Глава 5, Новые знакомства
10 мая 2022 г., 14:05
Руки тряслись, тринадцатилетняя Анка сидела на подоконнике, прижимаясь затылком к прохладному стеклу. Там, снаружи, спешили к воротам Обители её соученики — сейчас время отбытия домой, у них была всего неделя, чтобы провести время дома и опять вернуться, вновь став отрезанными от внешнего мира. Законы этого места в таком вопросе жестоки, а учитель неумолим: никаких писем, газет, посещений и всего, что может отвлекать от учебы — что бы тебе не прислали, просто не отдадут до момента отбытия.
Вот так и узнаёшь, что стала сиротой, только спустя несколько месяцев после смерти отца.
Девочка отвернулась, цепляя взглядом валяющийся на полу конверт. Наверное, она должна была ненавидеть Обитель, кричать и плакать, рвать на себе волосы, как ребенок, но Анка сидела на подоконнике на удивление спокойно, лишь слегка растерянно, как человек, которой потерял что-то важное, но пока не понял, что.
Что ж, стоило признаться: она предполагала, что один раз ей будет некуда возвращаться: домнуле Гицэ с каждым её приездом выглядел все хуже и хуже, все же алкоголь последние года три он любил не меньше единственной дочери, а печень у сквиббов, если её не поддерживали зельями, отмирала от цуйки так же быстро, как у маглов. Логично, что в январе вино все же добило его, жаль только, что они даже не смогли увидеться.
Рядом послышались шаги, девочка вздрогнула и обернулась, судорожно вдохнув носом: к ней, мягко ступая по мрамору коридора, медленно шел достаточно молодой мужчина с небрежно зачесанными назад светлыми волосами. Анка нахмурилась: она не знала его, хоть жила в Обители уже три года, а потому явственно чувствовала подвох.
— Добрый день, — сдержанно поздоровалась девочка, решив проявить вежливость, хоть и не встала с подоконника. Незнакомец поднял на неё бутылочно-зеленые глаза и чуть искривил губы в неком странном подобии неловкой улыбки.
— Здравствуй. Анка же?
Даже эти несколько слов мужчина произнес настолько быстро, что Анка с ее не таким уж хорошим уровнем итальянского с трудом поняла его.
Гицэ наклонила голову вбок, наконец, спрыгивая на пол. Если этот человек знает ее имя, значит, он не посторонний и нужно проявить уважение. Анка неглубоко поклонилась, придерживая светлое платье.
— Да, синьорина Анка Гицэ, ученица Обители из числа протеже Совета. Как я могу к вам обращаться?
Представление вылетело легко и свободно, девочка много раз повторяла себе свой статус, сделав напоминание, кем именно она является и чем она лучше любого самоучки, своеобразным ритуалом, помогающим просыпаться по утрам. Но у собеседника это почему-то вызвало ухмылку. Он подошел совсем близко и сел на теперь уже свободный подоконник, закинув ногу на ногу.
— Я с данного момента твой официальный опекун, чему меня обязывает положение младшего члена совета магистров. Потому, думаю, обращение «Воспитатель» в нашем случае будет приемлемо.
Анка пару секунд смотрит на новоявленного опекуна, до ее пока еще не свыкшегося с потерей отца мозга доходит медленно, затем ее глаза расширяются и Гицэ, испуганно вдохнув, сначала складывается пополам, а потом и вовсе неизящно опускается на корточки, вся сжимаясь и грозясь без смущения лечь на пол.
Перед ней человек, на которого даже смотреть в упор неуважение, а она не только не встала, как только его увидела, но еще и поклонилась как даже самым неуважаемым из учителей не кланяется.
— Магистр, простите, я…
— Воспитатель.
Анка ошарашенно поднимает от пола глаза. Почему это божество не только так по-человечески сидит, но и улыбается ей? Почему он так молод? Почему они вообще говорят наедине и ей позволяют смотреть на магистра?
— Что? — шепчет она, чувствуя под пальцами холод мрамора. Новоявленный опекун поясняет снисходительно и уж слишком по-доброму:
— Воспитатель, Анка. Обращение как к магистру здесь, я думаю, неуместно, да и нам с тобой до самого совершеннолетия плотно общаться. Так что не говори так. И встань, еще отморозишь себе что-то.
Анка сглотнула.
— Воспитатель… — прошептала она, пробуя новое слово на вкус, но не поднялась. — Простите меня за дерзость, я не признала вас.
Магистр посмотрел на нее так устало, что девочка побледнела, тут же опуская глаза в пол, и была близка к тому, чтобы ткнуться туда и лбом, показывая просто крайнюю степень покорности и уважения, но её очень не вовремя, с силой потянув наверх, поставили на ноги, легонько встряхнув за плечи. На неё глаза в глаза смотрел воспитатель. Вот так близко ей точно нельзя к нему подходить.
Анка сделала попытку вывернуться, но на неё посмотрели, как на еще большую дуру, и отпустили сами.
— Я же сказал не сидеть на полу, — повторил мужчина, будто слегка смутившись, и отошел на пару шагов снова к подоконнику.
Казалось, он не знал, как себя вести, и всеми силами старался не испортить достаточно неплохое сейчас положение дел: Анка не плакала, не кричала и в целом выглядела очень даже спокойно, даже слишком. Последнее немного смущало магистра, но все же он мог найти этому объяснение — ребенок пребывал в шоковом состоянии, да и в принципе с родителями виделся слишком мало, чтобы сейчас рвать на себе волосы.
Девочка прикусила губу и неловко кивнула.
— Я думала, что опеку возьмет кто-то из сеньор помощниц-учительниц, — протянула она, не совсем уверенная в том, стоит ли обсуждать подобные решения с этим человеком. Воспитатель хмыкнул:
— Я так тоже предполагал, но потом всплыли некоторые правила, и тебя повесили на меня.
