученный прошедшими днями, поднялся со стула и одернул свой пиджак вниз. Взяв в руки футляр со скрипкой Феликса, что всегда стояла рядом с пианино, он ещё раз окинул взглядом свою гостиную и обречённо вздохнул. В ней те же самые предметы, те же картины и краски на столе, но здесь нет Феликса, а значит — нет смысла. Он ещё раз бросил взгляд на альбом с рисунком, который Ликс набросал в их последний вечер. На нём он запечатлел себя: здорового, с пшеном на голове и с широкой улыбкой на устах. В его глазах играют блики солнца, а на щеках россыпь веснушек. Внизу дата. Он будто всё знал наперёд. Хёнджин дотронулся напоследок до его нарисованного лица и пошёл прочь.       Выйдя из церкви на крыльцо, Хёнджин поднял голову вверх. На небе густели тучи. Иначе быть и не могло. Вокруг туман, а от зелёных деревьев веет стужей.       Каждый шаг по зелёной траве, мокрой от прошедшего ночью дождя, был подобен шагу в пропасть. Казалось, вот-вот он упадёт и больше не будет способен подняться. А надо ли?       Слившись с толпой людей, чёрной тучей идущих из церкви к могиле, где теперь будет спать Феликс рядом с отцом и Чонином, Хёнджину хотелось и вовсе исчезнуть из этого мира. Здесь нет причин оставаться. Вся его жизнь была заключена только в одном человеке, и этого человека отныне нет и никогда больше не будет. Так смысл волочить своё бренное тело по этой земле? От этих мыслей внутри всё разрывало на части, крупицы, лохмотья. Он крепче, до боли в пальцах, сжал цветы в руке. Но эта боль ерунда, по сравнению с той, что разрасталась у него внутри.       Подойдя ближе, Хёнджин увидел Софи и Минхо, уже стоящих у гроба. Они со скорбью в глазах посмотрели на него и губами сказали «Держись». Хван кивнул в ответ и встал напротив них, по другую сторону, рядом с матерью Феликса. Она тут же прильнула к его груди и громко зарыдала.       Хёнджин гладил свободной рукой её чёрную вуаль, которая прикрывала поседевшую голову. Молчал. Он и не думал что-либо говорить. Сейчас нет слов, которые подарили бы утешение ей. Да и ему тоже.       Когда все, кто пришёл проститься, подошли ближе, священник начал свою заключительную речь. Проститься пришли и одногруппники. Среди них был и Шарль, чьи чувства с течением времени угасли, но всё же Феликс был для него особенным, хоть он упрямо это отрицал. Пришли и жители деревни, кто с самого маленького возраста знали Феликса. Кто знал того мальчишку с копной на голове и с неиссякаемым интересом ко всему вокруг. Пришёл даже Крис. Он стал последним человеком, который видел рисунок биения сердца Ликса.       Тишину кладбища нарушали только краткие слова священника и постоянные всхлипывания пришедших. Хёнджин не плакал даже сейчас.       Все поочередно подходили и клали цветы на крышку чёрного гроба. Хёнджин невольно усмехнулся: этот цвет совершенно не подходил Феликсу. Он был соткан из тёплых, жизнерадостных, сочных цветов, но уж точно не из тёмных и мрачных.       Когда очередь подошла к Хёнджину, все вокруг замерли. Ни для кого было не секретом, кем он приходился Феликсу, поэтому все внимательно приковали свои взгляды именно к нему.       Хёнджин, собравшись с силами, подошёл и положил букет на гроб: то был букет лаванды. Почти как тот, который тогда, возле института, подарил Хёнджин Феликсу. Но тогда он дарил его, чтобы порадовать свою любовь — теперь же дарит, чтобы навсегда с ней проститься.       Чуть отойдя и остановившись напротив, он некоторое время неподвижно смотрел перед собой, устремив свой взор в одну точку. Не верилось, что это всё происходит наяву, что это не сон. Вздохнув, чтобы удержать внутри себя слёзы, он снял с плеча футляр. Все непонимающе переглянулись.       Хёнджин положил футляр на мокрую траву, открыл его и достал оттуда скрипку и смычок Феликса. Выпрямившись, он на мгновение прикрыл глаза. Перетерпел нахлынувшую волну боли и сказал:       — Помнишь, перед моим отъездом, ты играл мелодию. В ней было столько сожаления и тоски от предстоящей разлуки, что она буквально разрывала меня на части. Я понимал через неё твои чувства, от того и запомнил. Прости, если выйдет не так умело, как у тебя. Твоя игра всегда была неземной и неповторимой. Только ты умел так чувствовать этот мир. Ты сам создавал его. Но я обещал тебе спеть и это обещание я сдержу. Как же я люблю тебя... — закончив свою речь, Хёнджин положил скрипку себе на плечо.       Мелодия заполнила всё кладбище: тяжёлая и безысходная. Хёнджин начал петь, и то была его последняя песня.

