Я умею смотреть на тебя бесконечно

— В принципе, как будто на юг сгоняли, — говорит Антон, вываливаясь на улицу. Сразу у входа в отель раскидывает широкие листья пальма; она растет так близко, что листья на сильном ветру бьются в окно номера — будто десяток шебутных голубей выпрашивает угощение, только пальму все-таки не прогонишь. Антон должен бы все это возненавидеть, — спать оно действительно мешает, — но все равно улыбается, разглядывая зеленый уже газон и шаркая кедами по покоцанному асфальту. — Тох, ну, мы и сгоняли… — Эд, кажется, подвисает тоже; даром что они провалялись в номере почти половину суток, месячный недосып не исправишь так просто. — Мы буквально на юге. — Бля, ты же понимаешь, о чем я. — Если честно, вообще нет. Антон морщит нос, но не отвечает — не потому что не хочет, просто слова не идут в голову. Просто поездка на юг как явление ассоциируется у него с отдыхом, с чем-то теплым и уютным: тебе десять, последняя четверть закрыта и выставлены оценки за год, родители грузят тебя на заднее сиденье «шестерки» — и катят по старенькой еще трассе в Геленджик. Или вот — тебе тринадцать, поездки с семьей уже считаются не крутыми, зато машина уже поновее, а до учебного года остается еще две недели: у тебя написано заявление об опоздании в школу, а вместо тесных пиджаков и раздражающих одноклассников еще половину сентября будет соленая вода в носу и пышки на пляже. Сейчас нет ни пышек, ни аниматоров в костюмах Фионы и Шрека — одному богу известно, как они вообще выживали в такую жару в своих поролоновых тюрьмах. Антон, в целом, рад и остальному — например, они наконец высыпаются, а до концерта остается еще целый день, когда можно поваляться на элитном пляже, чтобы не попасться на глаза фанатам — иначе раздача автографов может растянуться на несколько часов. Но поездка ли это на юг — нет; это — командировка. — На юг — это когда отдыхаешь, — наконец говорит он, — и я не имею в виду, типа, между делом. Нихера, надо загрузиться надувными кругами и полотенцами с жопой волка, нажраться кукурузы и весь день читать Донцову, чтоб аж жопа обгорела. — То, что от Донцовой обгорает жопа — это, конечно, факт… — задумчиво тянет Эд, закуривает на ходу. — Да не от Донцовой! — Да я понял. — Выграновский смеется, и, хотя Антону иногда хочется его стукнуть, здесь и сейчас он рад, что его менеджер — человек, с которым работается так легко; черт знает, где бы они оба были, если бы не вывозили друг друга. — А ты когда-то читал Донцову? — На самом деле не припомню… — Антон серьезно задумывается, но так и не находит ответа. — Да нет, наверное, это все мама с бабушкой жили в этих книгах. Реально, из них можно было построить иглу и не платить эту сраную ипотеку, но какая разница? — Что-то о том, как мы перенимаем чужую картину мира, даже если не имеем к ней никакого отношения, — глубокомысленно замечает Эд. Антону не хочется говорить; хочется идти по ночному городу, делать случайные фото — пусть фанаты справедливо замечают, что он умеет видеть красоту даже в обыденном, но теплый мартовский вечер — не обыденность ни капли. Наученный горьким опытом, он не выкладывает сторис сразу, чтобы особо заморочившиеся девчонки не бегали в поисках по всему Сочи. И ведь его всегда находят — по кусочку граффити на стене, тому самому дубу в центре города и по тому, что только в этом торговом центре эти магазины стоят рядом. Им бы в профессиональные сыщики, всякий раз думает Антон, но не комментирует ничего; позже — учится публиковать фото с задержкой в несколько часов, чтоб никто не проследил уже его маршрут, но даже так — оглядывается чаще обычного, будто он, черт возьми, разыскиваемый преступник. — Ты помнишь… — начинает Эд, выглядывая из-за спины, и Антон морщится: не нужно даже уточнять, чтобы сообразить, о чем идет речь. — Ноль фото, геолокаций, никаких намеков, пока не окажемся в номере, — заученно повторяет он. — Не пыхти. Это моя работа — охранять тебя от глупостей. — Выграновский примирительно хлопает его по плечу. — Фанаты в небольших городах — самые отчаянные, они тебя дай бог чтоб раз в год видят. Это тебе не столица, где то тут съемки, то там съемки, то еще какая-нибудь срань. Эти будут искать тебя даже так, не нужно еще провоцировать. — Ну и ладно?.. — нерешительно спрашивает Антон. — В конце концов, эти люди меня любят, найдут — да и фиг с ним, от фоток жопа не отвалится. — Да, но ты первый будешь ныть, что хочешь спать и не успел поесть перед выходом на сцену. А еще — ты все равно не угодишь всем, в какой-то момент придется уйти, и для тех, кто не успел, ты станешь последней мразью. Как тебе такое? — Для кого-то я всегда буду хуевым, это не повод отметать сразу всех. — А твоя менталка — повод, — ворчит