— То есть я вам навязанная ответственность?
Анка замолчала, поняв, что сказала, и потупилась. Конечно, она ему навязанная ответственность. Он младший магистр, и ему просто приказали взять её на воспитание, как приказывают ей самой учителя. Ему не нравится ни она, ни ситуация, и он просто пытается быть вежливым и не гневаться, потому что ему так сказали, а не потому что она такой чудесный ребенок.
Мужчина приподнял правую бровь, но промолчал, позволяя Анке кивнуть своим мыслям и растянуть губы в неестественной понимающей улыбке.
Что ж, ей нечему огорчаться — она одна уже давно, и сейчас ничего не изменилось, подумаешь, появился опекун, это просто формальность.
— Благодарю Великий Совет за оказанную честь, я постараюсь не доставить вам проблем, воспитатель.
Хотя даже если и доставит, вряд ли этому человеку будет не все равно.
***
Анка устало подняла глаза на полупустой класс, постукивая ногтем по лакированной поверхности стола. К черту звание магистра — она хотела уволиться. Хогвартс душил её. Все эти раздражающие учителя — ее коллеги (пожалуй, кроме Слизнорта) смотрели на нее, как на нерадивую школьницу или самую большую проблему системы образования, ученики не могли усвоить кажущийся Гицэ легким материал и топтались уже три недели на теории, от которой румынке хотелось выть и грязно ругаться по-итальянски. А вокруг не происходило ничего примечательного: одним словом, было невыносимо скучно, а все ее идеи хоть как-то разнообразить досуг наглейшим образом игнорировались со словами, что у них через недельку-другую поход в Хогсмид и всем этого хватает. Домнишоара фыркнула, слезая с лакированной поверхности и, решив вернуться к делам насущным, хищным взглядом оглядела пишущих тест семикурсников, останавливаясь на Реддле, сосредоточенно что-то чертящим, и нагло присела к нему за стол. Том даже не поднял голову, он был достаточно увлечен своей работой, чтобы не отвлекаться на внешние раздражители, и еще сильнее умен, чтобы понимать, что Анка хочет его именно отвлечь. Зачем иначе она к нему подсела, не соблазнять же? Нет, Гицэ хоть и делала много вещей, которые приличными нельзя было назвать даже с натяжкой, но знала меру. — Как тест, все ясно? — елейно прошептала она, когда не последовало никакой реакции. Гицэ надеялась, что их не слышат, но все же концерт разыгрывала занятный, как на публику. Со стороны Тома послышался театрально усталый вздох, и он медленно поднял взгляд на домнишоару, протянув так же вежливо, как обычно, зная, что именно он должен ответить в такой ситуации, чтобы не получить очередной взгляд как на неразумного студента: — Да, домнишоара, благодарю. Анка усмехнулась. Да, как бы девушка не изображала из себя недовольную учительницу, она прекрасно понимала и совершенно не желала спорить с тем, что Том, даже со всеми своими заморочками, — ученик если не одаренный, то очень и очень старательный, с которым приятно работать. Он все меньше и меньше разочаровывал ее в последние дни, а с учетом того, как просто было её разочаровать, это было даже удивительно. — Ты свободен в воскресенье? — спросила она, игриво отодвигая от него бланк, и широко улыбнулась, встречаясь с жутко недовольным Реддлом глазами. Ну, что ж сказать, Гицэ было до серости скучно, и она искала любое развлечение. Том посмотрел на неё так, будто она его отвлекала как минимум от мировой задачи. И кому еще он позволял так с собой обращаться? — У меня были планы, — уклончиво произнес он, вновь пододвигая к себе бумагу, но писать так и не начал. По-хорошему, он планировал в воскресенье созвать первое после каникул официальное собрание Вальбургиевых Рыцарей, обсудить насущные вопросы и позаниматься боевыми искусствами, напомнив всем свое превосходство, но если предложение Гицэ покажется ему интересным, все это подождет, с ней он явно узнает больше. Анка капризно поджала губы и, разочарованно вздохнув, соскочила со стола, замечая, что за ними уже достаточно долгое время наблюдал Розье. — Энтони, какие-то вопросы по тесту? — серьезно спросила она своим обычным тоном, одернув длинную юбку. Энтони как-то глуповато кивнул и, проведя по ней не очень приличным взглядом, каким обычно не должен ученик смотреть на преподавателя, сказал: — Да, домнишоара Гицэ. Можете подойти? Анка поджала губы. Не то чтобы она была против подойти и еще раз объяснить задание, в этом как раз не было никакой проблемы, Гицэ скорее сомневалась, что у Розье действительно вопрос и он не просто так хочет потратить её время. Все же, что-что, а она не могла не видеть тот полураздевающий-полувлюбленный взгляд, которым он на нее смотрел. — Конечно, мистер Розье, секунду. Девушка устало вздохнула, а затем вновь наклонилась к Реддлу, говоря уже совсем не игривым, а только слегка заискивающим голосом, будто, как ребенок, подбивала его на шалость: — Я хочу сходить за материалами в Лондон, развеяться — здесь жутко скучно, а у тебя скоро практика начнется, так что тоже неплохо было бы пойти и хотя бы понять, что именно покупать. Но если у тебя планы… Реддл медленно кивнул и, подняв голову, ослепительно улыбнулся, опустив голос до доверительного шепота, поддерживая окружающую их атмосферу: — Ради наших занятий я любые планы готов отменить, домнишоара. Я пойду. Гицэ хмыкнула, давя желание рассмеяться. Конечно же, этот целеустремленный лис не смог отказаться. — Договоришься сам с профессором Слизнортом, чтоб выпустили?***