«Будет путь твой теперь одинок, Будут думы твои честны, Под землёю лежать темно. Под землёю не снятся сны. Тёплой ночью дожди пройдут, Полоская речную гладь. Постепенно осядет грунт В тех местах, где ты будешь спать. Всяко, время не властно здесь. В пустоте огонёк раздув, Ты услышишь, как дышит лес И как зверь переводит дух, Как вибрируют над водой Папиросные крылья стрекоз. Мягко сыпятся на ладонь Очертанья твоих волос. Будет путь твой теперь одинок, Будет крест твой — горою с плеч. Под землёю лежать темно, Под землёй увядает речь. Мнутся тропы, но ровен час — Без смятения и суеты, У сухого костра топчась, Мы отыщем твои следы. В тихой заводи камыша, По песку, упираясь в торф, Перекатится солнца шар, Обжигая вершины гор, На суглинках степных болот Возрастёт меж крапивы мирт. Мы пойдём далеко вперёд, Но и ты не замедлишь ритм. Будь то поросль или овраг, Проступивший кой-где ручьём, Робко спустится полумрак, Пеленая и зябь, и жнивьё. Дрогнут кисти в кромешной мгле, Пеплом голову окаймя. Птицы вьют для тебя ночлег, Травы прячут тебя в камнях. Расплетается веретено Клейкой нитью в твою колыбель. Под землёю лежать темно. Кому знать это, как не тебе? У подножья ушедших лет, На руинах счастливых дней. Тот, кто видел прекрасное на земле, Тот увидит его и под ней...»

      И хлынул дождь. Хёнджин опустил смычок вниз и пал на колени. Слёзы потоком полились из глаз, смешавшись с каплями дождя на его лице. Он прижал скрипку к груди и закричал осипшим голосом:       — Я обещал тебе быть рядом! Я обещал тебя уберечь!       Крис подался вперёд, но замер на месте, не найдя в себе смелости подойти к другу. Теперь, видя его чувства — обнаженные и, пока ещё, живые, он понял, насколько сильна его любовь к Феликсу.       Минхо бросился к Хвану, падая рядом. Обняв, он крепко прижал его к себе.       — Тише, тише, Хёнджин, — зашептал он, впервые назвав его по имени, — Прошу...Тише, я держу тебя, держу, — успокаивал он.       — Это несправедливо! Чёртова жизнь, ты забрала у меня самое ценное! Ты жестокая! Ты меня погубила! — прокричал Хёнджин и уткнулся носом в чужое плечо, задыхаясь от слёз. Все присутствующие в замешательстве смотрели то друг на друга, то вновь на него.       Промокший насквозь, Хёнджин сидел на коленях в объятиях Минхо и громко рыдал. Теперь, он будто сирота. Разорванный, уничтоженный, ничей...