Эд. — Я вижу окно публикации сторис, какую необдуманную херню ты делаешь? Антон закатывает глаза. — Накладываю фильтр, чтобы выложить позже. — Смотри у меня. Он фыркает, но на всякий случай держится поодаль, чтобы Эдов цепкий взгляд не заметил ничего необычного; это кажется странным, — в конце концов, он взрослый мужчина, может сам за собой последить, — но Антон сам не уверен в том, что делает, так что чувство вины прижимает его к земле, заставляя не идти, а ползти, стыдливо уткнувшись взглядом куда-то в горизонт. Ощущение нелепое совершенно: казалось бы, что может пойти не так, но происходящее в его телефоне ощущается бомбой замедленного действия. «Куда ты шляешься в три часа ночи?», пишет ему Арсений и тут же добавляет: «Популярность утомила?». Антон расписывает что-то про поехавший режим — и это, в целом, правда; они падают в кровати прямо с самолета, не замечая ни роскоши люксовых номеров, ни джакузи в соседней с душем комнате, но шанс наконец-то поспать не на задних сиденьях автобуса перекрывает все. Арсений рассказывает что-то из своей жизни — дедлайны, поехавшие отчеты, финансовые ошибки, разгребать которые приходится ему. Шаст реагирует россыпью грустных смайликов — хотя хочется принудительно отжать у Арса ноутбук, перенести в кровать и накрыть одеялком, но они не в тех отношениях, чтобы это озвучить. Он только повторяет себе, что каждый сам несет ответственность за свою жизнь, что переработки — тоже выбор, но не переживать не может. Чертова роль мамочки-наседки — и где только скрывалась внутри него все это время. — Тох, — окликает его Эд, машет ладонью в сторону какого-то из перекрестков, и Антон послушно поворачивает в указанном направлении, едва не врезаясь лбом в столб, — когда я стримил с Егором, ты сказал, что у нас интернет-детокс, шо за херня происходит? Три ночи, блять, у тебя любовница в США? — Если бы, — бормочет Шаст тихо. Имеет в виду, конечно, не «если бы была любовница», а «если бы это было в США», потому что это бы значило, что Арс живет по человеческому расписанию, а не пухнет над отчетами в середине ночи. Но из диалогов с Эдом и с Арсением Антон выбирает последнее — тот как раз жалуется, что не успевает ни пообедать, ни поужинать, и на завтрак у него тоже ничего нет, как и времени зайти в кафе. Антон не имеет права ругаться — только не сейчас, когда он выживает на сэндвичах из супермаркета и на заправочных пирожках с вишней. Технически Арс мог бы осуждать его куда сильнее, но Арсению, кажется, плевать и на его питание, и на сон, и на большую часть жизни — во всяком случае, они аккуратно обходят некоторые темы, чтобы только не убить друг друга в процессе. Например, по негласному уговору оба молчат про Катю. Антон не знает, хороший ли это знак: с одной стороны, какие у них отношения, если они не могут обсудить больную тему, с другой — зачем оно нужно, если ничего не изменится в ближайшее время, а Арса от упоминания Варнавы порвет в клочки. Хватит им и того, что Антон Катю в сторис упоминает все реже, и почти всегда — с подачи Стаса или Эда. Шеминов вообще, кажется, думает, что дай ему волю — и Шастун пойдет по мужским рукам, оторвется в каждом гей-клубе в туре и обязательно выложит фотоотчет, так что вся его гетеросексуальность развеется, как пепел над океаном, а вот Катя — это хорошо, православно. Иначе как объяснить тот факт, что на любое подозрение со стороны фанатов Стас реагирует охапкой злых смайликов и гифок — научись, блять, общаться словами! — и тут же толкает их сделать гетероотчет. — Но меня пиздец как напрягает, как ты лыбишься, — встревает Эд ровно в тот момент, когда Антон переходит в приложение Яндекс.Лавки, чтобы заказать Арсу нормальной еды, хотя тот его и не просил, — либо тебе пишет Варнава… — Она ничего не пишет, она спит, у нее самолет из Москвы днем. — А, вчера же был тот самый фотосет для интервью? И как прошло? — Вот и узнаем. — Антону не хочется признавать, что они с Катей не переписывались почти три дня — она только постила архивные сторис с эмодзи-сердечками. — Вроде нормально? Вопросительная интонация все-таки вклинивается в его речь, и Эд проходится по нему внимательным взглядом. — Вроде? — Если бы было не нормально, Стас бы уже всех нас выебал. Не знаю, как он обо всем узнает, но… — Поживешь на свете столько, сколько он — тоже будешь знать каждую важную шишку, у которой можно что-то спросить. Эд пожимает плечами, но Антона Стасов жизненный опыт волнует чуть менее чем никак. Он радуется только, что Эд перестает задавать вопросы, на которые не то чтобы нельзя отвечать — не хочется. Антон Арсения не скрывает: себе дороже, тем более, Арс от такой перспективы исчезнет из его жизни еще быстрее, чем появился, но лишний раз