Анка с Томом сидели за столиком в каком-то пустом магловском кафе, наверное, до войны имевшем жуткую популярность, но сейчас работающем, видимо, только на энтузиазме и силе воли хозяев. Гицэ как-то договорилась с поварами на чай и какую-то подозрительно-сероватую выпечку не первой свежести (для Реддла оставалось загадкой, как именно, ведь, если он не ошибался, с продовольствием в Лондоне было не настолько хорошо, чтобы направо-налево отдавать еду тем, у кого даже не было карточек на питание). Стоит отметить, что девушка к пище не притронулась, а чай и вовсе чуть не вылила после одного глотка, посмотрев на стакан так, будто её как минимум пытались отравить, так что ел только Реддл, через силу откусывая кусочки не такой отвратительной, как казалось изначально, булки, все же неизвестно, сколько им еще предстояло ходить по лавкам, потому что, хоть и прошло уже четыре часа, Гицэ определённо не желала останавливаться на достигнутом. Они были в той части Лондона, которая даже с натяжкой не могла назваться магической и, судя по количеству разрушенных домов, не раз подвергалась немецкой бомбежке. Здесь было много серых зданий и еще больше безликих людей, в общем, все напоминало Реддлу годы приюта, а потому задерживаться дольше, чем предполагал перекус, не хотелось. Да и в принципе он бы с радостью поел в Косом переулке, но он был в другой стороне города, а Гицэ, как выяснилось, обожала пешие прогулки даже по таким, не самым живописным местам. Почему она выбрала именно здешние лавки, замаскированные под швейные мастерские и магазинчики со старьем, Том не спрашивал. — Я, конечно, знала, что Великобритания — отвратительная страна с жуткой погодой, но не настолько же, — пробурчала Анка неожиданно, стреляя глазами в отставленный в сторону стакан с чаем. — И как маглы здесь живут? Лондон же такой грязный… Вопрос был риторический и ответа не требовал, а потому Реддл молча пожал плечами, мудро рассудив, что отвечать, будто маглы — те еще свиньи и им плевать, где жить, не стоит. — Отвратительно. И чай дрянной и цены на материалы занебесные. Том хмыкнул и, почувствовав на себе злой взгляд Гицэ, объяснил, не желая попасть под горячую руку: — Хотел сказать, что вы великолепно торговались, домнишоара. Все же ответить ей он пока не мог, слабые места защиты не знал, поэтому приходилось приспосабливаться. Раздражало знатно. Девушка широко улыбнулась, откидываясь на спинку стульчика, и, довольная собой, произнесла: — Просто опыт и некая известность в мире рунологов. Большей частью сработало то, что я мастер, нам обычно делают скидки. — То есть вы показали тому хозяину кольцо мастера рунологии? Поэтому его лицо так вытянулось? Гицэ прыснула, поворачивая голову в сторону, а затем, вернувшись к ученику, будто хвастаясь, протянула ему через стол правую кисть, ткнув пальцем другой руки на одно из колец на безымянном пальце: самое большое и откровенно ей не шедшее: — Да. Такие кольца, как это, — буквально пропуск во все лавки материалов. Отличительный знак мастеров рунологии, удостоверение, можно сказать. Золотое массивное кольцо было белой вороной среди изящных колечек с разноцветными камушками и на тонком пальце выглядело так, будто Гицэ сорвала его у случайного прохожего. К тому же Реддл, хоть и не разбирался в украшениях, предполагал, что оно было мужским, просто уменьшенным до нужного размера, потому и смотрелось так нелепо. Но Анка, судя по всему, пребывала от этой бесполезной растраты драгоценного металла в восторге: она широко улыбалась и чуть двигала рукой, позволяя бликам от тусклого освещения кафе отскакивать от золотого обруча. — Внушительное, — с трудом подобрал Том слово, которое и не являлось откровенной ложью, и было бы принято, как комплимент, и вежливо улыбнулся, видя, что Анка чуть ли не засветилась. Ему пришла в голову мысль, что Гицэ так любит это безвкусицу, потому что та четко дает понять, что она — не цыганка с улицы, а мастер, и это показалось ему логичным. — У мастеров всех направлений кольца? От неожиданного вопроса Анка сморщила нос, а затем медленно покачала головой, будто бы не очень уверенная в том, что говорит, и боящаяся ненароком наврать. — Нет… нет, вроде бы. У зельеваров кольца, у химерологов тоже, у артефакторов… Она задумалась на секунду, а потом продолжила, утвердившись в своей мысли: — У артефакторов броши. Боевые маги носят подвески, насколько я знаю. Остальных не вспомню. Так что украшения у всех разные, только золотые обручи на голове никто не носит — это уже у магистров. — Вы знаете магистров? — тут же спросил Том, зацепившись за показавшуюся ему странной деталь. Про магистров было достаточно мало книг и упоминаний, он сам видел лишь одну, и то древнюю-древнюю, и в ней Советы описывались как стоящие над мастерами покровители, почти что гении своего ремесла, живущие в отдалении от простых смертных и выходящие на связь только ради очень крупных контрактов с министерствами и организациями. Возможно, автор немного польстил магистрам и они не были теми полубожествами, какими представлялись в книге, но факт того, что нигде не упоминалось, будто члены Советов носят именно золотые обручи, оставался фактом. Следовательно, Гицэ либо лично знала магистров, либо как минимум видела их вблизи, что тоже было интересно. Анка пожала плечами, ответив расплывчатой, но верной формулировкой: — Любой мастер знает магистров, они дают мастерство. Это было брошено безразлично, но Тому почему-то показалось, что Гицэ немного замялась, поэтому он продолжил допрос, почувствовав, что