***

      Эти два прошедших месяца Хёнджин не жил. Старался, но не выходило.       Он искал его везде, пытаясь в каждом человеке, с пшеничными волосами, разглядеть Феликса. И, каждый раз, уничтожал себя, приходя в этот книжный магазин: в каждом прилавке, в каждом стеллаже с книгами, в каждой странице хранилось тепло его смеха, отпечатки его касаний.       Эти касания порезами остались и на коже Хёнджина. Но, казалось, что они вот-вот заживут, а вкус поцелуев на иссохших губах исчезнет. Он безумно боялся утерять его ощущение.       Минхо нашёл Хвана у дальнего стеллажа с книгами. Он сидел на полу, прижав ноги к груди. Голова его лежала на коленях, поэтому он даже не заметил вошедшего в магазин Минхо. Вокруг все книги были разбросаны, а полки перевёрнуты. Ли обречённо вздохнул, поняв, что здесь произошло. Софи молча сидела на стуле за стойкой с кассой и грустно смотрела на Хёнджина. Подойдя ближе, Минхо тихо опустился рядом.       — Профессор, — почти шёпотом, позвал он. Хёнджин резко поднял голову вверх и впился своими стеклянными глазами в его лицо.       — Его украли, Минхо! — громко сообщил Хёнджин, — Его украли! Феликса украли у меня!       — О чём Вы? — он растерянно посмотрел на Софи. Та лишь прикрыла рот ладонью, сдерживая слёзы и, встав со стула, быстро побежала по лестнице наверх. Ли вновь повернулся к Хёнджину. Тот, вцепившись своими пальцами к рукава чужого пальто, вновь забормотал:       — Я обошёл все магазины, его нигде нет! Его точно украли! Посмотри! — он резко вскочил на ноги и заметался между стеллажами с книгами, при этом продолжая твердить о том, что Феликса нигде нет. Смотря на такого разбитого и сломленного профессора, глаза Минхо наполнились слезами.       Он поднялся с пола и пошёл навстречу Хёнджину, который бегал между стеллажами, ища умершего Феликса.       Поймав того за руки, Минхо до боли сжал их с своих. Он смотрел на безликого Хёнджина и с трудом подбирал слова у себя в голове.       — Профессор, — запнулся, — прослушайте. Я не смогу измерить глубину Вашей утраты, но я её понимаю. Феликс был и для меня очень важным человеком. Пока я и сам не могу принять его уход, и понять, как жить без него в этой реальности. Но, — Минхо остановился и, опустив взгляд вниз, продолжил, — думаю, Феликс бы хотел, чтобы мы постарались жить дальше, храня память о нём.       Хёнджин утих. Но позже сказал:       — Трудно стараться жить, когда весь твой смысл лежит под могильной плитой, закопанный в сырой земле. Минхо, я так не смогу. Я говорил Феликсу не просить меня об этом, так же попрошу и тебя, — Хёнджин вырвал свои руки из хватки Минхо и, сорвав свое пальто со спинки стула вместе с жёлтыми шарфом Феликса, пошёл к выходу. Минхо окликнул его:       — Он всегда ждал Вас, даже когда казалось, что бесполезно, — Ли тяжело выдохнул, стараясь не дать волю чувствам.       — Я знаю, — буднично ответил Хёнджин, — Уверен, что ждёт и теперь, — Хёнджин вынул связку ключей из кармана и бросил их в руки Минхо. Тот поймал и вопросительно посмотрел в ответ.       — Что это знач...       — Позаботиться о Хёни, — сказав это, профессор вышел из магазина.       Хёнджин сел в машину. Положив голову на руль, он тихо заплакал. По стеклу забарабанили капли дождя: теперь в Париже такая погода каждый день. А как иначе, если тёплого солнца, что грело этот шар, больше нет. «Каждому светилу суждено превратиться в «черного карлика» — вспомнил он слова Феликса.       Сколько необходимо продержаться дней, ночей, лет и зим, чтобы выжечь эту боль и память из каждой своей клетки на теле, из каждого нейрона мозга, оставив чистый лист, на котором, возможно, будет шанс написать новую историю любви. Сколько? Для Хёнджина не хватит и вечности. И это решил не он и никто за него. Это решило его сердце, которое закопали вместе с иссохшим телом Феликса       Хёнджину настолько паршиво, что нет сил справится с этим. Он и не собирается.       — Я думал, что Париж станет для меня спасением, а в итоге он оказался ядом. Я верил, что всё ещё будет, — прошептал он еле живым голосом, глядя на тяжёлое серое небо, через лобовое стекло, — Я сдержал своё обещание и спел тебе... Теперь и ты выполни своё — будь рядом, — сказал он и завёл машину.       Вылетев на автомагистраль, Хёнджин вжал педаль газа в пол, пытаясь убежать от воспоминаний, от горя, от душащей безысходности.       И ничего его уже не остановит: ни скорость, ни дождь, ни свет встречных фар.