трепаться — нет, спасибо. Арса по-идиотски хочется оставить себе. «Как будто он, блять, бабкин сервиз в шкафу — доставать только по праздникам». Арсений в диалоге ворчит на то, что ему позвонил курьер, и спрашивает, что происходит и не пытаются ли его купить, но все-таки соглашается принять доставку. Антон зависает, полностью отключаясь от внешнего мира: вопрос действительно интересный. Он, конечно, не пытается «купить» Арсения напрямую, но загладить вину, отдавая то, чего у него больше всего — деньги… Нет, это — все-таки бред. Арс не продастся за десяток сырков и «Оливье» с курицей, но Антонова совесть на секунду сдает позиции: вроде как позаботился, раз уж не может пока физически находиться рядом. Хотя его, строго говоря, никто и не просит. В реальной жизни Эд проводит его по лестнице к пляжу, и Антон успевает заметить между пролетами одинокого скрипача — для кого он играет в такой час, понять ему не удается. Шаст успевает написать в диалог, который, кстати, так и не переезжает из инстаграма в другие социальные сети, что хочет украсть Арса и отвезти на Ай-Петри, на что тот привычно отшучивается и говорит только про объем работы. А потом — начинается море. Антон, точно ребенок, скидывает кеды, чтобы те не забились песком, и бежит к волнам — буйки лежат сейчас прямо у берега, да и вода наверняка холодная для того, чтобы прям нырнуть, но он все равно шлепает босыми ногами по самому краю, а вода плещет по пяткам. Те едва ощутимо немеют, но Антон все равно записывает видео и тут же, дождавшись, пока Эд отвернется, скидывает его Арсению — мол, вот так будет, если мы когда-то… Никто из них, конечно, этого не озвучивает. Они в принципе не озвучивают ничего. Антон считает за чудо, что они в принципе держат связь — перекидываются по мелочи новостями, хотя Арсений старательно избегает некоторых тем. Например, Шаст ничего не знает о его личной жизни и о театре — только поглядывает иногда сторис, и вскоре те стоят первыми после его собственных; не сторис Арса — потому что на него Антон так и не подписывается, и сам себе не может объяснить, почему. Он, в свою очередь, скидывает фото с мемными масками, самолеты и поезда, а изредка — ужины с продюсерами, инвесторами и прочими чертями, к которым таскает его Стас. Антон не то чтобы против — это его карьера, его будущее, его узнаваемость, бла-бла-бла, но переговоры бывают иногда такими нудными, что только и остается что играть с Арсением в три правды и одну ложь да шутить про фото уличных собак, которыми Арс сыплет как из рога изобилия. Антон интуитивно не говорит ничего про Варнаву, а еще — не спрашивает, смотрит ли Арс его сторис; каждый раз листать тысячи и тысячи просмотров, только чтобы заметить знакомый ник, надоедает ему на второй день — да и там непонятно, то ли Арс не посмотрел, то ли фокус внимания сбился к чертям, и он все-таки пропустил нужное. Он садится на песок, и тот незамедлительно набивается везде — в штанины, под ремень, даже в удлиненные рукава толстовки. «Песку неведома гравитация», пишет он, скидывая очередное фото. «Тебе неведома совесть», откликается Арсений и добавляет: «Я из-за тебя не могу досчитать сраный отчет». Антон делает единственно возможный вывод: «Ты считаешь меня важнее отчета?» — и приправляет его улыбающимися смайликами. Арсений язвит: «Я считаю не тебя, а отчет, ты читаешь жопой» — и показательно пропадает, так что все остальные Антоновы морские приключения пропадают в глубине директа. Шаст невольно усмехается. Он и сам не понимает, что радует его так сильно. Очевидно, что Арсовых обид хватит, чтобы затопить весь Сочи — и это ожидаемо, очевидно, на это глупо обижаться в ответ. Антон помнит еще их единственную живую встречу, когда Арс плевался сарказмом и то и дело мрачнел, когда речь заходила о чем-то неуместно колючем. Антон помнит все — но Арсений не ушел тогда, не исчезает он и сейчас, и это дает тупую надежду, которую он не может в себе задавить. Как-то сама собой рождается мысль, что все это — месть; мол, Арс хочет разбить ему сердце так же, как Антон разбил его, и поэтому привязывает к себе заново, вынуждая испытывать чувства. Как будто Антон когда-то переставал его любить. Как будто не Арс тогда отмахнулся от единственно возможного варианта и послал его нахер — гордый слишком, чтобы встречаться тайком, пока на публике Антон щеголяет с Варнавой. «Нужно отвести подозрения, Арс, так мы будем в безопасности, это ведь ради нас». «Это моя работа, Арс, я должен поддерживать имидж…». «Я, блять, не буду сидеть дома, пока ты показываешь всему миру, какая у вас с Катюшей любовь». Иногда Антон думает, что это Арс виноват: согласился бы на условия Стаса — и все было бы хорошо, жили бы они счастливо; все равно