ему недоговаривают: — Домнишоара, я не поверю, что такой целеустремлённый человек, как вы, просто посмотрел на них со стороны, — польстил он, а потом картинно восхищенно вздохнул и продолжил: — К тому же они вряд ли стали бы держать такого специалиста вдали от себя. Вы же прекрасный специалист, они не могли не увидеть этого… Анка поджала губы, смотря на этого льстеца устало и немного осуждающе за то, что он применяет такие грязные методы, чтобы ее разговорить, а потом вздохнула: — Скажи, тебя этому где-то учат? Или это все же врожденное? Реддл вопросительно вскинул брови, изображая оскорбленную невинность. — Я лишь сказал, что думаю. Почему вы сразу решили, что я притворяюсь? — обвиняющее произнес он, на что Гицэ даже немножко смутилась. Она кашлянула. — Да, да, просто с тебя станется и польстить, и заклинание кинуть, Том. А потом еще на меня шипеть, что я домогаюсь. — Прошу простить, но последнее я не говорил, — меланхолично бросил Реддл, не прокомментировав тот факт, что действительно делал две остальные вещи. Гицэ надулась, складывая руки на груди. — Ну да, ну да. А кто мне запрещал себя трогать? А я, между прочим, хотела помочь, у тебя очень шея и плечи напряжены, вообще не знаю, как тебе самому не тяжело! Еще чертить в таком состоянии хочешь… Девушка отвернулась, уставившись в окно, за которым второй раз за день начал накрапывать противный дождик. Реддл промолчал, и над столом снова повисла почти что тишина, нарушаемая лишь тихими переговорами маглов на кухне. Нужно было допивать это жалкое подобие напитка и возвращаться в Хогвартс, но почему-то странное, неожиданно появившееся чувство, что за ними следят, резко накрыло Тома, заставив напрячься. Выросший в приюте, где каждый готов был подставить другого, он достаточно хорошо чувствовал слежку, однако сейчас ей просто не откуда было исходить: в кафе они были одни. Реддл опустил руку в карман, сжимая холодное древко палочки. — Домнишоара. Анка дернулась, услышав обращение, и именно в этот момент скрипнула видавшая виды дверь, оповещая о новом посетителе. В кафе, стряхивая со странного пальто капли воды, недовольно стреляя глазами на дверь, зашел красивый светловолосый мужчина, обмотанный несколькими шарфами так плотно и тщательно, что этой своеобразной защитой закрыл себе рот, высунув наружу только кончик замерзшего носа. То, что это волшебник, было понятно невооруженным взглядом: никто, тем более маглы, в Англии не одевались в то время так: броско и дорого. Пальцы, обхватившие палочку, сжались плотнее: вряд ли этот странный человек оказался здесь случайно, а потому ничем хорошим встреча закончиться не могла. Анка испуганно обернулась на звон, только сейчас понимая, как наивно и глупо было концентрировать все свое внимание только на происходящим за окном, забывая про входную дверь, и побледнела, шокированными глазами смотря на волшебника, чьи бутылочно-зеленые глаза, без интереса пробежав по убогому интерьеру, остановились на ней. Мужчина медленно опустил шарф, и его губы, наконец, свободные, изогнулись в улыбке. — Том, сиди. Все нормально, — тихо попросила Анка, медленно поднимаясь на ноги. Она выглядела такой удивленной, правильней даже сказать, ошарашенной, что было понятно: не только узнала визитера, но и терялась в догадках, что он забыл в той дыре. Девушка сделала несколько шагов вперед. — Воспитатель? Вы здесь? — испуганно прошептала она на итальянском, понижая голос, хоть никто в этом кафе все равно не смог бы их подслушать, а затем, неловко переступив с ноги на ногу, сложила руки на животе, будто бы не зная, как реагировать. Хотя почему «будто бы», Гицэ ведь действительно не ожидала увидеть его где-то вне Италии. Магистр наклонил голову в сторону, надувая тонкие нитки-губы, и развел руки в стороны. — Не рада видеть, дикобразик? Анка выдохнула, шокированно глядя на разведенные для объятий руки, и лишь пару секунд спустя, неуверенно, но более чем привычно, повисла у мужчины на шее, сцепляя ладони в крепкий замок, будто от нее могли убежать. — Мы договаривались, что вы не будете меня отслеживать, — тихо проворчала она, утыкаясь ему в шею и вдыхая любимый аромат корицы — от этого человека всегда так пахло. Магистр по-детски сморщил нос, что при его, хоть и не соответствующей возрасту, внешности выглядело жутко странно. — Я и не отслеживал, просто очень люблю это место, пришел, а тут и ты. Совпадение, просто совпадение, Анок! Гицэ посмотрела на него недовольно, нахохлившись, как воробей, на что мужчина, ответив девушке самой невинной из своих разоружающих улыбок, немедленно чмокнул её в макушку, тут же отстраняясь. Взгляд, полный любви, граничащей с обожанием, прошелся по шерстяному платью, и магистр скривился: — Ты стала тоньше и похожа на всех этих чопорных англичанок. Не смей говорить, что снова решила похудеть, мое сердце не выдержит такого! Какой ужас, ты еще и бледная! Ты больна? И почему так легко одета, на улице такой ветер, да и тут не тепло?! И пользуясь тем, что его быстрый итальянский доходит до ошарашенной такой тирадой Гицэ медленно, воспитатель, не смущаясь, что на них внимательно смотрел ничего не понимающий из-за языкового барьера Реддл, сбросил с себя пальто, накидывая его на плечи несопротивляющийся домнишоары и, секунду подумав, повязал на ее шею один из шарфиков, пряча за тканью половину лица. — У тебя что, одежды теплой нет? Что за юношеская дурость, а?! А если заболеешь? — проворчал он напоследок, а