Я умею смотреть на тебя бесконечно

«Хочу текилы и целоваться», читает Арсений, едва разблокировав телефон, и тут же отворачивает экран. — Что-то случилось? — спрашивает Захарьин, косится, но, благо, долго смотреть не может — ведет машину. — А? — У тебя лицо такое… — Антон пожимает плечами. — Не знаю, как будто что-то случилось. Мы же играем в импровизацию, я научился кое-как да понимать тебя. У тебя такой сложный вид, как будто я опять начал шутить про ядерную физику, а ты хочешь напомнить, что у тебя диплом театралки. — Не, сложнее той херни в моей жизни пока ничего не было, — смеется Арсений, грамотно избегая необходимости отвечать, — даже когда я в Питер с одним рюкзаком переехал, или когда такси влетело на мост за минуту до развода. Хотя как-то раз я остался ночевать на Ваське… — Я знаю, я был там с тобой. — Захарьин пожимает плечами. — Не хочешь — не отвечай, я ж из тебя клещами ничего тянуть не буду. Арсений делает вид, что не понимает, о чем речь, и искренне старается не рвануть к телефону в ту же секунду; получается чертовски плохо. «Ты пьяный?», пишет он скорее интуитивно, ну и потому что нет других причин, по которым Антон Шастун может тупо подкатывать к нему в чате телеграма. Из инсты они, кстати, все-таки уходят («Я ебнусь без анонимного чата, всегда на очке сижу, Арс»); Арсений великодушно не уточняет, от кого именно тот прячется (и прячет — его, Арса), просто кивает — и соглашается, удивляясь сам себе. Антон не отвечает — просто звонит, и Арс нервно скидывает вызов. Захарьин смотрит на него еще пристальнее, и Арс ласково напоминает: — Мне бы доехать до дома и не разъебаться. — Да ты уже разъебался, — фыркает тот, — только не могу понять, с чего. Оксанка твоя пишет? — Она мне как сестра! — отвечает Арсений чистую правду. — А кто еще-то? — Долбоеб в пальто. Антон, сидящий с Арсом в одной машине, пожимает плечами, показывая, что тема закрыта; у того Антона, что онлайн, тема не закрывается совершенно. Через минуту он пишет кричащее: «Тв не хочешь мня видеть???» — и Арсу кажется, что слюна долетает даже через экран. Он не успевает даже ответить, когда на экране появляется кружочек видео — еще одно новшество, появившееся у них с переходом в мессенджер. Арсений на него предусмотрительно не нажимает — но видит впалый живот, по которому проходятся подозрительно знакомые пальцы — и тут же исчезают за поясом джинсов. На мгновение ему кажется, будто это чужая рука хозяйничает на Антоновом теле. Арс приглядывается, а потом камера поворачивается таким образом, что виднеется сначала локоть, потом — плечо, и Арс убеждается, что Антон с грустным щенячьим взглядом ласкает сам себя. Это почему-то успокаивает — булыжник, упавший было на сердце, крошится в пыль, оставляя лишь горький привкус неудобного вопроса: почему это было так важно? Ну, трахался бы Антон с кем-нибудь — ради бога, они не в отношениях и ничем друг другу не обязаны. К «не в отношениях» мысленно добавляется дурацкое «уже» — Арс постоянно забывает об этом, все-таки одно дело — встречаться с зеленым подростком, совсем другое — флиртовать с кумиром молодежи всей страны. Арсений периодически ощущает себя так гадко, будто до Антона не дотягивает вовсе — не только физически, а морально. Как, например, сейчас, когда побитая «Шкода» Захарьина тормозит во дворе обычной хрущевки. — Завтра треним? — спрашивает Антон, но Арс уже весь в мыслях о том, другом Антоне; куда более недосягаемом. — Или ты заебался? — Я заебался, но треним. Нам нужно попасть на сцену в следующем сезоне, да? — Надеюсь. Но если не попадем, это не конец света. — Не говори гадостей. Арс вздыхает — и выходит из машины, не дожидаясь ответных комментариев. Нога плюхается в глубокую лужу — и он почти готов разозлиться на Захарьина, который припарковался так неудачно, но в этом уже мало смысла; в конце концов, не специально же он встал так, чтобы Арс замочил последние кеды. Антон ведь прав: силы у него действительно на исходе, а нервы — истрепанная ветошь, которую пора бы сдавать в утиль, вот только сам себя выбросить он не может. Хочется напиться — прямо как Шасту, только бы не чувствовать ничего. Не думать перед сном об очередных придирках Белого, на которого давят инвесторы, а он, в свою очередь, давит на всех, кто попадается под руку; Арс попадается чаще всего. Не думать, что они с театром упираются в