в России невозможно быть открытым геем. Но чаще, конечно, понимает, что это все унизительно, и он бы сам удивился, если бы гордый и независимый Арсений согласен был жить в тени. Но Антону было девятнадцать, перед ним впервые замаячили большие деньги — Шеминов приманил контрактом, и любовь отошла на второй план. «У тебя будет херова туча таких Арсениев», сказал тогда Стас, и это было самым большим обманом. Таких, как Арсений, больше нет во всем мире. У Антона в голове шумят мысли. У Антона под ногами шумит море. И то, и другое, скользит неласково, подбивает, леденит, кажется, все тело. С появлением Арса в принципе становится тяжело различать прошлое и настоящее, реальность и все вымышленные разговоры, которые то и дело крутятся в голове. Так много хочется сказать — но он то боится спугнуть Арсения, то переживает о преждевременности, хотя на деле опаздывает, наверное, лет на пять. «Не с появлением, — одергивает он себя, — с возвращением. Он вернулся». — Ты в последнее время какая-то вяленая рыба, — говорит Эд, снова выдергивая Шастуна из мыслительного болота, и это — к лучшему тоже, — все окей? — Да вроде. Устал немного. Антон кивает. Вода с завидным упорством поднимается выше, все-таки заливает подвернутые края джинсов. Грубая ткань намокает моментально, неприятно холодит кожу, и приходится отскочить; к ступням тут же прилипает песок. — Я же не против, Тох, в душу тебе не лезу. Знаю, какой только хуйни нет на свете. Но твой подростковый кризис щас капец невовремя. — Ты это о чем? Отстраненно думается, что Эду можно было бы рассказать. Если Антон и знает хоть одного живого человека, которого можно было бы посвятить в Санта-Барбару пятилетней давности, то вот — идеальная кандидатура. Эд, конечно, тупо пошутит, может, задаст пару бестактных вопросов, но уж точно не обесценит и не свалит вину только на одного из них, даже если сам Антон занимается этим несколько лет кряду. Но они встречаются взглядами — и язык сам собой присыхает к небу, сердце колотится, а непонятно откуда взявшаяся тревожность маячит за спиной признаком не случившихся еще проблем. «Зачем?», думает он, хотя ответ лежит на поверхности: очевидно, что, если Эд будет знать, их общение станет более искренним; что будет, у кого при случае спросить совета, а еще — не придется отмахиваться и врать. Но при мысли о том, чтобы вот так взять и признаться во всем с самого начала, у Антона что-то внутри обрывается и летит вниз, как ведро на старой колодезной веревке. Он понимает, что тогда Эду придется выбирать, думать о чувствах, которые его не касаются, и вступать в незримую войну с Шеминовым; что рабочие отношения изменятся, и кто знает, как далеко это зайдет. Арсений, может, наиграется и исчезнет через неделю, а им с Эдом еще жить вместе — Антон надеется, что долго и счастливо. — Стас в последнее время заебанный, концерты то срывают, то переносят, и нам важно не накосоебить и не сделать ничего хуже. Типа, тебя не уволят, — фыркает Эд, — хотя меня, конечно, могут, и с большей вероятностью… Но раз уж мы тут вдвоем, мы повязаны, как братаны, понимаешь? — Откуда у тебя этот тюремный говор? — А шо, шо-то не нравится? — Эд пародирует то ли украинцев, то ли белорусов, а скорее всего — просто придуривается, потому что ни на один из акцентов его голос в итоге не похож. — Ты б, хлопец, соображал, о чем я говорю, а не как, усекаешь? — Разумею, — в том же тоне отзывается Шаст. — Ну вот и чудненько. И прошу тебя, если приближается какой-то пиздец, расскажи мне в первую очередь, чтобы я знал, откуда ждать урагана, ладненько? Даже то, что не хочешь говорить Стасу, мне можешь — я не трепло. Антон улыбается, кивает. Удивительно, как Эд снова попадает в самую точку, хотя даже не знает, о чем именно говорит. Телефон в кармане призывно мигает светодиодом в углу экрана; он возится пару дней, прежде чем ставит настройки так хитро, чтобы получать уведомления только из одного диалога. Терпения хватает максимум на минуту. — Нет, что-то точно происходит, — комментирует Эд, пока Шастун утыкается в экран. — Гля, расплылся, как рыба-капля. Золотце, тебя в воду обратно не выкинуть? — Я — профессионал, — говорит Шаст упрямо, будто ребенок, доказывающий родителям, что уже вырос, — и когда нужно, я соберусь и сделаю все на максимум, окей? Это, блять, и моя работа тоже, так что вы можете в этом не сомневаться.