Herrliches Neujahrswunder

Людвиг ещё за неделю до Нового года констатирует, что праздновать они будут не дома, в домашней и уютной обстановке. Для праздника он нашёл и забронировал зал, с заказанной ёлкой, шведским столом и небольшим сюром в виде пары представлений нанятых актёров и не только. Иван первые пару часов бухтит, но после нехотя идёт против таких привычных традиций, следуя всем командам своего немца. Уж кому можно доверить проведение мероприятий, так это ему. Опыт есть, навык имеется, а желание горит настолько ярко, что Брагинский довольно щурится. К тому же от этого есть и польза — после праздника не придётся мыть горы посуды и убирать последствия от всей вечеринки в честь нового года. Поэтому вместо нарезки десятков салатов, заготавливания нескольких мясных блюд и запаса различных вин, соков и лимонадов, Россия успевает сделать самый необычный подарок, на который он способен. Минусы почти вечной и слишком долгой жизни в том, что даже против воли деньги копятся, а тратить их некуда. Смысл дарить человеку то, что он и сам может заказать в интернет-магазине? Особенно, если это любимый и близкий человек. В таком случае что-то от сердца и сделанное своими руками, но Людвиг заслуживает гораздо больше, чем это. В таком случае есть одна вещь, которую он заслужил и которую Иван смог исполнить. С условиями, куда же без этого, но и их он обратил себе на пользу. Из одного подарка умудриться сделать два — это нужно постараться. Но он справился, правда, условие исполнения этого очень просто — для одной части подарка необходимо найти белую дверь, а для другой дождаться полуночи. Легко и просто. Никаких жертвоприношений и оргий, что даже удивительно, для сделки с демоном. — Нас будет много, — ехидно тянет Людвиг, отмечая в телефоне тех, кто придёт. Вся их огромная семья вместе с Элизабет, которая пусть и не родственник, но друг семьи и её часть. — Десять "солнышек": Георг, Кэйсер, Ивонет, Клеменс, Хайнц, Стефан, Филипп, Энгель и Питер. Оля с Наташей, Родерих и Элизабет с Алдерихом... — И Гил, — кивает Иван. — Опять опоздает. — Угу, — соглашается Германия, — поэтому зал не будем закрывать до часа. Кстати, я заказал нам суши. — И шаурму? — едва русский обнимает своего немца, как ощущает любящий тычок локтем под рёбра. — Ай. — Шаурма испортит весь вид стола, поэтому я заказал всё содержимое классической сборки, чтобы создать себе шаурму без лаваша. — Хитро, — фыркает Брагинский, устраивая голову на чужом плече. — Что ещё? — Для некоторых наших... Хм... Внесписочных гостей я заказал некоторые вещи. — И кто из них будет? — Людвиг скользит пальцем по экрану телефона, выцепляя знакомые имена или клички, отчего Россия сам незаметно следит, с неким беспокойством вглядываясь в имена. Половину из них он знает, ну или как минимум слышал о них. Вторая же половина ему неизвестна. — Просто не хочу, чтобы кто-то пугался от того, что какая-то неведомая фигня приползёт за тарелкой оливье. — Таких нет, — короткий поиск имён констатирует, что придут только те, кто может. Не так уж их и много, но всё же. Некоторым знакомцам нужно несколько.. хм... лет на то, чтобы посетить их. — Андрей будет, это я тебе точно скажу. — М-м... Тот самый? — в голосе Ивана слышится очень знакомый звон железа, от которого Германия закатывает глаза. — Не ревнуй. Он хороший. — Насколько? — Настолько, на сколько он способен. Несмотря на его иную природу и привязанность к поеданию людей, — очередной «тык» отправляет заказ на пять килограмм сырой говядины. Брагинский только фыркает, а затем вновь смотрит в чужой экран. — Ещё кто? — Камилла с подругами, — ведьма, понятно. Целый шабаш наверняка будет с ней. — Ана, но одна. Хотя... Возможно, что с любовником. — Целое сборище нелюдей, мне нравится, — действительная правда. Никаких пьяных криков