5 желаний Санта-Клаусу

Dancing With Your Ghost - Sasha Alex Sloan (https://open.spotify.com/playlist/1qjSikFFot4K32q2hvDJFB)

Хосок молчит. Потерянным блёклым взглядом обводит кромку стеклянной стопки, зажатой меж пальцев. Юнги молчит тоже. С едва скрываемым интересом вглядывается в понурое лицо почти незнакомца. Пока свечи мягко разгоняют мрак, затопивший кофейню с приходом сумерек, Юнги взглядом прослеживает каждую чёрточку чужого лица. Острые скулы, почти впалые щёки, резной подбородок, ровный нос, прямые брови и губы, искусанные, бескровные, но красивые – нижняя губа чуть пухлее, а ямочка над верхней делает её похожей на половинку сердечка. Мило. Мин ловит себя на этой мысли и глупо моргает. Мило. Хах. Это как посмотреть. По правде говоря, Хосок ему чем-то призрака напоминает. Бледный, потерянный, беспокойный. Почти прозрачный и будто бы тянущий на себе бесконечную тяжесть. Разбитый настолько, что Юнги на мгновение не по себе становится. Он словно бы сотней трещин усеян, и из каждой так и сочится мерзким гноем отчаяние. А что было бы, если бы он не встретил его в этой подворотне? Где бы он был сейчас? Какие страшные новости завтра крутили бы по столичному телевиденью? Юнги передёргивает. Он зачёсывает назад спавшие на лоб белые пряди и тянется рукой к бутылке с соджу. Наливает сначала Хосоку, который в ответ бросает на него удивлённый взгляд, будто бы забыл, что он тут вовсе не один, а потом – себе. Поднимает стопку, протягивая вперёд и смотрит выжидающе Чону прямо в глаза. Хосок, смутившись, закусывает губу – Юнги на этом, по правде сказать, зависает – и, опомнившись, подхватывает свою, протягивая навстречу. Раздаётся короткий звон ударившегося стекла, и они почти синхронно опрокидывают в себя горько-сладкую жидкость. Одну. Вторую. Третью. Всё также молча. Юнги понимает, что Хосока в таком взвинченном состоянии о чём-то спрашивать бесполезно, разговор не пойдёт, поэтому он ждёт и благодарит Бога за свою способность за раз выпить три бутылки, не свалившись под стол. Несмотря на мягкую поволоку алкогольного тумана, ему удаётся поймать тот миг, когда в глазах Хосока что-то меняется. Пустота уходит, уступая место приглушённому блеску. И в этот же момент, когда Юнги открывает рот, чтобы начать разговор, из другой части кофейни раздаётся глухое ворчание и стук. Испуганно встрепенувшись, Хосок оглядывается, чуть не опрокинув пустую стопку. Он всматривается в дальний угол зала, до которого не дотягивается тёплое сияние свеч. Там на одном из диванов ворочается чья-то громоздкая тень. Чон резко оборачивается, недоуменным взглядом впиваясь в лицо Юнги. Тот лишь пожимает плечами. — Это Тэхён. Он безобидный. Просто глуповат малость. И до безобразия доверчив, - закатывает глаза Мин, снова наполняя их стопки. – Ты, так сказать, не первый, кто мне сегодня душу изливает под соджу. Пару долгих мгновений Хосок смотрит будто бы сквозь него, а потом запоздало его взгляд проясняется, и он поджимает губы, смотря на собеседника исподлобья. - Я не изливаю тебе душу, - огрызается Чон и слишком резко дёргает на себя стопку - соджу выплескивается на синий свитер. Хосок смотрит на темнеющее пятно на груди, и в краешках его глаз снова начинают собираться слёзы, поблёскивая алмазной крошкой. Напрягшись, Юнги оглядывается, пытаясь вспомнить, где у них лежат салфетки, но слышит тихий отчаянный вздох, почти скулёж, и треснувший голос: - Прости… Я… Прости… я – мудак… и я… - голос срывается на хрип. - Просто… я… Просто это был тяжёлый… - слова идут тяжело. - День? – помогает Юнги, мягко улыбаясь. Хосок поднимает на него взгляд, и Мину кажется, что сейчас он выглядит таким по-очаровательному растерянным. Широко распахнутые светло-карие, почти карамельные глаза и