5 желаний Санта-Клаусу

Christmas Tree - V (https://open.spotify.com/playlist/1qjSikFFot4K32q2hvDJFB)

- Хён, ну куда мы идём? - Скоро сам увидишь, - голос Юнги раздаётся над самым ухом. - Вы только посмотрите, какой скрытный, - рука Хосока тянется к лицу. - Не подглядывай! – одёргивает его Мин. - И не собирался. Просто нос чешется, - бурчит Чон, но руку послушно опускает. Мягкий кашемир приятно давит на глаза, разукрашивая его мир в непроглядный чёрный. Широкие ладони лежат на плечах, мягко направляют, не дают сбиться с пути, который одному только Юнги известно, куда их ведёт. Любопытство впивается в него острыми зубами и грызёт нещадно, но на все его вопросы Мин отвечает уклончиво, петляя от не-скажу через помолчи-же-ты-хоть-секундочку к смотри-под-ноги-ой-прости-забыл-ты-же-не-можешь. Хосок после каждого ответа бурчит себе что-то под нос недовольно, а Юнги тихо смеётся, и его тёплое дыхание щекочет голую шею. Колючие мурашки рассыпаются по коже. Приятно… Однако Хосок гонит эти ощущения прочь. И мысли, совсем неправильные, - тоже. Юнги встретил его у входа в парк Намсан, стянул со своей шеи тёмно-бордовый шарф и без лишних разъяснений завязал ему глаза. Хосок даже предположить не может, в какой именно точке парка они сейчас находятся. Однако ему совсем нестрашно, скорее по-приятному волнительно. Он доверился Юнги ещё в их самую первую встречу и с тех пор ничего не изменилось. Но к доверию примешалось что-то ещё. Что-то, что Хосок пока понять не может. Что-то, что заставляет его сердце болезненно сжиматься каждый раз, когда он смотрит в глаза Юнги. И вот это самое что-то пугает его намного сильнее, чем их странная прогулка ночью по парку. Потому что когда-то давно, будто бы в другой жизни, он также смотрел в те самые глаза и вместо боли чувствовал безграничную, губительно сильную любовь. - Ещё чуть-чуть, - шепчет Юнги. – Санта приготовил для тебя рождественское чудо. - Юнги-хён, моё сердце сейчас лопнет от любопытства, - улыбается Хосок, благодарный за то, что Мин всегда так вовремя ухитряется прогнать все эти неприятные картинки прошлого, мельтешащие перед глазами. - Побереги своё сердце, - они сходят с каменной дорожки на сухую траву. – Оно мне ещё понадобится. «Мне». Хосок сбивается с шага и шумно вдыхает, заглатывая морозный воздух ртом. В этом слове не было ничего такого. У этой фразы может быть куча значений. Юнги просто хочет увидеть его шокированное лицо, когда развяжет шарф, ведь его, наверняка, ожидает что-то по-настоящему волшебное. По-другому Юнги не умеет. Однако вопреки здравому смыслу сердце в груди колотится как ненормальное и кожа смущённо пылает. Хосок – неисправимый глупец. - Почти-и-и на месте, - тянет Юнги, чуть сильнее сжимая его плечи. Он что волнуется? Хосок наступает на что-то мягкое. Его нога проваливается. Дёрнувшись, Чон замирает, но уперевшиеся ему в спину ладони не дают отступить. - Не бойся, - улыбается Юнги – Хосок его улыбку чувствует кожей. - Не боюсь, - отвечает Чон. Каждый шаг отдаётся звонким похрустыванием. Он ступает аккуратно, совсем не понимая, что происходит. Порыв декабрьского ветра обжигает лицо, а вместе с ним кожу царапают мелкие крупицы. Что-то холодное и колючее. Совсем похожее на… - Открывай глаза, Хосок-а, - шепчет на ухо Юнги. Развязанный шарф спадает с его лица и змейкой исчезает за спиной. Вдох. Мягко губами. Веки всё ещё сомкнуты. Ему нужна минутка, чтобы собраться. Приятное волнение трепетом прокатывается по телу. Юнги так старается. Для него. Для незнакомца. Абсолютно чужого человека. Рядом с ним у него получается забывать, хотя бы ненадолго, всё то, что мучительными картинами оживает перед глазами, когда за окнами его квартирки сгущается мрак. За это Хосок готов благодарить его каждый день на протяжении вечности. Холодная крупинка опускается на нижнюю губу и тут же тает. Вздрогнув всем телом, Хосок, в конце концов, медленно открывает глаза и замирает поражённый. Мелкие белые частички вихрятся в воздухе, кружатся, подхваченные ветром, прежде чем, раскачиваясь, соскользнуть вниз, к земле. Хосок не может поверить глазам. По-детски трёт их тыльной стороной ладоней, чтобы убедиться. Картинка остаётся прежней. Снег. Всё вокруг им усыпано. Не сугробы, конечно. Но и пять сантиметров белоснежного покрова для Сеула в последние годы уже чудо! Восторженный вскрик застревает в горле. Ему хочется что-то сказать, спросить, но язык не слушается. Он безмолвно протягивает