Глава 4, Выбор?
2 апреля 2022 г., 14:41
Двенадцатилетняя девочка исподлобья смотрит на юношу, чертящего на полу рунический круг, и тонкими пальцами сжимает ткань рукава, прикрывая глаза. Скоро её очередь выступать. Анка тихо выдыхает, пытаясь унять бьющееся сердце: волнения бессмысленны, но все же каждый раз страшно как в первый.
Гицэ косится в сторону стоящих чуть поодаль соучеников: они тоже наблюдают за действиями выступающего мальчика, наблюдают молча безо всяких комментариев. Хотя какие тут комментарии, если у них в принципе не принято друг с другом общаться без причины? Кому комментировать? Себе под нос, что ли? Стоило бы перестать удивляться, что здесь каждый сам по себе: в Обители нет друзей — только конкуренты.
Выступающий мальчик замыкает круг и поднимается, делая шаг в самый центр защитного плетения.
— Я готов!
Голос его дрожит, хоть юноша и пытается говорить твердо. Что ж, страх логичен, все они боятся.
У него дрожат губы, когда седой мужчина совершенно молча посылает поток горячей воды; мальчик жмурится, чувствуя, как кипяток окутывает вмиг вспыхнувшую защитную полусферу и начинает сжиматься вокруг, стремясь схлопнуться как мыльный пузырь. Внутри жарко. Руны разгораются все ярче и ярче.
Анка прижимает руку ко рту. Щит не выдержит. Где-то в цепочке ошибка или слабое место, уже неважно, что именно, но символы не должны так гореть — это сигнал, что система не выдерживает и скоро, как электрическая цепь, замкнет, не выдержав нагрузки. Девочка отворачивается — не стоит ей перед выступлением видеть, как на голову соученика обрушится кипяток.
В тени колонн стоят два человека, Гицэ не может видеть их лиц, но сразу понимает, кто решил наведаться на их тестирование. Магистры. Губы сжимаются в тонкую полоску: и зачем они здесь, и так же все на нервах? Жаль, что ответа девочка никогда не получит, вряд ли эти люди будут отчитываться перед ней.
Тишину тренировочного зала разбивает нечеловеческий крик и плеск воды, Анка дергается, впечатывая ногти в ладони, но давит инстинктивное желание обернуться. Нет, что угодно, но смотреть она не будет. Девочка жмурится, считая удары сердца, отдающиеся в ушах.
Один.
Два.
Три.
В стороне слышится глухой звук падения: юноша теряет сознание от боли, и через мгновение, как ни в чем ни бывало, звучит спокойный голос учителя:
— Синьорина Гицэ, твоя очередь.
Глубокий вдох; девочка разворачивается, открывая глаза, хоть смотреть или просто приближаться к месту, где должен лежать соученик, не хочется. Но никто не лежит, нет ни круга, ни воды, ни тела, пол снова чист, будто ничего и не было. Но все прекрасно помнят, что произошло несколько секунд назад.
Анка на негнущихся ногах медленно идет к центру зала, сжимая руки в замок, чтобы не было видно, как они трясутся. Давно нужно было привыкнуть к методам Обители, но каждый раз её бросает в дрожь, будто увидевшую свою первую публичную порку десятилетку. Хотя сравнение порки с ожогами всего тела, наверное, немного некорректно.
Глубокие поклоны сначала в сторону магистров, а затем учителю. Она, как может, тянет время, делая все очень медленно, и постепенно начинает успокаиваться. Нет, конечно, еще подташнивает, но руки трясутся уже меньше.
Перед пожилым мастером возникает маленькая книжка, быстро мелькают страницы, а затем он, почему-то посмотрев туда, где стоят магистры, приказывает:
— Огонь. Время пошло.
Не веря своему счастью, девочка слегка истерично всхлипывает, прикусывает губу и почти падает на колени. Огонь, всего лишь огонь! Не воздух, вызывающий обморожение и требующий очень плотной защиты, не земля, когда тебя придавливают сверху камнями и круг нужно затачивать на физическое воздействие, не вода, подвижная и тягучая, которая найдет любую лазейку, а огонь, то, что получается у неё лучше всего!
Трясущиеся пальцы нервно выхватывают из-за пояса тонкую кисточку с мягкими ворсинками, Анка резко наклоняется к полу, но замирает, так и не начав работу. Мысли мечутся в голове, мешая сосредоточиться, а чертить в таком состоянии нельзя — ошибётся, замкнет неправильно, и круг станет не защитой, а ловушкой.