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— И я тебя рада видеть, мой хороший. Катя на высоченных шпильках — почти ростом с Антона, так что ему не приходится нагибаться, чтобы подставить под невесомый поцелуй губы. Она поправляет пышную прическу, чудом не превратившуюся за время путешествия в один большой колтун, и машет собравшимся вокруг людям; поклонники, собравшиеся у черного хода, одобрительно гудят в ответ. — Это все хорошо, но можем мы немного ускориться? — Выграновский маячит у них за спинами, разве что не прыгает, размахивая ладонями. — Кое-кого еще надо накрасить. — Я уже, — фыркает Катя, но все-таки подталкивает Антона к дверям. — Ужасно рада была всех увидеть! — Конечно рада, это же две минуты, — шепчет Антон максимально тихо, когда они уже заходят внутрь; такого отношения к фанбазе ему точно бы не простили, — а попробуй остаться хоть на одну раздачу автографов. — Если хочешь, останусь. В Катином взгляде — неприкрытый вызов, и Шаст только усмехается. — Что, захапала моих поклонников? — Они у нас общие, солнышко, мы ведь почти семья. — Ага, разбежалась. Это снова Эд — вырывается вперед по узкому коридору, смеется демонически. Антон рад, что хотя бы об этой детали ему рассказали — что они с Катей не вместе на самом деле; причины его то ли не волнуют, то ли он удерживается от вопросов — так или иначе, Эд молчит и как друг, и по долгу службы, и это чертовски облегчает всем троим жизнь. — Классная ты все-таки, — говорит Выграновский, приобнимая Катю за талию, когда они входят в гримерку, — жаль, что занята уже, а нас если застукают — то обоих по полу размажут. — Нас, — улыбается Катя, выделяя местоимение голосом, — не размажут. Потому что не застукают никогда. Потому что тебе нихрена не светит. И — смешливо чмокает его в самый кончик носа. Антон плюхается в парикмахерское кресло, смеется, прикрывая рот ладонью; если ему в чем-то и везет по жизни, так это с людьми — и Эд, и Катя, замечательные, и даже жаль, что они сталкиваются именно в таких обстоятельствах. — Так сразу и скажи, что сдерживаешься, потому что служебный роман — слишком страшно и волнительно для такой малютки, как ты. — Служебный роман — это то, что ты смотришь на Новый год, пока режешь салатик. — Варнава тычет его пальцем в бок, подталкивая к выходу. — Иди уже, а то кто-то говорил, что все сроки горят. Все никак догореть не могут? — Стерва, — говорит Эд с самой нежной интонацией из тех, что Антон у него слышал. — Я щас приведу гримершу, но, поверьте, после нее мы все пожалеем, что не возим с собой специалиста. — Сам же говорил, что кисточками махать кто угодно может, — приподнимает бровь Шаст. — Говорил, да. И что платить командировочные неразумно, тоже говорил, и что с кисточками любая девчонка справится, но это… Не знаю, где они взяли этот тихий ужас, но очень рад, что сцена высокая, и тебя не то чтобы прям видно. Со стороны сойдешь за красавчика. — Может, и красить не надо, раз не видно? В Антоновом голосе прорезается даже какая-то надежда. — Ага, и будешь ты — цепи-цепи, кольца-кольца и над всем этим — лицо шестиклассника. План — огонь. И, Тох, ради бога, оставь свои любовные интересы, не тычь ими под нос визажистке. Очень прошу, а то зарплаты здесь наверняка такие, что сенсацию об известном певце продать лишним не будет. — Я не… — начинает Антон, готовится сказать, что нет у него никаких интересов — просто из принципа, потому что желание скрыть Арса уже вплавляется в кровь. Конечно, чтобы скрыть всю эту историю, нужно, наверное, чуть менее заметно стекать по сиденью всякий раз, когда Арс соизволит ему написать, а еще лучше — оставлять чаты на проводимое в одиночестве время, но ему слишком уж не терпится. Кажется, будто еще можно нагнать упущенные года, если вникнуть в Арсову жизнь чуть глубже, узнать больше, радоваться и грустить вместе. И старательно делать вид, что в их отношениях нет идущей по всему фасаду трещины. «Аварийное состояние», с щенячьей тоской думает Антон, привычным жестом доставая телефон из кармана. — Дорогой, — тихо говорит Катя, подкрадываясь сзади и укладывая подбородок ему на макушку; Шаст быстро сворачивает инстаграм, — я не буду лезть в твою личную, ну, по-настоящему личную жизнь, но учти: если ты повесишь на меня клеймо брошенки, которой изменили, я распущу слух, что изменила тебе еще раньше. С твоим же менеджером. Потому что у тебя уже два года как не встает твой крошечный кривой член. Как думаешь, Эд мне подыграет? Антон сглатывает. — Не будем проверять. — Вот и я так думаю. — Я рад, что ты здесь, — говорит он искренне, просто потому что с Катей жизнь становится проще: и Стас спокоен, и всегда есть, с кем поболтать и обсудить последние новости. — Правда. — Но не больше, чем тому, что у тебя там. Варнава кивает в сторону телефона — не спрашивает, а просто подмечает очевидный факт; Антон с ней уже не спорит. У него не так много времени до выхода на сцену, и еще меньше драгоценных минут в относительном одиночестве, когда найденная Эдом девушка не сует нос в экран. «Сегодня как раз был в аэропорту», пишет Арсений, добавляя