потолок, и у них нет шансов стать чем-то большим, чем местячковое шоу. Не вспоминать про Шастуна, к которому он — твою мать! — привязывается снова, будто глупый мозг вдруг выкидывает воспоминания о болезненном унижении. «Это был старый Антон, а сейчас — новый, версия 2.0», гадко нашептывает ему сидящий на плече демон, и Арсений ведется. Не делает шаг вперед — так что и не виноват вроде, вот только на сообщения отвечает, а однажды даже поддается сентиментальному порыву — и передает Антону ту дурацкую открытку. К моменту, когда Оксана отписывается, что самолет приземлился в Сочи, Арс хочет попросить ее сжечь конверт, но малодушно оставляет все на волю судьбы — и Антоновой памяти. Может, он и не вспомнит про их традицию — и тогда Арс убедится, что он совершенно Антону не важен, и, может, сердце перестанет так глупо колотиться в ответ на каждое уведомление. Антон тогда не пишет ему ни слова — только отправляет с Оксаной открытку в ответ. Дурацкую, из тех, что находятся в аэропорту, куда они едут провожать — об этом Арсу пишет сама Оксана, и Арс думает, что должна быть еще причина. Шаст не поперся бы до самого Адлера, чтобы просто обвести ладошку на открытке с Олимпиадными кольцами. Наверное, он просто очень эмоционально привязан к Сурковой — они ведь давно знакомы? А больше ему ведь не к кому быть привязанным? Когда Арс вваливается в квартиру, — позорно одинокую, с несвежим ремонтом; не потому даже, что нет денег — не хватает еще и времени, — Антон звонит снова. Арсений пялится в экран несколько гудков кряду, но буква «А», замещающая аватарку, так и не исчезает, и Арс проигрывает своему личному демону. Он принимает вызов — и молчит; Шастун молчит тоже — только напряженно пыхтит в динамик, так что Арс едва сдерживается, чтобы спросить, не дрочит ли он случайно. — Я соскучился, — то ли говорит, то ли стонет Антон прямо в трубку; Арсов мобильник фонит от его дыхания, — прикинь? — А ты прям сам удивлен? Арсений не может не язвить. Его наполовину переполняют чувства, наполовину — безнаказанность; он уверен, что наутро Шаст не вспомнит этого разговора — во всяком случае, заметно, как он плывет, интонации становятся мягче, а когда он переходит на видео, взгляд даже через фронтальную камеру затягивается пеленой. — Я реально удивлен, что говорю это, — улыбается Антон совершенно пьяно; Арсению вдруг хочется потрогать его отросшую кудрявую челку — того и гляди, она скоро будет возвышаться над его лбом, как козырек кепки. — мы же ебать какие не сопливые все, охуеть, как можно… формально общаться с челом, чья рука была у тебя в штанах. — Так ты скучаешь по руке в штанах? В этот момент Арсений благодарен сам себе за то, что живет в этой квартире давно, знает ее как свои пять пальцев; ему не составляет труда дойти до ванной, по очереди вымыть обе руки, второй придерживая телефон в поле зрения, достать из стенного шкафа швабру и тряпку, наспех протереть оставшиеся от мокрых кедов разводы. Он ставит обувь на сушилку, усаживается на кровать, так и не сняв даже джинсов — вопреки договору с самим собой о чистоте дома, но это лучше, чем раздеваться сейчас; они и так в шаге от тупого флирта, а там и до вирта рукой подать. От последнего каламбура Арс хихикает себе под нос, а Антон на экране хмурится. — Я такого не говорил. — Он выдерживает небольшую паузу. — Я скучаю по своей руке в твоих штанах. — Это все еще попадает под мое определение. — Ты ужасный душнила. Был бы Арс посмелее — напомнил бы, как на самом деле складывались истории с руками и штанами. Они оба были молоды, нерешительны, тонули в неловкости, недомолвках, а Антон и вовсе однажды заявил, что потерпит, чтобы не признаваться, что ему сейчас больно. Арсений тогда эту мысль из него выбил, — причем, кажется, буквально, легким ударом по затылку, — но помнит ведь до сих пор, и тогда по триста раз переспрашивал, все ли идет хорошо. Арс напомнил бы, как они зажимали друг друга то в парадной, то — боже! — на колоннаде Исаакиевского, пока вокруг бродили, снимая каждый миллиметр пространства, ошарашенные китайские туристы. Как однажды ввалились в Арсову общагу, а потом общагу дали и Антону — на время вступительных в институт, куда он даже не собирался — но упрямо говорил, что рассматривает все варианты. Как в день знакомства сидели в дурацкой «Шоколаднице», взявшись за руки, и Арс мазал ему разбитый лоб, а