— Синьорина, осталось четыре минуты.
Гицэ сжимает зубы, прикрывая глаза. Ничего, она и за три, и за две защиту от огня начертит, сейчас основная задача — успокоиться.
Глубокий вдох. Дышать, главное — дышать, неважно, что происходит вокруг и как она выглядит со стороны.
— Три минуты.
Кисть начинает скользить по мрамору, оставляя после себя темный след. Руки мелко подрагивают, руны выходят чуть смазанными, но об этом думать нельзя. Гицэ, прикрыв глаза, один за другим вырисовывает защитные символы, укрепляет цепочку и начинает второй, а затем и третий слой. Руны практически перекрывают друг друга.
— Время вышло.
Анка поднимает руки над головой, медленно вставая. Успела. По телу разливается приятное тепло удовольствия. Она предусмотрела всё.
Девочка делает уверенный шаг в центр круга, прячет кисть обратно за пояс. Все, все хорошо, щит выдержит, она уверена.
— Готова к нападению!
Голос довольный, хоть и дрожит, Анка чуть приподнимает уголки губ, больше для того, чтобы приободрить саму себя, а не увидеть ответную улыбку учителя — этот человек никогда не улыбается.
Через секунду в зале вспыхивает изумрудное пламя, коброй устремляясь к мигом бледнеющей Гицэ. Магический огонь. Не обычный, на который заточен круг. Магический, который на тестировании на защиту от стихий не посылали ни в одного ученика и который не называли при объявлении о том, от чего нужно будет чертить барьер. Тот огонь, от которого ее тщательно возведённая защита не спасет и не укроет просто потому, что создана для другого.
Анка как в замедленной съемке видит, как змея приближается к ней. Что ж, если основная задача хорошего рунолога — предусмотреть все, она определенно плохой рунолог.
В следующее мгновение закрывшую лицо руками девочку накрывает вспышкой боли. Собственный крик — последнее, что она слышит, перед тем как провалиться в темноту.
***
— Что ж, я проверила ваши работы, и, если вас это обрадует, вы написали явно лучше Гриффиндора с Хаффлпафом. Анка перекинула ногу на ногу, со своего стола смотря на учеников сверху вниз, и улыбнулась: — Так как это ваше первое эссе по моему предмету, я никому не ставила оценку ниже «Удовлетворительно». Однако, признаюсь, очень хотелось. Она по-доброму фыркнула, сморщив нос, и, взяв со стола стопку пергаментов, потрясла ими в воздухе. — Основная и самая распространенная ошибка — вы ссылаетесь на устаревшие источники. Приводить в качестве аргумента книги 14-15 века, возможно, где-то и допустимо, но не в рунологии, поэтому в следующий раз лучше найдите выпуски какого-либо научного журнала. Остальное, конечно, не идеально, но для уровня Хогвартса, я считаю, допустимо. В будущем будет лучше. Гицэ улыбнулась и, наклонившись вперед и вытянувшись так сильно, что чуть не упала со своего стола, положила стопку с работами на первую парту, благо, место рядом с сидящим там Реддлом всегда было свободно. — Посмотрите, как урок закончится. Девушка не смотрела на юношу, поэтому не заметила, как он чему-то нахмурился, задумчиво следя за ней глазами. Хотя, даже заметь она это, не придала бы значения: все же Том постоянно думал о чем-то своем на их уроках. — А теперь начнем новую тему! И не смотрите на меня так печально, мы жутко опаздываем!***
— Почему вы поставили мне Выше ожидаемого, а Лестрейнджу Превосходно? Они с Гицэ спускались к Запретному лесу в полумраке ночи, окруженные несколькими светящимися шариками, парящими рядом, когда Реддл задал этот вопрос, не отрываясь смотря на прикрытую темно-синим плащом спину преподавательницы. Мягкий голубоватый свет магических фонариков, которые Анка активировала, еще когда они были в холле замка, причудливо играл в темных волосах. Девушка даже не повернула голову, продолжая сосредоточенно идти по тропинке. То ли она боялась запнуться и упасть, то ли просто посчитала заданный вопрос недостаточным поводом посмотреть на студента, но, в любом случае, подобное поведение раздражало. Как и большая часть того, что Гицэ делала: иногда неуместно шутила, моментами смотрела на Реддла, как на самое большое разочарование в ее жизни, переводила тему, когда разговор