затем, встретившись с Анкой взглядом и поняв, что она сейчас начнет ему возражать, дернул шарф наверх, беспощадно прикрывая все лицо. — Вот и не смей мне тут еще капризничать! — Домнишоара? Магистр повернулся к источнику звука, с прищуром разглядывая все же поднявшегося с места Реддла. Юноша был напряжен и, пусть и не держал палочку, очевидно, был готов, если что, защищаться, хоть пока и не видел в этом смысла: все же незнакомец не вел себя враждебно, а их общение с Гицэ выглядело как общение двух близких людей. Том сначала даже предположил, что они родственники — отец и дочь, но этот вариант был отметен практически сразу: слишком сильным было внешнее отличие зеленоглазого блондина от загорелой темноволосой и кудрявой домнишоары. Хотя стоит отметить, что равно сколько отличались они внешне, столько были похожи манерами: быстрой речью (что от Гицэ было неожиданно, по-английски она говорила куда более неспешно). — Анок, я не осуждаю, но он же совершеннолетний, да? Скажи мне, что совершеннолетний! Гицэ пока еще ошалело повернула голову в сторону, туда, где, по ее ощущениям, сидел Том, и недовольным движением опустив шарф, посмотрела сначала на ученика, потом на воспитателя, ожидая, что он вот-вот начнет смеяться над очередной шуткой. Но магистр смотрел серьезно и немного напугано. Анка побледнела, поняв, что он не шутит. — Это мой ученик! Я учу его рунологии! Как вы только могли подумать такое, чтобы я… с ребенком? — воскликнула она, бросая виноватый взгляд на студента, забывая, что он не понимает их. Магистр недоуменно поднял брови: — Ученик? У тебя? Настолько приближенный, что даже ходит с тобой куда-то? Ты больна? А как же крики, что ты не занимаешься индивидуально? Надеюсь, тебе его родители хорошо платят? Или он такой талантливый, что потом сразу в магистры? Анка поджала губы, с демонстративным безразличием поправила на плечах большое ей пальто и, кашлянув, произнесла: — Он хочет стать рунологом, а с уровнем Хогвартса это невозможно, я не смогла отказать. И за Тома попросил один мой коллега. Магистр посмотрел на нее внимательно и с явным подозрением, но потом неуверенно кивнул, растягивая на губах милейшую улыбку — наигранную и уж слишком напряженную, как отметила Гицэ, — и сделав несколько шагов к еще более напрягшемуся Тому, протянул юноше руку. — Добрый вечер, мальчик. Какое ты имя? Он сказал это по-английски, настолько медленно, что почти по слогам, с жутким, просто отвратительным акцентом, от которого резало ухо, назвал Реддла мальчиком, возможно, не зная никаких более уместных обращений, и пожелал доброго вечера, хотя сейчас был день, но Том все равно протянул руку в ответ, пожимая теплую ладонь и про себя отмечая, как гордо и в какой-то мере восторженно посмотрела на незнакомого ему мужчину Гицэ, когда тот хоть и неправильно, но составил нехитрую конструкцию вопроса. — Добрый день. Меня зовут Том Реддл, я ученик домнишоары Гицэ. Реддл произнес это так же почти по слогам, отделяя каждое слово и внимательно следя, понимает ли его собеседник. Он делал это из вежливости, как обычно желая понравиться человеку, который в будущем мог быть полезен (а этот мужчина явно не мог быть бесполезен: во-первых, судя по всему, так же, как Гицэ, был рунологом (это Том понял по огромному количеству колец), во-вторых, судя по одежде, был богат, и в-третьих, очевидно, был очень близок с домнишоарой), но Анка, успевшая по-детски прильнуть к плечу воспитателя, посмотрела на него так благодарно, что даже стало приятно. — Она… сказала. На глаголе он чуть замялся, видимо, не особенно помня, какую именно грамматическую норму нужно применять, покосился на поддерживающе закивавшую Анку и закончил более чем правильно, отстраняясь и разрывая рукопожатие. Анка тут же обхватила его руку, заключая конечность в странные объятия. Она делала это нисколько не смущенно, хоть выглядела, как казалось питающему некое отвращение к таким ванильным ласкам Тому, немного глупо. — А я говорила, что у вас великолепно получится выучить еще и английский! Всего пару месяцев занимаетесь, а уже так неплохо! — тихо зашептала Анка на итальянском, привставая на цыпочки. Магистр посмотрел на неё немного устало, но не менее ласково, чем до этого: — Я все еще не понимаю, зачем трачу на это время: магистра поймут, даже если он на птичьем защебечет. — Для общего развития! Я вот тоже могу переводчики на всех нацепить и болтать на итальянском, но выучила же! — Угу-угу, а то есть мои четыре языка как бы не в счет твоему любимому «общему развитию»? Мы о них тактично забываем или что? Чешский же заставлю учить, дошутишься… Анка обиженно надулась, бросив на воспитателя возмущенный взгляд, и, фыркнув, обратилась к Реддлу: — Том, это мой воспитатель и опекун. Она тоже стала говорить медленно, а затем, закончив фразу, тут же повернула голову к магистру и только после его кивка продолжила: — Я не думала, что мне придется вас знакомить, но так сложились обстоятельства. Шестой магистр кашлянул, вопросительно посмотрев на тут же понявшую свою ошибку Анку, и та повторила ему на итальянском, что только что сказала, потом снова возвращаясь к разговору с слегка виноватой улыбкой: — Наверное, тебе придется возвращаться в Хогвартс одному. Сможешь? — Да, он может. Большой, — ответил за Реддла довольный собой магистр, заставив умилившуюся Анку прижаться к себе плотнее, и прошептал уже ей на ухо: — Дикобразик, он же не мальчик, выглядит взрослым. Ты слишком опекаешь его. Анка