Антон оправдывался, мол, просто хотел сфотографировать елку на Дворцовой. Арсений с тех пор запоминает накрепко: не нужно связывать воспоминания с популярными местами. На Дворцовую в новогоднюю пору он не ходит вплоть до этого года — благо, он уже не в том возрасте, когда больше негде встречаться с друзьями. У них сразу все идет наперекосяк: знакомство с родителями — на первый день, когда милейшая Антонова мама, женщина с сахарной улыбкой, благодарит его за спасение сына; первая ночь вместе — на третий день, в самом начале января, когда та же Антонова мама уходит на ночь к какой-то школьной еще подружке, и они сидят вдвоем в крохотном хостеле с видом на Невский. Арсений тогда думает, как хочет Антона поцеловать; Антон думает об этом тоже — но узнают они об этом куда позже, когда разъедутся по городам, а Арс, пытаясь залатать дыру в собственном тоскующем сердце, впервые придумает сущую ерунду: отправит открытку с нарисованным отпечатком ладони. — Арс, Арс, — выдыхает Шастун в динамик, едва не вжимается губами в телефон, — а покажи себя тоже. «Тебе какую часть?», мысленно язвит Арсений. Эта фраза — тоже оттуда, из их нелепой, но такой светлой юности, когда слово «член» само по себе не уживалось в устной речи — слишком стыдно. Сейчас Арс думает, что, если не можешь назвать вещи своими именами, не стоит даже пытаться в секс — но тогда прокатывало и школьное «покажи, что у тебя там» и «дай потрогаю, ну… ты понял». Арсений всегда понимал. — Я некрасивый, — говорит он и только через секунду понимает, что включается в марафон тупого безбожного кокетства с пьяным человеком. — Пиздеж. Антон — даже под градусом — звучит так уверенно, что будь у Арса какие-то комплексы, он бы разуверился в них в ту же секунду. Но все сомнения насчет собственного внешнего вида проходят с годами, и сейчас Арсений держится в стабильном «Невозможно нравиться всем, но я классный»; это подтверждают и частые подкаты, причем и от девушек, и от парней, и комплименты фотографов, и даже сами кадры — на них Арс неиронично кайфует сам от себя. Антон об этих метаморфозах, очевидно, не знает, потому что начинает бормотать, почти вжавшись носом в экран: — Ты охуительно красивый, Арс, ты вообще себя видел? — «Видел». — У тебя в глазах, епта, снег в океане, мы чужие с тобой, но мы это исправим. — Это какая-то цитата? Арс сомневается, что Шастун на ходу генерирует такие метафоры — особенно когда он в принципе движется на автопилоте. Точнее, не движется даже — просто сидит и, судя по плитке за спиной, дело происходит то ли в ванной, то ли в туалете. — Это Лазарев, — с непонятной гордостью говорит Антон. — Я там переделал под себя, точнее, под нас, но это потому что я верю, ясно? Я вообще… — Ты дома? — спрашивает Арс вместо всего этого. — Ты что, сидишь в туалете? От мысли о том, что Шаст может сидеть на полу в каком-нибудь ресторане, пока за стеной, допустим, идет важная встреча или банкет по поводу какого-нибудь музыкального триумфа, у Арса внутри что-то хрустит и ломается, как лед на Неве в начале весны. Хотя сейчас Нева не всегда замерзает и в феврале, так что эта метафора не имеет смысла — и Арсовы переживания не имеют смысла, но он все равно замирает, пока не получает ответ. — Нет, нет, я дома. Не переживай, жопа не мерзнет, тут пол с подогревом. — Получается, жопа не мерзнет, а горит? — нервно хихикает Арс, окончательно переставая понимать сам себя. — Горят только ебучие дедлайны, а жопа греется. — Антон ненадолго замолкает, пыхтит усиленно, будто Винни Пух, который не пролезает в кроличью нору. — А помнишь, я как-то купил смазку… — Помню, — признается Арсений, — но ты прям хочешь это обсудить? Тот чертов раз, когда они дружно не замечают на баночке рисунка с перцем чили, потому что дело, как всегда, происходит в темноте, а потом стоят в крохотной душевой кабине дешевого отеля, снятого на карманные деньги, и перебарывают стеснение, дружно оттирая жгучее желе от членов. Арсу тогда кажется, что ему в уретру забилась злая и чертовски ядовитая оса, и, когда он это озвучивает, Антон катится со смеху и просит никогда не шутить в важные моменты. — Я соскучился, — повторяет Шастун; камера отъезжает, и Арсений замечает, как он укладывает голову на край унитаза. — Я знаю, что это хуйня, и у нас непонятно что происходит, но ты тоже сопливая срань, даже не спорь. Ты отправил мне