касался некоторых моментов ее прошлого, и часто не знала цену вещам, нося достаточно дорогую одежду и наслаждаясь экзотическими продуктами. Нет, конечно, в общении с девушкой были и плюсы, как минимум то, что она за неделю их дополнительных занятий успела взять в привычку приносить еду на двоих и кормить своего иногда излишне подозрительного ученика из нейтрализующей яды посуды. Ну, а еще Гицэ могла быть интересной, если хотела, этого нельзя было не признать. Она многое знала не только о рунах и истории Рунологии, но и об устройстве магического мира за пределами Британии, и, если была настроена на беседу, могла рассказать что-то новое для Реддла. — Потому что мне его работа понравилась больше, — так, будто это нечто очень логичное и не требующее объяснений, меланхолично отозвалась Гицэ, все так же не оборачиваясь. Это была еще одна ее привычка, которая раздражала, — считать какие-то вещи очевидными, хоть они такими не являлись. — Могу ли я узнать, в чем заключались мои ошибки? Не хотелось бы допустить их в дальнейшем. Анка фыркнула. Они уже достаточно отдалились от замка, еще шагов сто, и вошли бы в Запретный лес. — Слишком сухо. Я не увидела твоих мыслей, одни ссылки на книги. Для того, кто хочет стать рунологом, такое недопустимо. Реддл нахмурился, пользуясь тем, что его не видят. Его эссе были лучшими среди однокурсников, их часто ставили в пример, и до Гицэ никто не жаловался, хоть писал он так же. Да и у Лестрейнджа он работу видел, смех да и только, не чета ему. Но у Киана стояло Превосходно, единственное Превосходно на всем факультете. Гицэ выбрала себе родовитого любимчика? Том не замечал за ней такого. Что ж, узнает у Лестрейнджа. — Все, давай здесь остановимся, мне кажется, мы достаточно далеко. Анка остановилась, только тогда оборачиваясь. Она бегло оглядела тут же принявшего свое обычное вежливое выражение лица студента, чему-то своему кивнула и, улыбнувшись, произнесла, потерев замерзшие от по-осеннему холодного воздуха руки: — Я хочу научить тебя одному приему, который помогает при построении и взломе цепочек. Конечно, в мастерской ты его не используешь, но в условиях, когда нужно срочно оценить обстановку и понять, насколько защищен твой противник и как прочен накрывающий вас барьер, будет полезно. Два магических светильника потухли, уменьшаясь и крохотными жемчужинами падая в пожухлую траву, а последний подлетел ближе к Анке, зависая прямо над ее головой. Девушка жестом подозвала к себе студента. — Вон туда смотри, в небо над лесом. Том посмотрел на домнишоару с сомнением, но все же поднял голову, рассматривая покачивающиеся от ветра верхушки деревьев. Палочку он не стал доставать, благоразумно рассудив, что вряд ли она ему сейчас понадобится, если Гицэ сама ей не пользуется. Нет, был бы, конечно, знатный сюрприз, если бы девушка вытащила из скрытой кобуры то, чего у нее никогда не наблюдалось, но, судя по тому, что она стояла без движения, Реддл рассудил верно. — Сосредоточься. Нужно смотреть будто сквозь. Анка ступила к нему за спину, теперь её голос звучал сзади, так близко, будто девушка шептала на ухо. Реддл напрягся, сжимая зубы: так близко подпускать к себе рунолога, у которого неизвестно сколько неизвестно каких артефактов, когда они одни, определенно не стоило. — Ты видишь, как паутина чуть колышется? Нет, он не видел, более того, не понимал, о какой паутине идет речь. Реддл видел лишь небо, затянутое тучами, и верхушки вековых деревьев. Он хотел повернуться, чтобы посмотреть в глаза Гицэ и вежливо уточнить, что она несет, но холодные пальцы властно легли на затылок, удерживая голову в нужном Анке направлении и чуть оттягивая волосы. Вот это была уже наглость. — Отпустите меня, — тихо произнес юноша, не скрывая раздражения и неудовольствия. Рука, удерживающая его голову, дернулась, сжимаясь на коже, и исчезла, напоследок мягко поправив темные пряди будто в качестве извинений. В шепоте Гицэ явственно слышались смущение и некая вина: — Прости. Привычка. Рука легла на спину, между лопаток, пальцы погладили ткань мантии, медленно, будто заигрывая, и, как