дрожащие, чуть приоткрытые губы. Медные пряди лёгкими кудряшками обрамляют лицо, и Юнги снова ловит себя на том, что любуется им. Как треснувшей вазой в музее. Трещины делают её лишь ценнее. И будь он трезв, наверняка, напрягся бы, но здесь и сейчас… к чёрту. - Если бы только день, - горько усмехается Чон, пропуская волосы сквозь пальцы. – Год, - задумавшись. – Нет, больше, - они пересекаются взглядами. – Все четыре. Тихий вздох срывается с губ Юнги. Он своим взглядом взгляд Хосока не отпускает. Удерживает, твёрдо ухватившись. В воздухе витает запах хвои. Свежие еловые ветви обвивают подсвечники. - Четыре это много, - почти шёпотом. - Угу, - Хосок едва заметно кивает, не в силах отвести глаз от лица Юнги. - Ещё по одной? – Юнги бросает взгляд на полупустую стопку рядом с Хосоком и возвращает его к глазам собеседника. Хосок слабо качает головой, отодвигая остатки соджу в сторону. - Плохая идея, - отвечает он. – Если ты, конечно, не хочешь, чтобы меня вырубило прямо здесь. Алкоголь и я – не лучшие компаньоны. Юнги по смягчившемуся голосу чувствует, что Хосок, наконец-то, перед ним открывается. Расходятся пластины, сглаживаются иголки, трескается панцирь. Он слишком устал держать всё в себе. Чем бы ни было это «всё», оно его изнутри разрывает, и это видно невооружённым взглядом. - Тогда может кофе? У меня оно неплохо получается, - хмыкает Юнги, кивая в сторону большого кофейного аппарата. - Нет, спасибо, я кофе не пью, - Чон выдавливает из себя вежливую улыбку. - Какао? – не теряется Мин. – Не хочу хвастаться, но ещё одного такого какао-мастера ты во всём Сеуле не сыщешь. Уголки губ Хосока снова дёргаются, приподнимаясь, но в этот раз ему не приходится себя пересиливать. Улыбка выходит бледная и неуверенная, но по крайней мере искренняя. - Ну, от такого предложения я не имею права отказаться, - благодарно кивает Чон. - Отлично, - искренне радуется Юнги и отходит, чтобы включить аппарат. – С зефирками? - Какао без зефирок – преступление, - тихонько фыркает Хосок, заметно расслабляясь. - Читаешь мои мысли, - бросает через плечо Мин, поглощённый процессом. В этот раз это чёртово какао должно быть просто идеальным. Самим совершенством. Он с хирургической точностью отмеряет ингредиенты, засыпает их в аппарат. Запах какао приятно щекочет нос. - Ты здесь работаешь? Юнги вздрагивает, потому что вопрос в сгустившейся тишине кажется слишком громким. Но тут же одёргивает себя и тянется к ближайшей керамической кружке. С глянцевой белой поверхности на него поглядывает красноносый Рудольф. - Ну, можно и так сказать, - пожимает он плечами, наливая в кружку немного молока и аккуратно взбивая его до пенки. – Мои родители – хозяева этого места. И ещё парочки таких, разбросанных по всему городу. А я тут кто-то типа управляющего, - он наполняет кружку ароматным дымящимся напитком. – Слежу за порядком. Разгребаю документацию, - он щедро сыпет на плотную белую пену разноцветные зефирки и к ним же золотые сахарные снежинки. – Не даю паре лоботрясов загубить детище родителей. С глухим стуком Юнги ставит какао прямо перед Хосоком, а сам, уперевшись локтями в столешницу, смотрит выжидающе и, кажется, даже затаив дыхание. Ну, он честно всю душу и весь свой талант в этот напиток вложил. После него Хосок просто обязан расплыться в настоящей улыбке. Юнги от чего-то уверен: она у него солнечная. Хосок тянется носом к кружке и вдыхает сладкий аромат, прикрывая в блаженстве глаза. - И делаешь лучший какао в Сеуле, - Чон улыбается, но Юнги готов от негодования скулить, потому что улыбка его красивая, но всё равно будто бы стеклянная, вымученная, неживая. - И делаю лучший какао в Сеуле, - повторяет глухим эхом и резко качает головой, прогоняя сковавшую его