открытку! — Просто по случаю. Оксана же летела. — Ты вспомнил про эту открытку! Антон звучит отчаянно и убедительно — то ли сам хочет поверить в то, что говорит, то ли убедить Арса; как будто Арс не убежден сам. — В чем твоя проблема просто признаться, что скучаешь? — спрашивает Шастун еще громче, и остается только надеяться, что в квартире он один. — Я долбоеб, да, но если бы ты не хотел меня видеть, давно бы уже послал нахер. Кнопка сброса вызова бесплатная, алло! Он размахивает руками перед фронтальной камерой, покачивается, и телефон улетает в угол. Арсений видит на экране кусочек стены и огромное, от пола до потолка зеркало, а потом Антон возвращается — нависает сверху, демонстрируя — неумышленно? — ключицы, шею и пухлые губы. «Сплошное порно», думает Арс, будто ему, черт возьми, шестнадцать; Антон явно отбрасывает его назад в развитии. — Как тебя сбросишь, если ты, ну… в таком состоянии, — бормочет Арсений, почти сразу понимая, что городит невероятную чушь. Антон понимает это тоже. — Я бы обиделся, если бы не знал, что у тебя просто сложности с выражением своих чувств. — Арсений хочет уже взорваться, потому что, блять, конечно у него сложности, и угадайте, кто в этом виноват, но Антон добавляет: — Не могу тебя обвинять, я ведь сам это нагородил. Но обещаю, когда-нибудь… — Он громко икает и тут же закашливается. — Обещаю, бля, гарантирую, что ты искренне скажешь, что скучаешь. Арсения до краев затапливает едкая горечь. — Я скучаю, — говорит он медленно, радуется, что так и не включил камеру, потому что губы дрожат, — но не уверен, что по тебе сейчас. — У тебя кто-то есть? — Шаст в своем вопросе похож на недоумевающего ребенка. — Ты влюблен? — Я хотел сказать, что скучаю по тебе из прошлого, — отвечает Арс, прикрываясь неубедительной мыслью о том, что Антон наверняка забудет об этом уже наутро. — Типа, по прошлой версии, понимаешь? Нам правда было классно когда-то, но это не значит… — Технически, — выговаривает Антон, — прошлая версия меня сделала тебе хуево, а новая только и занимается тем, чтобы это исправить. — Вот это амбиции, — фыркает Арс легко, будто у него сердце не падает до земли, чтобы тут же подскочить обратно. — Прям только этим? — С переменным успехом. Тебя же не купишь, нужно реально че-то значимое… — Если бы попытался, пошел бы нахер. — Я знаю. За это Арсений действительно благодарен. Антон, у которого с момента их последней встречи прибавилось и денег, и связей, и возможностей делать громкие жесты, не использует ничего из этого. Максимум, который он себе позволяет — изредка заказывать продукты на дом, и то, в магазинах, которые Арс может себе позволить и сам. Это не ощущается огромным финансовым подвигом — скорее, милым жестом заботы; тут энергетик на утро, «хотя это вредно, но ты же иначе не выживешь», там — сэндвич с индейкой, «гипоалергенный, все как надо». У Арсения давно уже нет аллергии — но он улыбается и кивает, потому что, ну, Антон помнит. Он думает, что в близком контакте все, конечно, ощущалось бы иначе; если бы они жили вместе или хотя бы встречались — деньги играли бы куда большую роль, и это становится аргументом «против». Арсений пропускает момент, когда простого «этот ублюдок разбил мне сердце» становится мало, чтобы никогда даже не думать о десятой процента их шансов на счастье. Хотя здесь Арс всегда упирается мыслями в Стаса, потом — в Катю, от которой Антон не планирует уходить. Отношения, даже фейковые, ложатся на Арсову шею мерзкой удавкой; будь они ближе, он бы спросил, конечно, что можно с этим сделать, но сейчас — так страшно снова услышать ублюдское «это моя работа». И страшно понять, что это еще может его сломать. Поэтому Арсений улыбается, кивает, отвечает тупыми подкатами на тупые подкаты — но никогда, никогда не предполагает даже, что это — всерьез. — Я хочу, чтобы все было легко, — тихо говорит Антон, судя по голосу, неумолимо трезвеющий, — а получается всегда через жопу. У меня завтра день рождения… — Я знаю. Арсений невольно улыбается; знать-то знает, но что с этим делать — так и не придумывает. Все кажется либо слишком сентиментальным, либо слишком незначительным, и в итоге он останавливается на том, что просто напишет поздравление в сторис. — Ну вот, и получается, что я в нем разбитый и расстроенный, как та гитара, которую мне купили в пятом классе. — Антоновы сравнения