бы Том не был раздражен и недоволен, он не мог не признать, что происходящее было приятно. Приятно с физической точки зрения, конечно. — Смотри сам. Сосредоточься. — Я ничего не вижу. — Терпение. Какой ты рунолог, если спешишь? Пальцы вычертили на спине Соулу, Вуньо, поднялись выше, туда, где начинался воротник, и перестали ощущаться сквозь толстый слой ткани. Зачем она его трогает? Пытается соблазнить, флиртует? Реддл поднял глаза на небо, прищуриваясь. Все то же небо, все те же облака и деревья. О какой паутине она говорит? Том прикрыл глаза, делая глубокий вдох, и продолжил смотреть. Правда, было бы хорошо понять, что он пытается увидеть. Анка сзади стояла неподвижно, молчала, не разрушая тишину. Она ждала, с некоторым упреком рассматривая напряженную шею ученика: расслабить его через ткань у неё не получилось, а касаться еще раз в открытую, судя по реакции, было нельзя. И почему английские дети такие нетактильные? Реддлу самому было бы легче, если бы он так не зажимался! Поднялся ветер, глаза, устремленные в одну точку, заслезились и начали болеть, но Том упрямо смотрел, глубоко дыша носом. Гицэ говорила о терпении? Что ж, он терпелив, именно терпение помогло ему достичь вершины, и именно оно удерживает от убийства домнишоары. Если в небе что-то есть, он увидит. Над лесом что-то блеснуло, и Реддл напрягся, сильнее щуря глаза. Вот о чем говорила Гицэ: будто пленка мыльного пузыря, в небе сверкал магический барьер, с каждой секундой становясь все более и более ярким, позволяя юноше замечать все новые детали. Магические нити переплетались, переливались, как драгоценности на солнце, двигались, будто их беспокоил ветер. Это было великолепно и пугающе одновременно, они, люди, были совсем крохотными в сравнении с защитным куполом Хогвартса. Но ведь именно люди воздвигли его, так какой же колоссальной была сила Основателей? Яркость плетений перекрыла тучи, звезды исчезли, и небо стало светлым, как днем. Начинала как-то странно болеть голова. — Ты видишь барьер? — раздался сзади голос немного обеспокоенной Гицэ. Реддл дернулся: увлеченный созерцанием, он совсем забыл, что не один, — и резко обернулся, скорее интуитивно, кладя руку на палочку. Вот только в следующее мгновение ему было не до неё. Было больно, очень. Ослепляющий свет ударил по глазам, Том зажмурился, прикрывая лицо ладоням, и в ту же секунду его что-то будто ударило по голове, вырывая из горла рваный выдох. Странное чувство, появившееся не так давно, усилилось, во рту почувствовался металлический привкус. Да, это определенно было магической истощение. — Том, идиот! Испуганный вскрик Гицэ вызвал в и так раскалывающейся голове новую волну боли, а сердце сжал стыд, тут же почерневший и обуглившийся до ярости. Она не смеет смотреть, не смеет видеть его таким жалким! Он Темный Лорд Воландеморт, а эта дрянь его унизила! Она не смеет, она виновата! Рука выхватила палочку, Том, не видя, куда целится (он в принципе ничего не видел), замахнулся, желая послать в обидчицу привычный Круциатус, но лишился оружия быстрее, чем успел произнести заклинание: видимо, Анка воспользовалась его слепотой и отобрала палочку. Убить ее мало за такое. — Не трогай меня! В голосе была явная угроза, но его все же, наплевав на предупреждение, коснулись чем-то прохладным, ласково поглаживая веки. — Ты меня не слышала?! — Невежливо говорить так с преподавателем, и я вообще-то пытаюсь помочь, — обиженно, но при этом виновато прошептала Гицэ, не убирая от ученика руки. Замерзшие пальцы пришлись как нельзя кстати. — Голова болит? Реддл не ответил. Ему постепенно возвращалось умение мыслить здраво, но желание проклясть раздражающую особу уходило медленно, поэтому тот благоразумно прикусил губу и молчал, обещая себе расквитаться с Гицэ потом. Анка вздохнула, послышалось усталое цоканье, а затем горячего лба коснулось что-то влажное и теплое. Губы. Том дернулся. Происходящее казалось ему настолько неправильным и странным, что он вновь начал раздражаться, не желая признать тот факт, что боль действительно уходила от ласковых прикосновений. — Вам стоит