неуверенность. Не-не. Так не пойдёт. Тут уже дело принципа. - Давай-ка мы поступим с тобой вот так, - он натягивает обратно на лицо белые усы и бороду, болтавшиеся до этого где-то под подбородком, и возвращает на голову красный колпак, так удачно лежавший на столешнице почти под самой рукой. – Хоу-хоу-хоу, я уверен, ты в этом году вёл себя хорошо, и теперь можешь загадать Санте пять самых сокровенных желаний, - Юнги пытается звучать по-дедовски хрипло и чувствует себя почти идиотом. Хосок на пару мгновений молча зависает, глупо уставившись на «Санту». - Ты это… чего? – выдыхает он. - Давай не привередничай и загадывай свои пять желаний, - бурчит Юнги, вживаясь в роль. – У Санты и без того куча дел. - Пять? – срывается с губ Чона вместе с нелепым смешком. – А не три ли? - Я тебе джин какой-то что ли? Раз сказал пять значит пять, - скрещивает руки на груди «Санта» и гордо вздёргивает подбородок. Густая борода забавно трясётся. Хосок смотрит на него в ответ долго и будто бы пытаясь пробраться в подкорку, вытянуть наружу все скрытые мотивы, заглянуть в самые сокровенные мысли. У Юнги от этого взгляда пересыхает в горле. Появляется желание содрать с лица эту белую мочалку, сказать, что он пошутил, и добавить что-то в духе «прости-это-всё-не-моё-дело». И он почти это говорит, но Хосок вовремя его затыкает. Слегка растерявшись, Юнги смотрит на то, как всё тело Чона сотрясается от смеха. Он пытается быть тихим, чтобы не потревожить спящего Тэхёна, о котором почти забыл, но у него едва ли это получается. Его смех звонкий, глубокий, но есть в нём надрыв. Такой же, как и в улыбке. Перезвон острых осколков. Клубящаяся тоска и набухающая боль. Юнги хочется взять его руки в свои и согреть, но он сдерживается. Хосок вряд ли поймёт и вряд ли оценит такой жест со стороны незнакомца. Тем более парня. Слишком интимно. Слишком сокровенно. Юнги порой забывает, что вообще-то это он – исключение из правил в мире «нормальных» людей, а не наоборот. Фу, как мерзко звучит-то. Своим расколотым смехом Хосок начинает захлёбываться. Он шумно втягивает воздух губами и прижимает к лицу ладони, как будто прячась. Плечи сводит загоняемая глубоко внутрь истерика. Юнги слышит, как он рвано дышит, пытаясь успокоиться. Всё заканчивается так же резко, как и начинается. Чон замирает, расправляя плечи, а потом отнимает от лица руки. Пару раз моргает, прогоняя скопившуюся в краешках глаз влагу, и фокусирует взгляд на своём собеседнике. Пытается улыбнуться, показать, что с ним всё в порядке, но и сам прекрасно понимает, что нет – он не в порядке. Совсем нет. Юнги с горечью задаётся вопросом: «Сколько же нужно жестокости, чтобы вот так раздробить человека до самого основания?» - Пять сокровенных желаний? – хрипло переспрашивает Чон и откашливается, пытаясь вернуть голосу привычное звучание. - Угу, - запоздало кивает Мин. - Что ж, - Хосок обхватывает одну ладонь другой и укладывает на них подбородок. – Давно я не задумывался о том, чего я хочу, - Чон замолкает, и отстранённость в его взгляде подсказывает Юнги, что он теряется в дебрях собственных мыслей. Мин не торопит. Терпеливо ждёт, в очередной раз исподтишка рассматривая красивое лицо. Убеждает себя в том, что он просто устал, оттого и подвисает, а по факту любоваться кем-то красивым – это вовсе не грех. Не за что ту краснеть… и всё же чувствует, как краснеет. - Хочу… - задумчиво тянет Хосок, прерывая самокопания Мина. – Хочу ужин. Дома. С ёлкой, гирляндами и рождественскими фильмами, - медлит, собираясь с мыслями. - С кем-то, кто от меня ничего не ждёт. С кем можно будет хотя бы на мгновение забыть обо всём на свете. Юнги не сразу находится с ответом. - Не слишком ли… приземлённо для сокровенного желания? – всего лишь аккуратный