подмигивающий смайлик, и тут же добавляет: «Ужжжасно хочется к морю». Видимо, это «ж-ж-ж» должно служить средством выразительности, но Антону плевать на сочетание звуков — ему бы разгадать, флиртуют с ним или нет. Арс сегодня веселый — во всяком случае, виртуально; ставит одну улыбочку за другой, расписывает, как любит он летать на самолетах. У Антона в голове уже не просто колокол, а сирена — гудит, щелкает мигалками, потому что Арсовы сообщения уж очень похожи на… намек? Он спрашивает сам себя, мог ли Арсений сорваться и полететь за ним. По банальной логике — смог бы, субботний день располагает, а Шаст знает, что у Арсения — до тошноты банальная пятидневка. Боясь надеяться, он открывает сайт аэропорта Адлер, проверяет рейсы из Питера — их набирается больше десятка. Он отматывает диалог выше, проверяя, в какое время Арс появляется онлайн, а когда, напротив, затихает в середине выходного дня. Под подозрение попадают два рейса: один совсем ранний и тот, на котором летела Катя. Антон подавляет желание спросить, не видела ли она там двухметрового брюнета с голубыми глазами, но так и не может сформулировать вопрос. Что делать с этой информацией, уточнить, был ли на борту спустившийся с небес ангел, поражающий своей красотой? Не раздавались ли из чьих-то наушников биты «Продиджи»? Или сразу показать Кате фото? Если она и не понимает ничего до этого момента, то теперь, конечно, уверится, что Антон медленно отъезжает крышечкой. Ничего из этого он, конечно, не делает: со школьных времен уясняет, что думать можно любой бред, а вот озвучивать — нет, тут бы уже фильтровать информацию, чтобы не приняли за больного. Он не лезет к Кате, потому что вероятность того, что она видела Арса, ничтожно мала, и еще меньше — что она его запомнила; он даже не спрашивает у Арса, о чем речь, чтобы тот не посмеялся ему в лицо — такой ты, мол, дурак. Они ведь не в нелепой романтической комедии, где персонаж «А» уезжает, а персонаж «Б» мчится за самолетом по взлетной полосе, чтобы тот затормозил в считанных метрах от его лица. Шаст делает вид, что не замечает намеков — откровенных настолько, что где-то должен найтись подвох. Они плавно переходят к обсуждению рабочих графиков, Арс жалуется на свою пятидневку («Каждый день вставать в семь утра!»), Антон ноет о том, как надоел ему тур. Это, строго говоря, не совсем правда: он не променял бы свою работу ни на какой офис, и дело даже не в деньгах, но иногда, в автобусе между Питером и Череповцом, все-таки хочется просыпаться в семь утра, а не проводить бессонную ночь, если нормальная дорога кончается на границе с Ленинградской областью. Арсений спрашивает что-то про процесс написания песен, и Шаст отвечает как на духу: большую часть пишет сам, но иногда — иногда! — что-то подкидывают нанятые Стасом поэты. В норме, с него — стихи, с композиторов — музыка, и то, Антон принимает непосредственное участие, за что Эд называет его душнилой; никому, мол, не важно, что петь, а ты — денно и нощно по офисам и студиям звукозаписи, а ведь это твои выходные. Антон наивно верит, что это он говорит с аудиторией на понятном языке, а не просто выплевывает бездумно то, что якобы сейчас в тренде. Интересно, сколько еще молодых музыкантов думают так же? «А ты от балды пишешь или типа с намеками?», пишет Арс следом, и у Антона под ребрами что-то затягивается тонкой корочкой льда. Страшно, очень страшно — оба ведь знают, как и о чем пишутся его треки, сколько там на самом деле отсылок — даже посреди нейтрального текста нет-нет да мелькнет какой-нибудь Троицкий мост, на котором кто-то сидит до рассвета. Антона это не парит, — да всем плевать, какие там мосты, лишь бы в ритм ложилось, — но Арсений — вот он, видит насквозь, и ведь не обманешь. Они не договариваются не врать друг другу — упаси боже; страшно предположить, сколько в Арсовой жизни есть того, что Антон не приемлет, и наоборот, какие подробности Антоновых туров могут разбить царящее между ними хрупкое равновесие. Антон не рассказывает, как поехал на следующий день после Питерского концерта к Кате, потому что «Ебаться только с тобой можно, выручай» — и она согласилась даже («Парень ты красивый до пизды»). И все хорошо — это никакое не замещение и не попытка снять стресс, нервы у Антона стальные; вот только в момент оргазма он выстанывает протяжное «а-а-а-а» — и затыкает себе рот ладонью, чтобы не выплюнуть рвущиеся из грудины еще две буквы. Не рассказывает вообще ничего про Катю, про Стаса — тоже; это сложно, учитывая, как много происходит между ними, какая кипит работа, какие масштабы приобретает творчество. Они обсуждают выход нового альбома, который Антон — дурак! — хочет назвать в честь Питера, якобы речь идет о