прекратить, — сквозь зубы прошипел он. Анка отстранилась. — Тебе неприятно подобное или ты просто смущен? Девушка больше не целовала его, лишь гладила пальцами по лицу, не позволяя открыть глаза. Том промолчал. Конечно, честнее было бы ответить второе, все же ничего такого неприятного в ситуации, когда тебя целомудренно целует в лоб красивая девушка, не было, кроме того, что он с закрытыми глазами чувствовал себя беспомощным и происходящее не мог контролировать, но признавать свое смущение в таком вопросе означало унижаться еще больше, а этого допустить было нельзя. Так что он состроил оскорбленную вопросом невинность и ничего не ответил. — Видимо, все же второе. Тогда спешу тебя заверить, что делаю это без подтекста, как учитель с учеником, с единственной целью помочь снять боль. Считай жестом привязанности как к подопечному. — Вам кажется уместным целовать малознакомого человека, над которым вы имеете власть, как преподаватель? Вопрос прозвучал едко, Том почувствовал, как пальцы на секунду замерли, будто девушка смутилась, но ответила Анка уверенно, даже немного оскорбленно: — Я бы не назвала это поцелуем, но если ты ставишь вопрос так, то да, считаю, если этот малознакомый человек не выражает активного протеста и все делается в лечебных целях. К тому же ты не малознакомый человек, а мой ученик, поэтому не вижу в своих действиях ничего предосудительного: мой воспитатель и не так меня целовал. Реддл мог бы поклясться, что Анка изогнула губы в усмешке, и через секунду тишины вновь почувствовал слегка влажное прикосновение чуть выше левой брови, плавно продвигающееся по лбу. Что ж, стоило отдать Гицэ должное, боль действительно прошла, возвращая здравый рассудок и умение спокойно мыслить, и даже ярость чуть улеглась, оставляя лишь холодный расчет и раздражение. Нет, Том не простил Анке унижения, но без палочки он был беззащитен, как новорожденный котенок, поэтому приходилось ждать. — Голова прошла? — спросила наконец девушка, ненадолго отрываясь от его лба. Реддл медленно кивнул. Анка отстранилась, убирая руки, напоследок огладив горячие щеки прохладными пальцами. Том тут же открыл глаза, морщась от света фонарика, парящего над плечом немного растрёпанной и беспокойно рассматривающей его лицо Гицэ. — Почему было так ярко? От такого вопроса девушка широко улыбнулась, кивая своим мыслям, и, решив, что если ее ученик вновь ведет себя как прежде, то он в порядке, ответила, поправляя волосы: — Потому что эффект Третьего глаза, который ты сейчас попробовал, позволяет видеть магические плетения, а у меня защиты разве что на костях и коже нет. А еще у тебя небольшое истощение, отсюда боль. В левой руке Анка крутила его волшебную палочку, легко перекидывая ее между пальцами. — Вот просто объясни мне, зачем ты обернулся? — Вы не сказали, что нельзя оборачиваться, — резонно отметил Реддл, следя за подпрыгивающим в изящных руках артефактом. Ей самой хватит ума вернуть ему палочку, или обязательно нужно просить? — То есть тот факт, что я тебе изначально затылок удерживала, ты решил не принимать во внимание? Ну да, конечно, мне же просто захотелось твои волосы потрогать, ничего более! — Обычно ограничения и запреты оговаривают заранее, а не ждут, пока ученик сам догадается. Анка насупилась, прикусывая губу. Это был даже не камень, а булыжник, брошенный в ее огород, как учителя, поэтому девушка решила не отвечать, молча смотря на своего чересчур упрямого подопечного. Да, это была действительно ее ошибка. — Забери палочку, — после затяжного молчания, во время которого Реддл, все еще немного нехорошо себя чувствующий, но уже полностью спокойный и собранный, испытующе смотрел на преподавательницу, произнесла Анка, наконец протягивая юноше его волшебную палочку. Ну, наконец-то. — Благодарю, — холодно произнес он, протягивая руку, и в следующее мгновение деревянный наконечник уперся в солнечное сплетение не успевшей среагировать Гицэ. — Обливиэйт. На что Реддл рассчитывал, бросая в рунолога заклинание, влияющее на сознание? Непонятно. Возможно, на то, что это не было прямой легилименцией, и, если не