и драк, поломанной мебели и ссор на повышенных тонах. Тем более с людьми нельзя так легко обсудить вещи, которые старше их самих. Они не понимают или считают заучками, когда начинаешь против воли вспоминать старое, такое привычное и кажущееся спокойным, а оттого любимым. Раньше было лучше, пусть и не всегда, но достаточно часто. — Нам хватит еды и напитков? — Да. Успокаивает. Голодной нечисти как-то не хочется. Единственным условием для всех становится деловой костюм, для девушек — платья, что не обязательно, но можно. Людвиг не давит на это, но пишет слово «желательно» в каждом электронном письме, доставая из шкафа и приемлемого бутика брючные костюмы. Три штуки, потому как даже несмотря на весь опыт и Брагинского, и Гилберта, он хочет, чтобы всё было идеально. Выбирает ткани по тактильным ощущениям и уже готовой палитре. Шелк, бархат, сатин... Знакомые до боли ткани, отдающие в голове приятными волнами знакомой теплоты, когда в голове ещё не жила запертая за семью печатями тьма, а прошлое не омрачалось кровью на руках и шрамами на спине. Но то прошлое. А их ждёт будущее. С их опытом вполне светлым и нежным, как рубашки, которые Германия выбрал. Если всё будет так, как он знает, то всё будет замечательно. Не только сегодня. Сегодня же всё должно пойти по плану. Ровно и ловко, как и все балы, что до этого. Хотя, это даже не бал. Но по ощущениям это он и есть. Эти ощущения растут и пухнут, когда они приезжают в зал, контролируя последние детали. Иван разгоняет ленивых сотрудников, отвлекая их от телефонов, а Людвиг жестами и голосом показывает, что здесь должно быть так, а там — так. После этого они встречают своих гостей, изредка кидая взгляд на часы. С Гилбертом они разъехались ещё по приезду в город, после короткого диалога Брагинского с экс-Пруссией, который Германия конечно же не подслушивал. И он действительно не подслушивал, потому что и так знал — это подарок на Новый год, который его брат должен сам найти. Зал наполняется шумом жизни, звоном бокалов и тарелок, болтовнёй и смехом. Все ведут себя так, как хотят, Людвиг отмечает это, наслаждаясь вкусным крабовым салатом. Дети общаются о чём-то своём, даже Кэйсер, обычно скупой на эмоции, слабо улыбается жестикуляции болтающего с забитым ртом Георга, который пытается объяснить Питеру важность чего-то. В ответ же Питер вместе с Ивонет — ради которой и придумывалось нестрогость в нарядах, потому как платья она носила редко и неохотно, испытывая в них заметный дискомфорт, в отличие от нежно-кремового брючного костюма, который был на ней сейчас — пытались доказать обратное. И заметно выигрывали, до момента, пока к ним не подскочил до этого вьющийся возле общающегося с девушками Родериха Алдерих, который разнёс все их объяснения в пух и прах тремя фразами. Хайнц со Стефаном обсуждали стоящую в центре зала семиметровую ель, освещающую зал сотнями ярких огоньков, перебивая даже яркость висящей хрустальной люстры, вокруг которой спутниками пошатывались от порывов ветра фигурки снежинок и оленей. Весь зал был таким — внешне бледным, но полным смеси оттенков всех главных цветов. Красные ленты, золотистые отсветы платьев — Ольга была в блестящем шелковом светло-фиолетовом платьем с тонким слоем газа на подоле, в то время как её сестра блестела фисташковым цветом бумазейного платья с открытыми плечами, на которых красовались рисунки цветов, нарисованные хной. Элизабет же, в отличие от Брагинских, отказалась от привычных платьев с длинными подолами, выбрав себе выгодно подчёркивающее фигуру платье-костюм, несмотря на свою серость обшитое золотистыми и серебряными нитями, создавая иллюзию не просто роскоши, а разумного потребления. Идеально, по мнению Людвига. — Посмотрим, в каких нарядах придёт твоя нечисть, — улыбается Брагинский, поправляя