до сих пор — или снова? — вызывают улыбку. — Че-то везде какая-то срань. Канцы переносят, орги в Москве уже во все щели выебали, и все уверены, что я прям могу дать три интервью в один день. Три, сука! И все с разным эксклюзивом. — У тебя такая эксклюзивная жизнь? — грустно смеется Арсений. — В том-то и дело, что вообще нет. Я умею сидеть, лежать и играть в приставку, че им всем от меня надо? — А еще ты пишешь и исполняешь музыку, которая откликается в сотнях тысяч людей. Забыл? — В миллионах, — тут же поправляет Шаст, — но какое только говно люди ни слушают. — Ты не делаешь говно. — Да, музыка… Да, возможно, — кивает Антон, но его мысль так до Арсения и не доходит, — но остальное? Сплетни, грязь, нас с Эдом опять страхивают, кто-то даже обижается, что я увожу Эда у Крида, а ничего нет ни у тех, ни у других, что за херня? Чертовски хочется съязвить, что Антон сам выбирает тернистый путь хайпа на отношениях, так что нечего ныть — но Арсений не такая сволочь, чтобы сказать это почти в лицо грустному и пьяному человеку. — Я не так хотел, понимаешь? — спрашивает Шастун тихо. — Я планировал, блять, петь, а не выяснять, какая сраная газетка что обо мне написала. Там сходи, тут сходи, здесь появись, тут выскажись. И типа есть два мнения — которое можно высказывать и мое. — Не уверен, что могу не язвить, — признается Арсений. — Да-да, ты же говорил. Я помню, не надо лезть в работу, которая начинается с фейковых отношений, хуе-мое, и ты прав. Но у меня больше не было шансов пробиться, так бы и сидел в своей комнате с песнями, зато без компромиссов. — Я — не просто компромисс, — цедит Арс, и сейчас он действительно близок к тому, чтобы сбросить вызов. — Ты прав. — Шаст вздыхает, и на него не получается даже злиться, такой он беспомощный и разбитый. — Ты — единственное, о чем я жалею. Бля, то есть о потере чего я жалею, ты же понял, да? И если бы мы могли вернуться в прошлое… — То? Арсению просто нужно это услышать — какая разница, он все равно никогда не сможет проверить, а Антон пьян и сентиментален, так что… — То я бы отказался от Кати и всей этой ерунды. Если бы знал, что все сложится так, и мы будем сидеть, как два оленя, и все будет так сложно. — Это ты олень, я не записывался. — Да, точно, мы какая-то другая сказка. Красавица и чудовище? Хотя мы типа… красавица и уебище, — усмехается Антон и вдруг замирает. — Кстати, я завтра отмечаю день рождения, и если ты хотел явиться на бал, как принцесса, то… Арсений качает головой. — Ты с ума сошел.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Кто сошел с ума — вопрос, кажется, риторический, потому что к полуночи у Арсения на почте лежит билет на поезд, а Антон, абсолютно обессиленный, все-таки засыпает, перебравшись в кровать, но так и не отключив камеру. Арс сбрасывает вызов сам — с некоторым сожалением, но потом пишет в чат, что спящим Шаст нравится ему куда больше, и сам с собой смеется над этой шуткой в пустой квартире. От утреннего «Сапсана» он отказывается наотрез — и благодарит себя за это, когда, приоткрыв один глаз в половине шестого утра, вздыхает и переворачивается на другой бок. Зато к десяти все-таки приходится выскрести себя из кровати, нацепить единственно подходящую черную рубашку — по ней, во всяком случае, незаметно, сколько именно она стоит. Такси до Московского вокзала Арсений заказывает сам — поддавшись странному порыву, будто ему не нужно ни экономить, ни копить на несчастную ипотеку. Такси от Ленинградского вокзала заказывает ему Антон. Вот только Арсово такси — «Оптима», вызванная в порядке нереального шика, все равно разница между комфортом и экономом — от силы тридцать рублей. Антон же вызывает какой-то из «Мерседесов» — Арсений не разбирается в классах и конкретных моделях. Справедливости ради, он не разбирался бы, даже будь у него деньги — пришел бы в автосалон да попросил тачку покруче, но тогда он хотя бы имел на это право. Арсению глупо, неловко, почти истерически смешно — как всегда, когда сбываются планы, придуманные поздно ночью. Тэд Мосби говорит, что ничего хорошего не происходит после двух часов ночи, но Арс не согласен: когда он решил ехать, было дай бог чтоб половина первого, а получается все равно херня. Когда шкафоподобный охранник на входе сверяет его документы, Арсению кажется, что сейчас-то его прогонят — развернут в обратную сторону, а для