вопрос, а чувство такое, что ступает по минному полю. В ответ Хосок улыбается своей той самой сломанной улыбкой, которая холодными мурашками рассыпается по коже Мина. - Может быть, - легко пожимает плечами, кажется, алкоголь и усталость сами из него слова вытягивают. – Но я живу в своей съёмной квартире уже четыре года, и хочется, чтобы у этих стен осталось хотя бы одно тёплое воспоминание обо мне… - он поджимает губы, и на глаза пеленой ложится грусть. – Правда вот вчера у меня перегорела единственная гирлянда, и я выкинул целую коробку ёлочных игрушек вместе с ёлкой. Да и не с кем мне такие ужины устраивать, - вздох. - Так что не такое уж и приземлённое это желание. В его голосе столько звенящей тоски и удушающего одиночества, что Мин чувствует их кожей. Юнги обещает самому себе, что у Хосока будет этот ужин с елкой, и гирляндами, и фильмами, и человек подходящий тоже будет. - Хорошо, - твёрдо кивает Мин, встречаясь с парнем взглядом. – Санта очень постарается. Хосок прячет смешок в прижатом к губам кулаке. Юнги чувствует, что делает всё правильно. - С первым желанием разобрались, - Юнги пододвигает к себе зелёную в серебряную полоску свечу в стеклянном стакане, проводит над ней ладонью, чувствуя жар пламени, и ловит поверх неё любопытный взгляд Чона, однако тот тут же тупит взгляд, переводя его на кружку с остывающим какао, и обхватывает стекло обеими ладонями. – Что дальше? В очередной раз задумавшись, Хосок прикрывает глаза, поглаживая подушечками больших пальцев горячую поверхность. - Снег, - медленно открывает свои карие глаза Чон. Юнги вопросительно приподнимает левую бровь. - Хочу, чтобы поскорее выпал снег. Чтобы всё вокруг было белым впервые за… - Хосок задумчиво сводит брови, пытаясь вспомнить. – Три года? - Четыре, - отвечает Мин. - Четыре, - глухо повторяет Чон и кусает губы, невесело усмехаясь. – Уже четыре года в Сеуле на Рождество не выпадает снег. - Нда… - тянет Юнги, выпрямляясь и разминая затёкшие плечи и спину. – Желание так желание. Санта озадачен. Хосок склоняет голову на бок и подпирает её согнутой в локте рукой. - Ты же сказал «самые сокровенные». Юнги смотрит на него сверху вниз и, вздохнув, решительно кивает. - Санта что-нибудь придумает, - их взгляды снова пересекаются. – Обязательно. Уголки губ Хосока приподнимаются, но это всё ещё не настоящая улыбка. Юнги обходит барную стойку и садится на соседний с Чоном стул. Скрещивает на груди руки и упирается ими в столешницу. - Хочу с отцом помириться, - говорит Чон и, кажется, сам не понимает, как у него это слетает с губ. Вздрагивает и ладонью свободной руки накрывает глаза. Прячется. Юнги ждёт, не пытается из него ничего вытягивать, потому что видит, как тяжело ему это даётся. - Хочу, чтобы он наконец-то принял меня таким, какой я есть, - продолжает Хосок, чувствуя неожиданно вспыхнувшую в нём жажду выговориться, выпустить сжирающую его годами горечь и боль. – Хочу, чтобы всё было, как раньше. До… хах… до того… - голос дрожит и рвётся. – До того, как он узнал всё вот так… - он прижимает ладони к лицу и роняет его на стол. Глухой стук, рваный полувздох-полувсхлип и тишина. У Юнги в груди сердце замирает, и он не знает, что делать, что сказать, как помочь. Мысли у самого путаются. Соджу так не вовремя наполняет голову ядовитым туманом. Перед его глазами Хосок давится всхлипами. Всё его тощее тело дрожит. Плечи выворачивает судорогой. Их совершенно разные жизни столкнулись от силы час назад, но Мин уже не может смотреть на то, как этому отчаявшемуся, разбитому, расколотому на сотни кусков человеку больно до сердечного треска. Его ладонь будто бы сама тянется к худому дрожащему плечу, неуверенно ложится на плотную ткань чёрного худи и сжимает, пытаясь уверить в