лацканы пиджака, и отпивая из бокала шампанское. — Пока что наши дамы выигрывают в конкурсе красоты, — соглашается Германия, вновь бросая взгляд на часы. 23:05. В голове пробегает паническое беспокойство за Гилберта, которое быстро исчезает. Это ведь Гилберт. С ним всё будет хорошо, потому что он всегда возвращается. Как бумеранг, но лучше. Бумеранг может и не вернуться, а экс-Пруссия даже с другого континента вернётся, если понадобится. — А повара в конкурсе на приготовление лучшего салата. — Советую попробовать яйца с паштетом, очень нежные и не отдают горечью паштета плохого качества, — предлагает Россия. Он как самая лучшая инспекция уже успел проверить большую часть блюд и десертов, выискивая наиболее вкусное и исключая то, что по вкусу не пришлось. — А вот утку испортили соусом. — Что насчёт поросёнка? — Великолепен. — Отлично, — улыбается Людвиг. С уткой всегда проблемы. Утиное семейство таково. Так что все ставки на вкус он делал именно на поросёнка. Как и из напитков он выбрал сок одной марки, которой доверял, так и поросёнка он купил у известного ему свиновода. Маленький, крепкий, здоровый и толстенький — идеальный вариант. Когда часы показывают стрелками 23:25 двери в зал распахиваются, и вместо ожидаемой нечисти на пороге появляется взъерошенный и тяжелодышащий Гилберт, быстро окидывающий взглядом помещение и, едва глаза натыкаются на Россию, также быстро подходящий к нему. Германия на всякий случай отступает в сторону, чтобы не попасть под раздачу от законов физики — тем более красное вино плохо смывается с батистовой ткани — и внимательно смотрит на то, что будет дальше. Он даже морщится, когда экс-Пруссия без комментариев ударяет Брагинского в челюсть с такой силой, что зубы русского делают «щёлк», а после и вовсе хмурится, когда всё тот же — это точно его брат, Людвиг уверен — прусс сжимает лацканы чужого пиджака и обнимает Ивана, который, потерев быстро зажившую челюсть, улыбается, мягко обнимая напавшего в ответ. — Ты ублюдок, — ёмко произносит Гилберт, а затем, гораздо тише добавляет: — Спасибо. Германия хмурится, Россия пожимает плечами. Недовольный первой частью выходки младшего брата Родерих утаскивает Байльшмидта к столу, в руки давая ему тарелку с парой салатов и куском мяса и вилку. А после задаёт несколько вопросов, ответ на который, судя по всему, Австрию... шокирует? Людвиг не понимает ситуацию ещё больше. — Что ты сделал? — спрашивает немец. — Сделал Гилу подарок. Правда, — русский потирает подбородок, — я не такое ожидал от него. Но он рад, наверняка. — Мне нужно узнать, что за подарок ты сотворил? — Я дал ему то, что он хотел очень долгое время, — вскользь отвечает Иван. Это так. То, что Гилберт очень и очень долгое время хотел увидеть и с кем он хотел поговорить. Немного и недолго, но всё же. Брагинский сделал всё, что было в его силах. — Это как-то связанно с той белой дверью, — догадывается Людвиг, а затем его мысли заходят ещё дальше. — Подожди, ты договаривался с демоном?! — Немного, да. Правда, её я обманул, долго уговаривая и убеждая в том, что мне дорога вещь, которую я больше всего в жизни ненавижу. У меня получилось. Пока ты был в отъезде я это сделал. Немец недовольно хмурится, дуется, а после показывает язык. Его можно было бы и предупредить. Просто так, чтобы он знал причину возможных событий. Демоны на то и демоны, что их тяжело обмануть, а сами они не побоятся устроить обман или ухудшить жизнь того, кто с ними разговаривал. Потому что они такие. И каким бы могучим и могущественным не был Иван, но и для него это могло выйти боком. В Аду его наверняка недолюбливают. — Ну прости меня, я же любя, — просится Брагинский, тычась носом в чужую щеку. — Тем более ты знаешь, что никакая гадина меня у тебя не заберёт, а если заберёт, то ты придёшь и отнимешь