фыркнула. — Как раз таки мальчик. И если с этим мальчиком что-то случится, с меня спросят в первую очередь, — ответила она поспешно, оборачиваясь к не особенно довольному происходящим (скорее своим непониманием происходящего) Реддлу, только когда он заговорил: — Конечно, домнишоара, не волнуйтесь. Он произнес это вежливо, тут же получая полную тепла благодарную улыбку от домнишоары и легкий кивок от магистра. В том, что он остался один, были определенные плюсы: было время минимум до ужина, чтобы погулять по магической части Лондона и купить то, что нужно именно ему, не опасаясь, что это вызовет вопросы у Гицэ. Нет, конечно, тот факт, что им так открыто пренебрегли в пользу другого человека, был оскорбителен, но, вероятнее всего, его бы в любом случае тут оставили, даже скажи Том, что против, так что решение согласиться и пообещать, что он не потеряется и не убьется за пару часов, было правильным. — Хорошо, — довольно бросил магистр и, не дождавшись, когда Анка попрощается со своим учеником, за руку вытащил ее на улицу, лишь перед самой дверью на секунду замерев и все так же беспощадно, как в первый раз, натянув полоску шарфа до самого носа. Его, видимо, всерьез волновало, что Гицэ замерзнет.***
Очутившись в прихожей своего небольшого домика в Румынии, который принадлежал еще ее отцу, Анка недовольно наморщила нос, отступая от приобнявшего её воспитателя, и, развернувшись к нему, произнесла, наконец, опустив уже начавший ее бесить шарф: — Это было невежливо. Я даже не попрощалась с ним! — Ничего страшного, переживет. Девушка насупилась и отвернулась. Теплый воздух никогда не остывающего дома неожиданно показался ей слишком сухим, а легкий аромат специй и дерева очень приторным. Воспитатель молча развязал шарфики и небрежно бросил их на тут же пододвинувшийся с противоположной стороны комнаты пуфик, затем помогая раздеться никак не реагирующей на такое проявление заботы Гицэ, которая всеми силами сохраняла обиженный вид, что получалось у неё не очень-то хорошо. Магистр бережно спустил с её плеч пальто, невесомо проведя пальцами по плечу, и осторожно улыбнулся, заглядывая в глаза. Он смотрел на неё настолько ласково, что Анке даже стало немного стыдно за свою обиду и она, хоть и знала, что мужчина делает это специально, чтобы вызвать такую реакцию, смягчилась, так же приподнимая уголки губ. Наверное, именно так у них происходило решение всех мелких конфликтов, не дошедших до её истерики и криков: он, будто ничего не происходит, проявлял привычную для него заботу, слегка извиняясь, улыбался, если нужно, пытался попросить прощения, хоть в большинстве случаев именно Анка была инициатором ссоры, и девушке становилось настолько совестно, что потом хотелось самой сидеть у него в ногах и заглядывать в глаза, чтобы снова и снова убеждаться, что на нее не обижаются. Хотя, что уж сказать, глупо было бы думать, что этот человек мог обижаться на свою единственную воспитанницу, когда даже голос на нее не позволял себе повышать. — Дикобразик, я чай хочу. Завари, пожалуйста, как умеешь. Анка плохо заваривала чай и в целом предпочитала вместо него делать аранчату, но каждый раз на такую просьбу откликалась с готовностью и даже некоторой радостью, добродушно кивая и таща старшего на кухню. Наверное, он был единственным человеком, с которым так было, хотя, если вспомнить, сколько их связывало и сколько исключений Гицэ уже для него сделала, это было совсем не удивительно, а скорее более чем логично. Магистр был единственным, кроме неё, кто в этом дома имел права хозяина, единственным, кому она позволяла трогать свои волосы, единственным, кто мог называть ее «Анок» и любым другим прозвищем, единственным, кто мог заходить к ней без стука и ухаживать во время болезни, единственным, кто мог ей указывать… список можно было продолжать почти до бесконечности, но самым главным пунктом в нем было то, что магистр был единственным, кому Анка полностью доверяла. — Да, да, конечно, — ответила девушка чуть заторможено и, видя, как собеседник вопросительно поднял губы в вопросе, поспешно улыбнулась, хотя от сухой ладони, через секунду легшей на лоб, чтобы проверить температуру, это не спасло. Воспитатель цокнул. — А я знал, что ты заболеешь! — проворчал он, на что Анка, поняв, что её еще немного и на пару недель положат куда-нибудь в частную больницу «просто обследоваться и немного отдохнуть от этой серой Англии, не более, дикобразик», испуганно воскликнула, отстраняясь и тут же хватая мужчину за руку: — Какие же руки холодные, немедленно чай пить! Магистр усмехнулся, позволяя утащить себя на небольшую уютную кухню и усадить за деревянный стол. Его глаза, настолько любящие, что даже немного безумные, внимательно смотрели на неловко готовящую чай Гицэ. — Как тебе новая школа? Никто не обижает? Девушка фыркнула, оборачиваясь и неаккуратно просыпая немного засушенных листиков на тут же снова ставший чистым стол. — Скучно. Все скучные. — То есть не устраивают ритуалы, заканчивающиеся пьяными оргиями? Гицэ задохнулась от возмущения, экспрессивно взмахивая рукой с зажатой в ней чайной ложкой, отчего из той вылетели остатки сухого чая. — Вы мне это всю жизнь припоминать будете?! Всего-то один раз было! — Насколько я помню: два. Или во второй раз оргия была не пьяной? — Воспитатель! Мужчина по-доброму рассмеялся, поднимая руки перед почти что пышущей огнем Гицэ. — Прости, прости! Девушка фыркнула и, тряхнув волосами, вновь зачерпнула ложкой чая, в