надежности выдадут пинок под зад. Настолько он чувствует себя неуместным, пока по ту сторону вылизанных до блеска стеклянных дверей дефилируют модели в маленьких красных платьях. Арс не знает никого — и не то чтобы он рассчитывал, что Антон встретит его на пороге с хлебом и солью, но когда Шастун сбрасывает два подряд вызова, что-то внутри все-таки неприятно зудит. Он — лишний. Арсений думает об этом минуты три, топчется у самого входа, привлекая внимание охранника, и прямо-таки упивается собственными страданиями; этому его учит Эд — ныть концентрированно, но быстро, а потом — утирать сопли и думать, как все-таки решить проблему. Так и Арс — жалуется сам себе, а потом прибивается к шведскому столу, где встречает половину состава Камеди Клаб, но не подает виду, а после — болтает о современном кино с малоизвестным режиссером. А потом он замечает Шеминова — и невольно вздрагивает. Стасова новообразовавшаяся лысина мелькает то тут, то там по всему залу, и Арс каждый раз вздрагивает, как от пощечины, хотя никто не говорит ему ни слова. На самом деле, когда он отходит от шока, то замечает, что немедийных людей куда больше — просто друзья, знакомые, друзья знакомых, и единственное, что отличает эту встречу от любой другой тусовки — в зале иногда мелькают люди с бейджиком прессы. А еще сам Стас наверняка его не помнит, тем более — в лицо, они ведь виделись лично всего однажды, пять гребаных лет назад. Арсений за пять лет очень изменился — так сказал Антон, а он, между прочим, надежный свидетель. Шаст пишет ему позже, когда Арс уже окончательно обживается и даже спрашивает у ведущего про специфику его работы. Где-то в углу начинаются дурацкие старомодные конкурсы, которые игнорирует большая часть гостей — только самые отчаянные и быстро пьянеющие скачут в кругу, выхватывая колючие розы друг у друга из зубов. Арсений даже рад — у него появляется новая тема для разговоров с незнакомцами; он выкручивает харизму на максимум и начинает в шутку принимать ставки на то, кто первым вылетит из игры в стульчики. — Веселишься? — спрашивает Антон, подходя со спины. — Как раз нашел минутку тебе ответить. Арсений улыбается как-то вылизанно, приторно донельзя, будто на публике нельзя демонстрировать лишних эмоций. Антон, видно, думает об этом куда меньше, потому что тянется обниматься, держа в руке высокий бокал. Арс жмется к нему всем телом — просто чтобы не разлить шампанское, и, конечно, нет больше никаких причин. Антон пахнет деревом и дорогим алкоголем. Арсений думает: не поплавиться бы. Шансов на плавление, впрочем, маловато; хотя Шаст от него не отходит, они обсуждают что-то нейтральное, а в диалог то и дело вклиниваются другие люди. Подходят один за одним люди с коробками и пакетами, но Антон отправляет их в отдельную комнату для подарков; кто-то спрашивает, как у него дела, как тур, а одна особо мерзкая женщина — не планирует ли он сделать предложение Катеньке. — Публичное предложение — это манипуляция, — возвращает Антон Катины же слова, — а за Катеньку тебя бы размазали по полу, дорогая. И — улыбается слащаво, нежно; политкорректно. Антон в целом меняется очень сильно. Лучше держит себя, увереннее говорит, а в речи то и дело появляются командирские интонации. В нем нет почти ничего от того Антона, которого Арс однажды поймал у елки — лучший новогодний подарок по версии одного конкретного Арсения Попова; и в то же время — он родной и знакомый настолько, что это пугает. Арс с удивлением понимает, что и так знает все новости, и не из желтой прессы, а из уст самого Антона. Продолжение тура — уже известно, переезд — да, пора расширяться, ремонт в ванной — естественно, вплоть до фамилии дизайнера, песни — как мило, что спросили, больше половины из них посвящено самому Арсению. Антон в какой-то момент перестает скрывать этот факт и обшучивает с Арсом бесконечные отсылки, вспоминает забавные случаи, давно и взаимно погребенные под слоем пыли. Слишком близко для звезды и фаната. Арсений фанатом никогда не был. Кажется, будто все идет хорошо — даже слишком; идеально и вылизанно, как и вся Антонова жизнь — во всяком случае, для прессы. Арс с горечью вспоминает того Антона, что накануне жаловался на необходимость наводить лоск, и теперь понимает его слишком хорошо. Единственное, выловить Антона для личного, так сказать, пользования, не то чтобы возможно. Арс