важном жизненном периоде, а народ поймет, все ведь ломаются в восемнадцать. Антон не рассказывает, как часто ищет двойное дно в Арсовых тэгах, даже если пост — про его жизнь, которая с Шастуновской не пересекается никак совершенно. За последние пять лет в Арсовом инстаграме для Антона — всего один пост, и это уже больше, чем он заслуживает. Между ними — миллион острых тем, которые оба обходят, как умеют, и хочется верить, что это значит, что они друг другом все-таки дорожат. Антон знает, что рано или поздно эти гнойники вскроются, и придется копаться в наросшем за эти годы бардаке. А хлама между ними — чертовы горы, они — два Плюшкина, тащащих на своем горбу каждую мелочную обиду и отболевшие давно колючие фразы. Но сейчас Антон отвечает честно. «Я стараюсь че-то писать но чаще всего это редактируют и переделывают и ваще но ДУША там моя», отправляет он, и Арс отзывается многообещающим: «Надо будет разобраться, где твое, а где не твое)». Сейчас Антон почти уверен, что это флирт. Ладно, не флирт, а предложение провести время вместе, еще и обсудить совместное прошлое — не может быть, чтобы дотошный до деталей Арс ничего не заметил. Арс, который в пазлах с кустами складывает каждую веточку с первого раза, хотя там просто двести зеленых кусочков. Арс, помнящий расписание автобусов поминутно, лучше всяких там онлайн карт. Арсений пишет что-то еще, мол, ему нужно сейчас отойти, важное дело, но Антон не успевает уже об этом подумать: в гримерку не входит даже, а врывается Эд, а за ним — блондиночка на высоких красных шпильках. Туфли, похожие на стрипы, цокают по плитке; девица ставит на стол непомерно огромный чемодан, распахивает его — оттуда сыплются кисти для макияжа. — Наденька, — представляется она, сходу плюхаясь на соседнюю табуретку, — приятно познакомиться. У меня, кстати, фотка твоя есть, сестра сказала, если не подпишу, домой могу не возвращаться. «Ну так подпиши, че», думает Антон, но, конечно, не озвучивает. Это не его вовсе — он просто сонный и раздраженный, что его оторвали от переписки с Арсом. Телефон не мигает даже — интернет предусмотрительно отключен, а из памяти удалены отпечатки и Кати, и Эда; рисковать Арсением он не может. Красит Наденька вполне сносно — во всяком случае, Эдовы страшилки оказываются преувеличенными в десять раз. С другой стороны, она гоняет Эда мыть кисти — тот морщится, но делает, потому что «либо так, либо концерт вообще нахрен не состоится», но по его лицу Антон легко читает, что он думает на самом деле. У Антона в голове — один Арс. Он не признается даже сам себе, что позорно выискивает знакомое лицо в зале — причем непременно у сцены, а, не найдя там, щурится, разглядывая дальние ряды. Между третьей и четвертой песней Эд выносит очередную охапку игрушек, которые полагается поменять на мерч, и он кидает их по всему залу, сам спускается выдать толстовки и футболки — будто Арсению повезло бы так еще раз. Чуда, конечно, не происходит. На сцене чертовски жарко стоять в кожаной куртке, так что перед выходом на бис он снимает одежду, хрипло смеется в микрофон: — Это вы меня согреваете! — Кидай кожанку сюда! — раздается в ответ из зала, но Антон знает, что куртка стоит почти десятку; он еще не зарабатывает столько, чтобы просрать сейчас эти деньги. «А скоро, может, вообще потеряешь работу, если не тормознешь на виражах», язвит внутренний голос, почему-то копируя интонации Эда. Антон предпочитает его не слушать. Он не прикасается к мобильнику в перерыве, — на это в принципе нет времени, — а после выхода на бис зовет Катю на сцену, целует, дарит огромный букет роз. Это, конечно, чистая показуха, — она их даже забрать в Москву не сможет! — но зал ревет и всхлипывает от умиления. Кто-то кричит, надрываясь, будет ли он делать ей предложение, но Катя отвечает вперед него: — Публичное предложение — это манипуляция, — говорит она в микрофон, — и вы уже готовы к этому разговору. Зал — вместе с самим Антоном — притихает, обдумывая ее слова. Антону явно требуется пояснение, шестеренки в голове ржавеют и не крутятся совершенно, только тщетно скребутся, толкают друг друга, и в этом уже ноль смысла. Они позируют на сцене еще минут, наверное, десять, пока волны фанатов сменяются в передних рядах — одни фотографируют, уходят, тут же подходят другие… Как же нелепо! Можно подумать, этих фото не будет в каком-нибудь твиттере — сотни одинаковых кадров, и зачем? Пустили бы одного человека с последним «Айфоном», чтоб уж наверняка — и разошлись по домам. Ничего из этого он, конечно, не озвучивает. — Там еще фан-клуб, — говорит Эд вместо поздравления с удачным концертом; Антон делает вывод, что он устал тоже, — стоят в коридоре, две девчонки, а подарков… Считай, ты сегодня