копать глубоко, должно было сработать, да и, в случае чего, Обливиэйт можно было бы объяснить и как-то оправдаться: заклинание не было запрещённым, как тот же Круциатус. Вот только о провале Реддл не думал. А стоило бы, потому что в повисшей тишине Гицэ посмотрела на него, как на круглого идиота. — Реддл, ты дурак? Это определенно не было действием заклинания. Том опешил. — Кидать в рунолога какую-то легилименционную дрянь? Ты вообще слушал, когда я про защиту говорила? — Это не легилименция, — тихо, все еще прибывая в шоке, констатировал юноша, совершенно забыв, что его палочка все так же упирается в недовольную Гицэ. Анка фыркнула, делая шаг назад. — Это влияние на сознание, а значит, легилименция. Ты мне хотел воспоминания исправить? Том моргнул, прищуриваясь. Логика постепенно возвращалась к нему, шок проходил, оставляя чувство, что он действительно феерический идиот. — Вы не знаете, что делает Обливиэйт? Спрашивать не стоило, ведь, судя по реакции, Гицэ действительно не поняла, что именно он хотел сделать, но все же вопрос сорвался с языка, заставив Анку недовольно надуться, складывая руки на груди. — Сейчас вопрос не в том, что я что-то не знаю, а в том, что ты хотел применить легилименцию к своему преподавателю! — обвинительно отчеканила она, не позволяя перевести тему. Том поджал губы, нужно было как-то мило ответить, отвести от себя подозрения, объяснить все очень аккуратно и снова обелиться в глазах Гицэ (хотя, наверное, корректнее сказать: вновь стать серым и невыделяющимся, потому что белым и пушистым Анка его точно не считала), но Реддл не знал, что именно нужно говорить. Да, он определенно очень крупно подставился. Противно даже, и это будущий Темный Лорд? Неожиданно Анка смягчилась: — Испугался, что я расскажу кому-то о нашем неудачном уроке? — тихо спросила она без прежней обиды, хоть все еще стоя в стороне, будто не рискуя подходить, а потом неуверенно улыбнулась, наверное, впервые так ласково и как-то по-матерински тепло за все время их занятий. — Это бессмысленно. Все, что происходит на наших занятиях, — остается на наших занятиях. Отношения учителя и ученика святы, предавать их я не буду. Она правда так наивна? Том посмотрел девушке в глаза, не замечая там ни намека на то, что она лжет или издевается. Наоборот, Анка смотрела понимающе, будто сама через это проходила, и лишь с легкой настороженностью, с какой смотрят на дикого, неприученного к человеку котенку, который как бы и не злой, но поцарапать может. Так смотрели взрослые на детей. Унизительно, конечно, но очень вовремя. — Простите, — тихо прошептал Том, опуская голову и придавая голосу столько вины, сколько мог. Если Гицэ так удачно предоставила ему возможность представить себя просто слишком пекущемся о своей репутации студентом, а не тем, кто хотел её запытать и бросить гнить в Тайной комнате, то грех таким шансом не воспользоваться. — Вы правы, я просто испугался и разозлился. Мне не стоило так реагировать. — Все в порядке, я понимаю. Сама в детстве на такое очень бурно отвечала. Анка чуть смущенно улыбнулась, чуть обнажая ровные зубы, а затем, кашлянув, приняла спокойное выражение лица. — Что ж, молодец. На сегодня закончим, тебе нужно отдыхать. Она развернулась к замку и уже хотела пойти вперед, оставляя Реддла за спиной, но вдруг передумала, кивая ему, чтобы шел первым: — Ты уж прости за недоверие, но с тебя станется еще что-то в меня кинуть, так что иди первым. Том виновато кивнул и молча пошел вперед, слыша, как домнишоара, отступая совсем ненамного, следует за ним. — Домнишоара, а Третьим глазом видно все магические плетения? — почти у самого входа в замок спросил юноша, не оборачиваясь. В голову пришла логичная мысль, которая, непонятно почему, не посетила его раньше. Том медленно убрал руки в карман брюк, будто ему было холодно. Кольцо с темным камнем, сверкавшее до этого на правой руке, — крестраж — которое Реддл считал почти что частичкой себя (хотя так оно и было) и почти не замечал большую часть времени, обожгло палец. — Кроме чар или чего-то мимолетного, — подтвердила Гицэ, чуть