подходит к нему раз, два, но в итоге сдается, общается с третьими лицами, которые сливаются для него в одно. Ощущает себя, честно, капризным ребенком: вот-вот начнет дергать дяденьку за рукав, чтобы тот обратил на него внимание. Хотя одно Арс знает точно: можно сколько угодно ныть в своей голове, пока ты не выливаешь это на других людей и не предъявляешь им требований — ты молодец. Антон находит его взглядом, когда Арс стоит, прислонившись к стене, и неспешно отпивает коктейль из высокого бокала. Коктейль — сладкий, почти чистый сахар, и апельсиновый настолько, будто пьешь свежевыжатый сок. Опасность очевидна: можно и не заметить, как градус в крови поднимется до отметки «нам пизда», и Арсений подозревает, что критически близок к этому моменту, когда улыбается Антону еще на подходе. — Что, опять соскучился? — спрашивает с улыбкой, машинально оглядываясь, чтобы никто особенно любопытный не запомнил их диалог. — Или ты еще не настолько пьяный? — А ты опять язвишь? — Антон отвечает беззлобно, но что-то в его внешности вызывает странное тянущее ощущение внутри. — Я скучаю не только когда выпил, если что. — Но ты выпил. Шаст наклоняется к самому Арсову уху — кажется, будто вот-вот оближет заднюю сторону шеи. — А как иначе все это выдержать? — спрашивает шепотом и — твою мать! — прикусывает мочку. Арсений отшатывается, но двигаться особенно некуда: позади — стена, по правую руку — шведский стол с постепенно пустеющими тарелками, слева — танцпол. Он проходится взглядом по помещению, ища, не смотрит ли на них кто слишком пристально, но Антон понимает его взгляд по-своему. — Что, ищешь Иду? — Извини? Арс действительно зависает — как старый ноутбук на «Виндоус 98», только у него еще и не работает половина клавиш. — Ну, вы классно танцевали. — Антон и не давит вроде, говорит не злобно — просто констатирует факт, но Арсу все равно гадко. — Что она там, обтерлась об тебя везде? — Ты решил поиграть в ревнивого парня? Арсений запоздало замечает, как блестит Антонов взгляд; ему бы обидеться уйти, потому что, ну, что это за сцены, но Шастун выглядит скорее жалко. В дорогом-богатом костюме, красивый, вылизанный во всех местах, но с такой печалью в глазах, будто прямо сейчас хоронит любимого котенка. Антон делает шаг назад, смотрит так тяжело, драматично, что Арс физически ощущает, как на сердце падает камень — и само сердце падает камнем. — Да какого ревнивого парня, мы же не встречаемся, — отмахивается Антон. Арс хмыкает. — Классно, что ты помнишь. — Типа, я не хочу, чтобы это звучало так, будто я мразь и вообще абьюзер. — Антон качает головой. — Просто я подумал, вот будет тупо, если я пригласил тебя на свой день рождения, а ты здесь найдешь себе пару. — Тупо? — Нет, вообще-то даже классно… В смысле, ты же не против отношений, да? Я не знаю, одиноко тебе или нет… Хотя если и да, то кто-то в другом городе — не лучший выбор? Отношения на расстоянии, все дела? Антон — и это заметно — опять переходит в режим безудержной пьяной болтовни, и это страшно. Если накануне Арс хотел целоваться, но не давал этому волю, потому что мог чмокнуть разве что экран телефона, то теперь Антон вот он, стоит рядом, сшибая с ног чертовской энергией. Привлекательный, как сам дьявол — гребаный магнит для всех, кто его окружает, но Арс знает достаточно, чтобы вот так просто не кидаться ему на шею. «Во-первых — мы не одни», думает он, оглядывая Шастуна с головы до ног, и сам себе дает мысленно оплеуху: вот, значит, о чем он вспоминает первым, блять, делом. Хорошо, что не одни — так хотя бы нет шанса натворить глупостей; не только в Антоне сейчас переизбыток алкогольных коктейлей. — Я никого не ищу, — просто отвечает Арсений. — Можно никого не искать, но найти. И я не такая сука, я буду рад, если ты кого-то найдешь, но не обещаю, что не буду ворчать. Глубоко внутри, знаешь? Мысленно. Типа, кидаться говном внутри себя. — Чтобы оно внутри и осталось? — Типа того. — Они смеются синхронно, и это само по себе странно; еще страннее — что Антон снова делает шаг вперед, и дистанция между ними сокращается, кажется, до миллиметров. Арсений кладет руку ему на грудь, невольно ощущая бешеное сердцебиение, и толкает назад: еще не хватало, чтобы их сфотографировали. — Извини, меня как магнитом тянет. — Антон улыбается даже. — Просто я сначала подумал, как хуево будет тебя просрать, а