том, что здесь и сейчас он не один. Ему не надо прятаться. Юнги чувствует, как под его рукой Хосок замирает, сжимается, пытается выровнять дыхание, но не справляется. У него на это просто больше нет сил. - Я не знаю тебя, Хосок, - шепчет Мин, не отнимая руки, массируя большим пальцем плечо сквозь жёсткую ткань. – Ты можешь рассказать мне всё, что посчитаешь нужным. Не будет никакого осуждения. Мы – чужие друг другу люди. Я выслушаю и промолчу, если захочешь. Просто выпусти из себя то, что так сильно мешает тебе жить. А то оно сожрёт тебя. Хосок не двигается. Шумно дышит, приходя в себя. Не отнимая рук от лица, растирает пальцами лоб. - Какао остынет, - Юнги цепляет пальцами ручку кружки и разворачивает её так, чтобы эмалированный Рудольф смотрел прямо на Чона. Хосок отталкивается от столешницы и расправляет плечи. Одной рукой растирает лицо, смахивая блестящие влажные дорожки, оставшиеся от слёз, другой обхватывает кружку, притягивая ближе. Смотрит в нарисованные добрые глаза оленя и порывисто прижимается гранью к губам. Глоток, ещё один. Собственное волнение Юнги объяснить не может. - Вкусно, - шепчет Хосок, разворачиваясь лицом к Мину и улыбаясь устало, но мягко и даже нежно. Трепет в груди заставляет Юнги напрячься и смущенно расчесать пальцами бороду. Он уже и забыл, что она всё ещё на его лице, и в целом он выглядит довольно несуразно. Это смущает ещё больше. А почему? Юнги даже думать не хочет. - Я рад, - ответ выходит каким-то слишком хриплым. Мину хочется себя стукнуть. Чем-нибудь тяжёлым. Чтобы прогнать это непонятное, но ощутимое… влечение? интерес? симпатию? Господи, да что за бред? То ли он слишком пьян, то ли… Нет-нет, это соджу с ним несмешные шутки шутит. Юнги Хосока просто по-человечески жалко. Вот и всё. И да он пьян. - Мой отец и я… - Хосок делает ещё один глоток, и его голос даже не дрожит. – У нас с ним всё сложно, - Чон болезненно морщится. - Он, скажем так, разочарован. - Недопонимание? – Юнги стягивает с головы красный колпак - слишком жарко в нём сидеть – и его наэлектризованные выбеленные пряди по-милому вздымаются в воздухе. - О нет. Там было всё предельно ясно, - качает головой Чон, взглядом окидывая Юнги, задерживаясь на его волосах, а потом, опомнившись и будто бы смутившись, прячет его в полупустой кружке. – Он просто не может принять то, кем я являюсь, - горько усмехается. – И никогда не примет. Вопрос так и вертится на языке, но Юнги лишь кулаки сдавливает и гонит его прочь. Потому что Хосок сам скажет, если посчитает нужным. Мин замечает, как по щеке Чона аккуратно скользит одинокая слеза. И в груди будто бы что-то обрывается. Юнги поджимает губы. - Нельзя отчаиваться. Ведь Рождество – время чудес, - улыбается Юнги, пытаясь его хоть капельку приободрить. Хосок коротко кивает, но Мину кажется, что он делает это больше из вежливости. Ладно. Санта и здесь что-нибудь придумает. Чёртов синдром Матери Терезы. - За тобой ещё два желания, - хлопая себя по коленям, пытается разрядить повисшее напряжение Юнги. Чон делает ещё один глоток и смотрит Юнги прямо в глаза. Мину хочется отвести взгляд. - И всё-таки ты самый странный Санта из всех, что я знаю, - фыркает Хосок с нотками почти весёлости в голосе. Для Юнги это уже победа. - Много других Сант знаешь? – парадируя старческий голос и поправляя съехавшие усы, бормочет беловолосый. - По правде сказать, ни одного… Смущение в карих глазах греет Юнги душу. - Приятно быть твоим единственным, - слетает с губ необдуманно. Звучит слишком… не к месту. Хосок смотрит на него… Оу, разве глаза человека могут стать такими огромными? Хочется с размаху влепить себе рукой прямо в лицо. Вероятность того, что Чон, как и Мин, не по девочкам… ну как-то даже и не вероятность совсем. Таких