притормозив от прозвучавшего вслед вопроса, честный ответ на который давать не собиралась. — Вы на всех в вашем окружении так смотрите? — Нет, только на взрослых, чистокровных и потенциально опасных, — произнесла она то, что Том мог ожидать, и фыркнула, придавая голосу былые самоуверенные нотки: — На остальных не вижу смысла. Вряд ли у тебя или у кого-то из учеников будет нечто, что сможет меня удивить. Ложь была настолько откровенно нелепой, что девушка даже удивилась: как она сорвалась с языка. Чтобы она, рунолог, воспитанный в постоянном страхе и живущий без палочки, не видела смысла в том, чтобы просматривать каждого встречного на наличие защиты или оружия? Да это даже звучало бредом! Разве параноик не подозревает других, даже если для этого нет оснований? Разве служебная собака как-то выборочно обнюхивает подозрительные сумки? Нет, конечно! Будь ее воля, Анка бы с Третьим глазом круглые сутки ходила! Вот только ее воли в этом вопросе не было: банально не хватало силы и магического потенциала на достаточно простое для других упражнение, уже после нескольких секунд начинала жутко болеть голова, а через полминуты мучений наступал благословенный обморок. Гицэ, что уж говорить, не была сильной волшебницей. Хотя, наверное, уместнее сказать, что ей, в принципе, повезло быть волшебницей, а не сквибом. Девушка не заметила, как Редлл после ее слов чуть расслабился, расправляя шире плечи. И сколько раз за время общения с ней он мог попасться? Судьба определенно любит этого слизеринца. — Или у тебя все же есть что-то стоящее? — иронично спросила Анка, как часто она это делала, решая перевести разговор в другую сторону и сделать из него одну большую шутку. Том ухмыльнулся, оборачиваясь и роняя одну из тех своих милейших улыбок, которые начинали казаться издевательскими, если смотреть на них слишком долго. — К сожалению, нет, домнишоара. Мне нечем вас удивить. Сегодня они весь вечер врали друг другу.***
Крики резали уши, но Реддл специально не стал накладывать на Киана заклятие немоты, наблюдая, как он корчится на полу под действием пыточного заклятия. Что ж уж говорить, подобное зрелище было ему приятно, даже более приятно, чем вид бледного Розье и других Рыцарей, стоящих вокруг них. Он здесь король и бог, именно он решает их судьбы. Он их Темный Лорд. Юноша коснулся кольца с темным камнем, усиливая напор магии. Гицэ действительно оказалась слишком наивна: недооценила его, не подумав, что опасными бывают не только взрослые. Огромное упущение с её стороны, конечно, но не ему жаловаться: её глупость спасла ему жизнь, что было бы, если бы Анка на него посмотрела и увидела крестраж? Хоть Реддл и не боялся ее и питал некоторые сомнения по поводу того, может ли рунолог вот так сразу определить крестраж по магическим плетениям, он все же принял меры. Том поправил кольцо, чувствуя непривычный холод от него. Пустышка, ровно как и его личный дневник.***
— Вы с ума посходили?! — В тебе говорит злость. — А в вас говорит дурость и заплесневелые от времени мозги! И в тебе, и в Четвертом, и больше всех в Первом, если он считает правильным помогать международному террористу! — Шестой! — Нет у нас наказания за оскорбление Совета от члена Совета! Что хочу, то говорить и буду, не одергивай! Блондин лет тридцати-сорока на вид метался по небольшой часовне уже с полчаса, подлетая то к одному витражному окну, то к другому и давя в себе желание разбить стекло. Что ж, Второй магистр поступил верно, приведя его сюда. — Шестой то, Шестой это. Шестой, так нужно, Шестой, так решил старший! Шестой, Шестой, Шестой! — шипел Шестой магистр, тяжело дыша и чеканя каждое слово. — Шестой, ты же не против, если мы подставим твою воспитанницу?! Шестой, но она же хочет стать магистром! Шестой, это обычная преданность! Шестой, но мы же не бросим ее там! Ну и что, что мы не даем прямого обещания, когда ты просишь?! Ну и что, что прошлый раз ей так же помахали рукой после восьми лет обучения, говоря, что ничего не обещали, хоть на это все намекало?! Ну и что, Шестой, почему ты волнуешься?! Почему ты против? Действительно, почему