меня. Потом ещё и по голове мне дашь за такие фокусы. — Дам. Домой приедем, и точно дам. И не только по голове, — Иван улыбается, но улыбка быстро сползает, когда он ловит взгляд своего немца. Воображаемые собачьи уши прижимаются к голове, а хвост к телу, разве что скулеж русский сдерживает. — Не убивай. — Посмотрим, — уголки губ Людвига дёргаются в опасной ухмылке, но эта опасность исчезает, когда он быстро целует Россию. — Не делай так больше. Я же волнуюсь. — Хорошо. Через ещё десять минут приходят их иные гости, блестя в отместку белому залу смесью токсичных оттенков на чёрном фоне. Но никто даже не думает дёргаться и шипеть на это. Их принимают как обычных гостей, даже несмотря на то, что ведьмы привычно превращают вино в своих бокалах во что-то гораздо высокоградуснее, а Ана и вовсе отказывается от всего, кроме воды и той самой утки, которая русалке пришлась по вкусу. Гилбертовы солнышки под надзором родителя осторожно начинают беседу с нечистью. Они узнают новое, но безопасное. Никаких фокусов с пиротехникой в помещении, просьб превратить в лягушку или показать хвост — которого у Аны нет, потому как она утопленница, а не обычная сказочная полудева-полурыба, — Гилберт следит за этим и мысленно отдёргивает детей. Больше всего ведьмам почему-то импонирует Кэйсер, который вместо внимания на внешне прекрасных и максимально сексуальных женщин следит за старшим братом, вроде как даже готовым на различные утехи. Кай заставляет его посмотреть в отражения ведьм — и вся их прекрасная снаружи красота быстро растворяется. Причём с такой силой, что бедный Георг бледнеет и отходит от ведьм подальше, а за ним уходит и Кронштадт. Людвиг даже позволяет себе посмеяться от всей этой ситуации. Не в обиду Камилле с подругами, но такова цена магии — внешне они красивы, но любое отражение показывает их теми, кем они являются, а они не люди. Зеркало как всегда показывает то, что обычно скрыто. — И где же ты, Андрей? — тихо спрашивает в пустоту Германия. Часы с каждым щелчком стрелок начинают напрягать всё сильнее. А после вместо щёлканья раздаётся бой курантов, заставляющий немца вздрогнуть и отправиться на поиск своего русского, которого он ловит за локоть. Поздравления звучат по залу вслед за музыкой, бокалы с шампанским сталкиваются друг с другом, проливая крошечные капли за пределы хрусталя, а после все начинают дарить подарки, и Людвиг долго выдыхает. Почти все подарки под ёлкой подписаны, украшены и несут в себе что-то ценное для души, но на свои подарки он не обращает никакого внимания. Не до этого сейчас. — Пойдём, — просит Иван, утягивая своего немца подальше от счастливой толпы, в темноту угла за портьерами, за которыми туда-сюда снуют официанты, заменяя пустые тарелки полными и убирая пустые бутылки с вином. — Итак... — начинает Брагинский, как-то теряясь. — Meine Liebe, ты уже знаешь, что я обращался к демону. Но обращался я к ней не только по причине подарка для Гила. Вообще-то первопричиной был именно ты. Так что я вызвал Мурмура и заставил её выполнить моё желание. Но за его исполнение Мурмур потребовал отдать ему что-то ценное для меня взамен. И тогда я понял, что могу схитрить. Я попросил возможность поговорить с вашей матерью специально для Гила, а как плату предложил чертовщину в твоей голове, почти два часа рассказывая демону, как я люблю эту... штуку. Он повёлся. Германия теряет дар речи. Слова в голове не выходят из горла, и он продолжает беззвучно слушать. — Так что... — Россия пожимает плечами. — Договор был таков: Гилу нужно найти белую дверь, чтобы поговорить с матерью, а для тебя я могу показать, что нужно сделать, — Людвиг кивает и прикрывает глаза, ощущая, как Иван нежно прижимается своими губами к его, мягко целуя. Почти в ту же секунду Германию будто оглушает шипение в голове, и