чудес, случайностей, стечений обстоятельств, называй, как хочешь, даже под Рождество не случается. К чёрту соджу! Он больше не пьёт. Хочется что-нибудь сказать, а что Юнги не знает. Чувствует себя повисшим в невесомости. И взгляд не может отвести от лица Чона. А Хосок всё-таки красивый… Чёрт… Трель мобильника лопает этот раздувшийся пузырь смущения, недопонимания и напряжения. Юнги отводит взгляд и чувствует, что наконец-то может нормально вдохнуть, пока Хосок тянется к заднему карману джинсов и вытягивает свой самсунг. Пара быстрых движений длинными тонкими пальцами – Мин изо всех сил пытается не пялиться, правда вот выходит не очень – и Чон замирает. Что-то читает. Нездоровый блеск расчерчивает радужку. А потом он шумно выдыхает губами и откладывает телефон в сторону, прикрывая глаза и массируя их пальцами. - Не хочу лезть не в своё дело, - подаёт голос Юнги. – Но всё нормально? - Да, - Хосок кивает несколько раз, не открывая глаз. – Настолько, насколько это возможно сейчас. - Хорошо. Очень хорошо. Отлично, - глупый смешок срывается с губ, и Юнги внутренне закатывает глаза. - У меня ещё два желания, да? – Хосок отпивает какао, краем глаз поглядывая на Мина. - Угу. - Тогда… - Чон запрокидывает голову, рассматривая потолок, отделанный глянцевыми пластиковыми панелями - в них блёклыми желтыми точками отражаются свечи. – Хочу, чтобы танцы вновь вернулись в мою жизнь. - Ты – танцор? Хосок медлит с ответом, будто бы с духом собирается. Тень ложится на его лицо, и взгляд тускнеет. Его вновь затапливают усталость и тоска. - Уже нет, - невеселый смешок вырывается из самой глубины души. - Почему? – Юнги искренне хочет понять. - Травма, - пожимает плечами Хосок и сжимает ладонью правое колено, морщась. – И… - он медлит, подбирая слова. - Кое-кто украл мой билет в счастливое будущее, - а потом добавляет едва слышно. – А на его месте оставил разбитое сердце. Хосок допивает свой какао в тишине. Юнги ничего не говорит и больше ни о чём не спрашивает. Прокручивает в голове то, что уже было сказано, и чувствует на языке горечь. Ему Чона жалко. Каждое его движение, каждый вздох, каждый взгляд – всё кричит об отчаянии. Оно его топит, а Юнги… Юнги не хочет, чтобы он утонул. Откуда в нём столько альтруизма? Мин сам не понимает. - Ещё одно, - в конце концов, прерывает молчание хозяин кофейни. Хосок поднимает на него вопросительный взгляд. - Ещё одно желание, - уточняет Мин. Чон прижимает ладони к остывающему стеклу, словно пытается согреться, вытянуть всё тепло до последней капли. - Не знаю. Ничего в голову не идёт, - он ловит взгляд Юнги своим. – Пусть Санта его себе оставит. - Эй, не, это так не работает, - качает головой Мин, стягивая через голову усы и бороду, и отбрасывает их в сторону. – Как придумаешь, скажешь. Я Санте передам. - Хорошо, - улыбается Хосок, и эта мягкая светлая улыбка щекоткой пробегается по телу Юнги. Господи, что же это с ним такое творится? Юнги не по себе становится. Отодвинув пустую кружку от края стола, Хосок встаёт и поворачивается лицом к сидящему Мину. - Уже совсем поздно, - переплетя перед собой пальцы, говорит Чон. – Я и так украл у тебя столько времени. - Не неси чепуху, - поднимаясь со своего места, бурчит Юнги. – Рад был познакомиться, Хосок, - он протягивает руку для рукопожатия. - Я тоже, Юнги… - Хосок поднимает на Мина вопросительный и чрезвычайно смущённый взгляд. - Мне двадцать пять, - улыбается Мин, понимая с полуслова. - Юнги-хён, - чуть покраснев, кивает Чон и отвечает на рукопожатие. – Передавай спасибо Санте, - его глаза теплеют. - И спасибо за какао… Он, действительно, был лучшим в моей жизни. Юнги надеется, что в полумраке не видно, как розовеет его лицо. - Заходи ещё. Я буду ждать. И Санта - тоже.