это я против?! Он повернулся, сдергивая с пальца одно из массивных колец и с яростью запустил в один из витражей, который с жутким грохотом осыпался на мраморный пол мелкими разноцветными осколками. Его собеседник побледнел, напрягаясь всем телом, и сделал шаг навстречу младшему, предупреждающе сверкая глазами. На старом лице резко обозначились незаметные ранее морщины. — Шестой, — угрожающе прошипел магистр, на что ему ответили наглым злым взглядом и таким же шипением: — Что? Что, Второй? Ты думал: притащил меня сюда и я с уважением к твоему католичеству буду смирно стоять и прилично читать молитвы? Идея — блеск, вот только такое максимум на Анку действует! Он поджал губы, делая шаг в сторону и наступая на битое стекло, обиженно захрустевшее под ботинками. Второй магистр сжал губы, впечатывая ногти в ладони, и отвернулся. — Ей было бы стыдно, если бы она узнала, что ты творишь, — тихо произнес он, обращая взгляд на пока целый витраж под самым потолком: ангел на нем милостиво развел в стороны руки, по-доброму смотря на стоящих на коленях людей. Шестой магистр дернулся, будто от удара. — А за вас ей, думаешь, не было бы стыдно? — прошептал он, хрустя ботинками, и подошел к собеседнику, не обращая внимания, что стекляшки, прошедшие через подошву, больно резали ступни. — За вас, магистров, которые все время твердили, что вне конфликтов и войн, а теперь отправляют её помогать террористу? — Гриндевальд — не террорист, — поправил его Второй магистр, не оборачиваясь. Сухое сморщенное лицо выглядело усталым, сейчас он больше, чем когда-либо, казался больным, даже на трость опирался сильнее. — О, у нас теперь другое название для людей, которые убивают других, чтобы захватить власть? Какое? Друг? Служитель справедливости? Новый Миссия? Не подскажешь? Шестой говорил надрывно, но уже не кричал, только все время поджимал губы и тяжело дышал, будто планировал, как ребенок, расплакаться. — Победа Гриндевальда нам выгодна. — Нет, она выгодна Первому, который на старости лет решил, что влияния нам недостаточно. Магистра Гриндевальду он посылать не хочет: мала рыбка, чтобы напрямую сотрудничать, а Анку отправляет, конечно, она же не ответит. Сволочь. На последнем слове Второй прикрыл глаза, но собеседника не поправил. Молчаливо согласился, хоть так и нельзя было. — Она будущий магистр. Это преданность, — произнес он, наверное, просто для того, чтобы что-то сказать, а не чтобы убедить оппонента в своих взглядах. Во-первых, убедить Шестого магистра в чем-то — задача непосильная, а во-вторых, Второй прекрасно понимал, что согласен с младшим: посылать почти что ребенка, не владеющего базовой магией, на войну было самым настоящим предательством. — Это двойные стандарты. Для принятия звания магистра она еще не готова, а для войны и создания оружия — самое то! Прям созрела! Вы её просто хотите использовать, а потом, если что-то пойдет не так, сказать, что не при чем. Это же так удобно! Совет в войну не вмешивается, но ведь Анка — не Совет, верно? Мужчина с яростью пнул воздух, громко топая ногой и стискивая зубы от оцарапавшей ногу боли. — Она ребенок, Второй брат, ей играться и круги чертить, а не оружие придумывать. — Ей двадцать восемь. — А я о чем?! Даже тридцати нет: дитя! Прошлой зимой я ее после одного её похода с учениками кормил с ложки лекарством и сидел рядом, потому что Анка в лихорадке не могла нормально спать, а ты хочешь, чтобы я не только согласился с вашим решением, но и уговорил её? Нет уж, в мире рунологов — бочка и две чайных ложки, с ними такое проделывайте! Шестой напоследок топнул ногой и вышел из часовни, хлопнув резной дверью. Со стороны могло показаться, что разговор имел хоть какой-то смысл: один высказал свою позицию, другой его услышал, и, наверное, было бы хорошо, будь оно так. Вот только оба собеседники понимали, что пререкания пусты: Шестой зря заламывал себе руки и кричал, а Второй зря позволил разбить дорогой витраж — все решения уже давно были приняты и их мнения не учитывались. Выбор был только у Анки. Хотя, наверное, это стоило назвать фальшивой иллюзией выбора.