тьма, которую он до этого ощущал медленно расползается в никуда, оставляя после себя лёгкую и одновременно с этим тяжёлую пустоту. Немец мысленно ощупывает пустое пространство, ожидая ловушку или обман, но ничего не происходит, пустота остаётся пустотой. Такой... незнакомой. Вроде бы она и была всегда, до сороковых годов, но сейчас она кажется слишком непривычной. — Сработало? — с беспокойством в голосе интересуется Брагинский, и Людвиг кивает. Несколько раз и дёрганно, а после и вовсе закусывает губу, стараясь сдержать слёзы. — Не плачь, пожалуйста, — просит русский, стирая пальцами солёные капли. Даже несмотря на то, что это слёзы счастья, его немец не должен плакать. — Я бы хотел обрадовать тебя сильнее и сказать, что это навсегда, но... — Плевать. Хотя бы пару минут я могу почувствовать себя... собой, — второй поцелуй, солёный из-за слёз, оказывается гораздо лучше, но всё же приходится прервать его из-за вибрации телефона. — Подожди секунду, — Людвиг смотрит в экран и улыбается короткому «я здесь». — Сейчас буду. Иван хмурится, но кивает и отпускает его, позволяя Германии быстро выбежать из зала, чуть не столкнувшись со стоящим на пороге Андреем. Тот кивает и протягивает ему простенький пакет с надписью какого-то бренда продовольственных магазинов, а после передачи разворачивается и собирается уходить. — Между прочим я тебе там еды купил, — улыбается Людвиг. — Пойдём. — Буду выделяться, — отвечает Андрей. — Не будешь, ты там не единственный не человек, — Андрей опускает голову, задумываясь, а затем всё же кивает, следуя за Людвигом в тёплое помещение. И действительно, специально для него на одной из тарелок, пачкая фарфор кровью, лежит несколько килограмм свежей и сырой говядины. — Наслаждайся, — фыркает немец. — С Новым годом. — ...С Новым годом, — почти идентичным голосом отвечает нелюдь, улыбаясь своей шалости и провожая убегающего Германию взглядом. Брагинский склоняет голову к плечу, наблюдая за своим чуть запыхавшимся мужем с пакетом. — Meine Liebe? — Мой подарок немного опоздал, но всё же, — Людвиг шуршит пластиком, а затем достаёт из пакета несколько посеревших конвертов. — Ты не один, кто обращался к той стороне. Возьми. Иван берёт конверты, пару секунд вертит их в руках, а затем натыкается с дрожью во всём теле на до боли знакомые вензеля. — Это... — он не заканчивает, осторожно раскрывая конверты и доставая оттуда листы, вчитываясь в строчки. С каждым движением глаз вниз мимика его лица даёт сбой, пытаясь выпустить улыбку наружу и скапливая слёзы под веками. Он узнаёт этот почерк. Он узнаёт обращение в начале писем. Это всё настолько знакомо, что бьёт поддых, оглушая. Это ведь письма с того света. Написанные мёртвыми, но всё ещё его родными родителями. — Маменька... — он оглаживает одно из писем, пропитанное женскими слезами радости и горечью разлуки в равной мере. — Отец... — второе письмо покрывается двумя мокрыми пятнышками несдержанных слёз. — Meine Liebe, — Брагинский поднимает взгляд с писем, и его немец ободряюще стирает солёную каплю с кончика носа. Оба письма заканчиваются пожеланиями удачи во всём и поздравлением с Новым годом. — Спасибо. Звучит хрупко и хнычуще, но сил на что-то другое не находится, разве что на крепкие объятия, против которых Германия ничего не имеет против. — Я люблю тебя, — признаётся в миллиардный раз Иван, переставая пытаться сдержать слёзы. Это... гораздо лучше и гораздо эмоциональнее, чем он предполагал. Он ожидал, что его подарок будет удивительным, и, кажется, он ошибался. Не только его подарок, но и подарок для него. — С Новым годом. — Ich liebe dich auch sehr, — выдыхает Людвиг, улыбаясь. его собственные слёзы успели подсохнуть и осыпаться кристаллами соли, но это не важно. Кажется, у него всё получилось. — Frohes neues Jahr für Sie.