этот раз донося его до заварника. — Они такие чопорные и замкнутые… никаких забав, никаких маленьких садиков во внутреннем дворе, никаких купаний в озере, никакой готовки на кухне… мне даже немного жаль детей, которые учатся в Хогвартсе, — задумчиво протянула Анка, почесав нос, а затем едко прыснула, щелкая пальцами, отчего что-то загудело и через секунду из небольшой медной трубы полился кипяток, обжигающей лентой устремляясь к чайничку и нарушая своей траекторией законы физики. — Забавно да? Мне их жаль… Она подняла заполненный до краев чайник и перенесла на непокрытый скатертью стол, игнорируя внимательный взгляд воспитателя. Мерно покачиваясь, пролетели по воздуху и приземлились рядом две старенькие фарфоровые чашки, сверкая загоревшимися на них рунами. — А как у вас дела? Вы нашли меня в той дыре, что-то случилось? — перевела Анка тему, наконец, подняв голову на старшего, но тот будто бы стыдливо отвел глаза, неуверенно протянул руку и налил себе еще не успевшего завариться чая. — Это кипяток, — напряженно предупредила девушка, заподозрившая неладное, однако магистр все же сделал глоток, тут же морщась и шипя что-то нечленораздельное. — Черт! — Воспитатель? — Ты давно была в Европе? Вопрос поставил девушку в тупик, она смутилась. — Мы сейчас в Европе. А из Испании я сбежала в начале августа… больше нигде не была, — неловко пояснила она, обеспокоенная наступившей после этого тишиной. По комнате пролетела, низко жужжа, большая черная муха. Магистр не смотрел на неё. Прошлый раз он так прятал взгляд на собрании, когда общим голосованием Совета ей отказали в получении статуса магистра. Что-то случилось. Анка испуганно протянула трясущуюся руку и тоже налила себе чаю. Дом, всегда такой родной, с пестрой плиткой на стене и деревянной мебелью, сейчас будто душил её. — Ты смотрела ситуацию с Гриндевальдом? Девушка напряглась еще сильнее. — Нет, меня на данный момент устраивает, что он не в Великобритании, и этого достаточно, — осторожно произнесла она, а потом, не выдержав с каждой секундой нараставшего напряжения, встала со стула, подходя к незанавешенному окошку. За ним совсем недавно закончилось живописное бабье лето и природа постепенно стала засыпать: маленький садик выглядел удручающе. — Он связывался с нами. Напряженные слова прозвучали настолько неожиданно, что, оборачиваясь, Анка чуть не сбила с подоконника горшок с геранью. — С Советом? — переспросила она, хоть в этом не было никакой надобности. Магистр медленно кивнул, все еще рассматривая цветочный узор на плитке. — Но вы же ему отказали, что бы он там ни просил, да? Вышвырнули из Обители. Так ведь? Молчание было ей вместо ответа. Анка шумно выдохнула, резко опускаясь за стол, и сделала глоток чая, моментально обжигая горло. — И? — прохрипела она, получая наконец обеспокоенный взгляд магистра, и вытерла губы. Мужчина нервно пробежал глазами по её лицу, посмотрел на чашку — он будто искал, откуда может исходить опасность — и попросил: — Можешь отодвинуть от себя чашку? И чайник, если можно. Воспитатель выглядел жутко виноватым, ему, казалось, было больно говорить и тяжело дышать, а потому Гицэ повиновалась, сжав пальцы. Что ж, она правда может в него что-то кинуть, если новость будет слишком шокирующей, не стоит злиться на простую предосторожность. Все же они оба прекрасно знают её характер. — Гриндевальд проигрывает, Анок. — И слава Богу, как говорит Второй магистр! — Не перебивай. Он просил помощи Совета. Хотел, чтобы ему предоставили рунолога для помощи. Не идиот, как видишь. Анка со свистом втянула воздух, опустив ладони на стол. — Не говорите, что Совет удовлетворил его прошение! — Удовлетворил. На этом разговор можно было закончить, девушка и так понимала, что именно ей скажут потом и о чем даже не попросят, а уведомят. Это было в духе Совета — скидывать на приближенных рунологов грязную работу и делать вид, что это вообще-то подарок и их святая воля. А если еще и преданностью можно прикрыться, да и этому рунологу от них что-то в далекой перспективе нужно… все, можно считать, что о тебе будут вспоминать в любой ситуации. В комнате раздался истерический смех, магистр подскочил со своего места, с беспокойством и даже некоторым испугом наблюдая за тем, как Анка хохочет, вжимая руки в лакированную поверхность стола и чуть ли не вытирая выступившие слезы. — Вы издеваетесь?! — одними губами выдохнула Гицэ, не в силах остановиться, хоть от смеха начинал болеть пресс. Теперь становились понятными и причина появления магистра сегодня, и почему он так прятал глаза. Потому что она тот рунолог, которого отправят помогать международному террористу. Воспитатель пришел ее уговаривать. — Хотел бы сказать, что да. В этом тихом голосе было столько вины, будто решение принял лично он, хоть Анка знала, что это не так. Шестой магистр, младший член Совета, никогда ничего не решал. И сейчас, и в тот раз. Девушка неожиданно для самой себя всхлипнула. — Совет не может. Это нарушение международных правил, магистры не вмешиваются… — Ты не магистр. Ты просто человек, который просто присоединился к Гриндевальду. Выбора у неё нет, потому этот вопрос обсуждают уже в прошедшем времени. Нет, Анка, конечно, может отказаться, никто ее за это не убьет, а заставить насильно не смогут, вот только она потом и магистра не получит, с Совета станется сказать, что она «еще не готова» и дать еще какое-то задание лет на десять, чтобы «проверить серьезность намерений». На все их