потом — что ты мне ничего не должен, и вообще, живи свою жизнь счастливо. Тебя же не должно ебать, что я по тебе тащусь. — Не признание мечты, конечно, — говорит Арсений, а руки дрожат мелко-мелко, будто в нем эмоции не умещаются, — и у тебя ведь тоже есть отношения? Ошибка; Антон снова наклоняется к самому уху — и снова шепчет, обжигая Арсову кожу горячим дыханием. — Мои ненастоящие. А ты, если найдешь кого-то, отдашься ему на все сто процентов. Ты ведь всегда так делаешь? Если бы Арсений был котом, то выплюнул бы вставший поперек горла ком, как скопившуюся в желудке шерсть. Но он — человек, маленький и слабый, и ощущает себя максимально паршиво. Чертовски хочется сказать, что он никого не ищет, и да, его сердце тоже — сука, до сих пор — занято Антоном, но он предпочел бы говорить лично с Шастом, а не с Шастом и бесплатной текилой со шведского стола, так что он только улыбается и качает головой. — Уже нет. — После меня? — спрашивает Антон эхом, будто это не очевидно. — Нет, — отвечает Арс, хотя внутренняя королева драмы кричит, что им нужно обсудить это именно в том ключе, — потому что это в принципе неправильно. Если отдаешь себя другому на сто процентов, то что от тебя останется? — А ты философ, епта. Арсений изображает театральный поклон, мол, не благодарите, а потом, когда ему кажется, что эта ситуация не станет еще страннее и хуже, из-за Антоновой спины высовывается человек. В два раза ниже, смешной, с цветным свитером вместо костюма, он выглядит простаком, но Арс не обманывается: ему просто не нужно никого из себя строить. Его и так знает каждый в этом помещении. — Антон, ты занят? — спрашивает Стас, хлопая Шастуна по плечу. — Нужно бы произнести речь, пока гости еще стоят на ногах… Шеминов, кажется, замечает Арсения только сейчас — и даже узнает; Арсению так кажется. Во всяком случае, лицо у него меняется, брови взлетают вверх, почти до самой проплешины на темечке, и выглядит это смешно. Арса всего перекашивает, он едва сдерживает нервный смех: вот это встреча. Лестно, конечно, что его помнят, но ощущение, будто его скидывают в бассейн с говном. — Извините, не могу вас вспомнить, — говорит Шеминов, и по тону понятно: все он может. Да и вряд ли бы он стал говорить что-то подобное любому другому гостю, мало ли, кого можно забыть. — Вы были в списках? — Был, — просто отвечает Арс, — но это с ним разбирайтесь. Он кивает на Антона, будто ждет, что вот сейчас за него заступятся. Ну же, Шастун, ты не можешь так тупить, особенно учитывая, что их гребаные проблемы когда-то начались с появления Стаса — и с поддакивания ему же, если не сказать грубее. Но Антон шлепает губами, точно выброшенная на берег рыба, и наконец выдавливает из себя только: — Это мой гость. Стас щурится так сильно, что зрачков не видно вовсе. — Черт с ним, — отрезает наконец куда более грозно, — Антон, скажи, пожалуйста, благодарственную речь. Антон смотрит в Арсовы глаза в последний раз, прежде чем развернуться на каблуках и уйти к сцене. Даже, блять, не прощается. Арсений так и стоит у стены, наблюдая, как его ослепляет липкий свет софитов, как Шастун выходит на сцену, а народ — подтягивается к ней же, и зал тонет в аплодисментах. Арса пробирает неуместная гордость — будто он лично ответственен за чужой успех; хотя отчасти это так и есть — о ком-то Антон пишет же свои сопливые песни. Вот только выглядит Шаст сейчас таким чужим и далеким, что больно становится почти физически. Арсению очень хочется знать, где — слепленный для публики образ, а где — живой и настоящий человек; с кем именно он перекидывается ничего не значащими сообщениями в течение всего дня, кто вчера плакался ему, жалуясь на усталость, и кто говорил, что любит его. «Он не это сказал. Он сказал, что тащится по тебе. Это другое». Сейчас — точно не время об этом думать. Антон переходит к благодарностям близким, упоминая сначала друзей детства, потом — Катю, которой шлет воздушные поцелуи со сцены, и наконец Стаса — тот улыбается до ушей, и это заметно даже из Арсеньевского угла. Арсу становится тошно. Он, честно, уже не хочет знать, что из этого — правда. Когда на сцену выносят огромный букет роз, а Антон, слащаво улыбаясь, просит Варнаву подняться к нему, целует ее в щеку и передает цветы, а та пошатывается на шпильках под его весом, Арсений допивает коктейль залпом — и движется к выходу.