за королеву, я даже не уверен, что все это влезет в автобус. — Ну это уж вряд ли, — усмехается Шаст и оборачивается к Кате: — Ты, кстати, с нами? Впереди еще Анапа и Геленджик. — Не на такой юг я хотела… — И не в такое время года, — добивает Эд, — но если хочешь, то погнали, конечно. Пиар, все дела. — Я напишу Стасу, — наконец вздыхает Катя, — если очень надо… Но, блин, Геленджик? У меня оттуда фотка в непарном купальнике с аниматором в костюме Шрека. — О, я тоже их видел! — улыбается Антон. — А купальник почему непарный? — Я в него обоссалась. Эд смеется так громко, что Антона пробирает дрожь. Зависимость от телефона ощущается болезненно, остро покалывает в самое сердце; Антон от такого себя не в восторге — ему бы поделиться с Арсом историями с концерта, но приходится натягивать пластилиновую улыбку и шагать навстречу поклонникам. Его любят — и он любит в ответ, но, пожалуйста, не сейчас. Он ведь тоже человек, разве он не может устать? — Сюрприз! — раздается откуда-то слева, и уставший Антонов мозг не успевает даже подумать, что это все-таки Арс. — Рада увидеться… снова. Перед ним встает улыбчивая девчонка — Оксана поправляет по-детски высокие хвостики с дурашливыми цветастыми резинками. Антон подвисает, — города смазываются в одно сплошное мутное пятно, и он готов вжаться носом в окно, чтобы понять, действительно ли они в Сочи, — но все-таки раскидывает руки в стороны, обнимая, и Суркова тычется носом куда-то ему в грудь. — А ты как тут? — спрашивает он запоздало, выдыхая в чужую макушку. — Ты же… — Нужно было помочь. — Оксана машет ладонью в сторону стоящей за ней девчушки. — Это, кстати, Марина, она второй день как председатель фан-клуба и не так классно организовывает мобы, как, ну… я. Извини за нескромность, но… — Да что ты, это же правда. Антон даже не представляет, сколько труда стоит даже за простенькими бумажными сердечками, если их нужно выдать двум тысячам человек, а в Сочи для него сделали целый баннер. — Приятно познакомиться, — улыбается Марина, и голос ее дрожит от волнения. — Да, я… — Там баннер не согласовали, — ворчит Оксана. — Точнее, согласовали раньше, но договаривались не мы, и охрана сделала вид, что впервые об этом слышит. — Дайте, говорит, паспорт! — Марина смелеет, подходит ближе, протягивает для рукопожатия ладонь, но так и продолжает болтать. — А регистрировали на чужое имя, где я сейчас достану тот сраный паспорт. Еле уломали. А это просто плакат! — Ай, что это мы… — Оксана соображает первой, и конкретно сейчас Антон чертовски ей благодарен. — Раз уж я здесь, меня попросили передать кое-что тебе лично. Я обычно так не делаю, но тут не смогла отказать. Мне сказали, ты поймешь, так что если нет, скажи, я этому приколисту букет в жопу вставлю. — А у меня, если что, есть букет! — кричит из-за угла Катя и в доказательство высовывает огромную охапку роз. — С шипами, надо? — Надо? — переспрашивает Суркова у Антона, передавая ему конверт. — Если честно, я уверена, что да, потому что хрен знает, что ты должен понять. Там нет ни слова! — Ты смотрела? — возмущенно спрашивает Марина. — Мне разрешили! Шастун открывает конверт — и голоса за пределами его головы превращаются в фоновый шум, дурацкие телевизионные помехи. — Не надо, — говорит он тихо, разглядывая открытку с банальнейшим видом Питера — чертова стрелка Васильевского острова, где они с Арсом сидели, распивая пиво из бутылок, надежно укутанных в крафтовые пакеты. — Я понял. — Че там? — спрашивает появившийся будто из ниоткуда Эд. — Какие-то каракули? Не могу разглядеть... Антон прижимает открытку к груди — слишком быстро, чтобы это показалось случайностью. Потому что он наверняка знает, что нарисовано на обороте. Там, прямо поверх стандартной разметки, отрисован отпечаток чужой руки. Не целиком, — широкая ладонь попросту не влезает на небольшой прямоугольник, — но он узнает очертания длинных пальцев и точно под гипнозом прикладывает свою руку поверх. Так Арс поддерживал его на расстоянии, когда Шаст сдавал годовые контрольные и экзамены. Ему нужен телефон, нужен чертовски сильно, но сказать об этом сейчас — значит, навлечь на себя лишние подозрения, так что он поспешно убирает открытку в конверт, а тот — в задний карман джинсов. — Типа, близко не к сердцу, а к?.. — ехидно спрашивает Эд, и Антон, дотянувшись, несильно бьет его ладонью по голове. — Ладно, а теперь, когда шифры кончились, глянешь остальное? — спрашивает Оксана. Антон любит своих фанатов — честно, любит, и только поэтому кивает сейчас. — И наши девчонки просили еще автографы, вы же редко приезжаете, — добавляет Марина, неловко шаркая ногой по полу, — можно? — Можно? Антон улыбается — широко и искренне. И даже не хочет думать, чему именно.