воля, как говорится. Девушка вновь всхлипнула, жмуря глаза, и в следующее мгновение на множество осколков разлетелась брошенная в стену чашка. По цветочному узору плитки потек недопитый чай. Надо было убирать дальше. — Анка… — А что сказал Второй магистр? Снова говорил о смирении и покорности? Сказал, что я должна позволить отдать себя как какую-то дорогую шлюху? Плясать под его дудку, прогибаться?! Смотреть, как он с помощью моих артефактов убивает людей?! — Анка, пожалуйста. Шестой магистр смотрел на нее с жуткой виной, болью и просто ужасным испугом, он дергался каждый раз, когда Анка двигалась, но не приближался, не уверенный, что ему можно это делать. За столько лет он так и не научился реагировать на её истерики. — Прошу, не надо так… — Как так?! — взорвалась Гицэ, найдя того, на ком можно сорвать бушующую ярость, в которую превратились страх и чувство несправедливости. К своему стыду она часто так делала. — Как так-то?! Вы ожидали, что я буду в восторге?! Магистр смертельно побледнел, прикусывая губу, будто школьник, которого ругали родители. С любым другим он мог вести такие ссоры, кричать, так же срываться, швырять предметы, с Анкой — нет. Мужчина неуверенно сделал пару шагов вперед, пользуясь тем, что Гицэ отвернулась к окну, и сел перед ней на корточки, осторожно протягивая руку к покрасневшему лицу, искаженному гневом. Он смотрел на неё снизу вверх, голова находилась примерно на уровне острых коленей, но это воспитателя не смущало. Зато смутило Гицэ, девушка замерла, встретившись с взглядом зеленых глаз, в которых было столько покорности, вины и обожания, что стало тошно от самой себя. Наверное, она могла его ударить сейчас, и он бы простил ей это. Анка всхлипнула, наконец, заходясь слезами, позволяя себе раствориться в объятиях, в которые упала, оказываясь на полу. Её, испуганную, трясущуюся, укачивали, как ребенка, позволяя быть слабой и выплескивать эмоции. — Я не хочу этого… я три года от него бегала, чтобы не участвовать… это нечестно… Её целовали: в лоб, волосы, макушку, щеки, а руки обнимали так бережно, что становилось спокойнее, но Анка все ревела, как ребенок, захлебываясь слезами. — Я не могу, я не хочу, чтобы кто-то умер, я не смогу делать оружие… Её качали, магистр шептал что-то на ухо, вроде о том, что ни в чем не будет ее вины и что она со всем справится. — Я не хочу в тюрьму… меня же посадят, не хочу… убийца… — Не посадят. Я не позволю, обещаю… ты ни в чем не виновата.***
Гицэ вертела стакан с огневиски с особым безразличием, не обращая внимания на перебивающую даже мысли музыку. Это был какой-то дорогой бар в магической части Лондона, вокруг было множество пьяных людей еще в состоянии двигаться в странных танцах, и Анка не особенно понимала, как оказалась здесь и как умудрилась так напиться, что расплывалось даже лицо наливающего ей бармена. Забавно было то, что даже в таком состоянии она пила из своего стакана, вероятнее всего, взятого еще с Румынии, ровно как и легкое шелковое платье, открывающее более, чем она в обычном состоянии могла себе позволить. Но сейчас было как-то плевать, Гицэ просто пила порцию за порцией, не заботясь о том, что завтра понедельник, у нее много дел и на утро будет болеть голова. Девушку волновало лишь искусственно созданное спокойствие и умиротворение, какое мог дать алкоголь, планировалось допиться до тошноты и проснуться не в своей постели. К тому же ей официально разрешили сегодня «немножко выпить и развлечься». На стул рядом кто-то приземлился, но девушка даже не обратила внимания, гипнотизируя взглядом свой напиток, которого почему-то снова стало подозрительно мало, и щелкнула пальцами, на что расплывающийся в ее глазах бармен подлил еще. — Эй, сколько берешь? Анка лениво повернула голову, смерила нарушителя её спокойствия уничтожающим взглядом, даже не запомнив его внешности, и отвернулась. Вероятнее всего, её приняли за персону легкого поведения, что можно было предположить из её откровенного алого платья и тонны косметики, наложенной с единственной целью — скрыть недавнюю истерику. — Эй, я с тобой говорю! — Иди ты. Она сделала глоток виски, почувствовав, как закружилась голова, и чуть покачнулась на стуле, заторможено обхватывая барную стойку, чтобы не упасть. Пришлось несколько раз зажмурить глаза, чтобы прийти в норму. — Что ты сказала?! — Миледи, у вас проблемы? Этот человек вам досаждает? Новый голос заставил поморщиться, хоть был более чем приятен: мягкий и спокойный, он охлаждающим гелем ложился на мозг. Анка махнула рукой. — Пьянь какая-то. Лезет. Она втянула носом воздух, вновь отпивая из стакана, отчего тот опустел. На того, кто, вероятно, хотел спасти её от незваного ухажера, девушка даже не обернулась. — Вали отсюда, павлин! — Рекомендую уходить вам. Миледи неприятно ваше общество. — Да ты! На грохот Анка даже не повернулась, похоже, была слишком пьяна, чтобы реагировать на такие мелкие детали, а затем на стул, где сидел тот пьяный хам, снова сели. В нос ударил мятный аромат парфюма, смешанный с запахом алкоголя. — Два огневиски за мой счет. Перед ней снова наполнили стакан, и девушка, решив хотя бы посмотреть на того, кто угощает, повернулась, встречаясь взглядом с красивым блондином с уплывающими от неё чертами лица. Он улыбнулся. — Надеюсь, миледи не будет против, если я угощу её? Анка наклонила голову вперед, а затем протянула ему руку. — Анка. — Абракхас. У вас прекрасное имя. Она нашла того, с кем проведет эту ночь.