руки, ловя снежинки. А они тают, едва прикасаясь к горячей коже. Хосок чувствует себя ребёнком. Чувствует этот непередаваемый искренний восторг. Бросается вперёд и кружится, кружится, кружится. А потом слышит чей-то смех. Такой звонкий, переполненный счастьем и лёгкостью. И запоздало понимает, что смеётся-то он сам. Давным-давно позабытый звук. Деревья вокруг увиты золотыми гирляндами. Снег искрится, отражая их сияние. Хосок замирает, оглядывается и ловит взгляд Юнги. Хватается за него. Не отпускает. Мин смотрит на него так… по-особенному. Хосоку кажется, что он выдумывает то, чего нет, заставляет себя поверить в невозможное, потому что в глазах Юнги – теплота, восторг и что-то такое, что внутренности выкручивает. Он забывает дышать. Хосоку кажется, что он попал в зимнюю сказку, и Юнги – её самая неотъемлемая часть. Без него никакой сказки не было бы. К оранжевой шапке Мина прибиваются снежинки. Их загадочное мерцанье отвлекает. Однако против воли Хосок вспоминает блеск браслета, брошенного в воду Хангана. Серебряная полоска, скрывшаяся в непроглядной черноте. Прощальный всплеск и беззвучные рыдания скрюченной на земле фигуры. Содрогнувшись, Хосок отмахивается от воспоминаний, которые ледяными клещами выкручивают позвоночник. Он трясёт головой из стороны в сторону и резко опускается вниз, садясь на корточки. Загребает ладонями снег – кожу покалывает – и подбрасывает вверх, рассыпая над головой. Улыбка сама просится на губы. - Как ты это сделал? – в тишине его голос звучит так громко и совсем не к месту. - Взмахнул волшебной палочкой? – пожимает плечами Мин, заведя руки за спину и перекатываясь с пятки на носок. Хосок задирает голову и смотрит на Юнги, прищурившись. - У Санты нет волшебной палочки, - с напускным скептицизмом подмечает Чон. - Ну-у-у, - Юнги подходит к Хосоку и тоже присаживается так, чтобы их лица были на одной высоте. – Он попросил помощи у сестры Динь-Динь. Не сдержавшись, Хосок прыскает от смеха. - Вообще-то Незабудка – фея мороза, а не снега, - с видом знатока фыркает он. - А тебя не проведёшь, - на губах Юнги широкая улыбка, а в глазах веселье. - Ну а ты как думал? Когда соседи время от времени просят присмотреть за своей восьмилетней дочкой, то и не в таком ещё разбираться будешь, - гордо задирает нос Чон. Юнги смеётся. И Хосок зависает, совсем не осознавая, что любуется его сияющими глазами и белоснежной кожей, из-под которой будто бы пробивается свет. Он сам улыбается и по привычке тянется пальцами к губам, пряча. - Не надо, - Юнги хватает его за запястье и мягко оттягивает руку в сторону. – Такую красивую улыбку нельзя прятать. Это самое настоящее преступление. У Хосока перехватывает дыхание, и глаза распахиваются настолько, что становится больно. Он убеждает себя, что ослышался, но кольцо пальцев на запястье – реальность. Прикосновение Юнги обжигает. Свистящий выдох срывается с губ вмести с облаком белого пара. - Не говори так, если не имеешь этого в виду, - свой голос Хосоку кажется чужим, хриплым и совсем низким. – Не надо. Пожалуйста. - Хосок… Чон встаёт так резко, что в глазах на мгновение темнеет. Он прижимает ладони к лицу и глубоко дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пока участившийся пульс не приходит в норму. Он запрокидывает голову, закрывает глаза и вслушивается в тишину. Юнги стоит совсем рядом. Его дыхание оглушает. Чувство стыда накрывает сокрушительной волной. - Пр-прости… - Я бы очень хотел сотворить для тебя настоящее чудо, - перебивает его Юнги, и в его голосе нет ничего колкого, нет никакой обиды, одна лишь согревающая мягкость, которая слезами подступает к глазам Чона – он не помнит, чтобы кто-то помимо брата говорил с ним вот так в последние годы. – Но, к сожалению, я совсем не волшебник. И в этом всём, - он раскидывает руки в стороны, подставляя лицо снежным хрусталикам. – Нет ни капли волшебства или загадки, - он протягивает руку, указывая на густые заросли голых магнолий, на которые накинули розовые гирлянды. – Вон там, за этими кустами, и вон за теми деревьями, - он кивает в другую сторону. – Стоят снежные генераторы, - он опускает руку, поджимая губы. – Вот и вся магия. Ничего особенного… - Никто и никогда, - говорит Хосок надломленным шёпотом. – Не делал для меня ничего подобного, - слёзы собираются в краешках глаз. Он опускает голову и часто-часто моргает, разгоняя солёные капли. - Хосок-а… - Юнги становится напротив, совсем рядом, его красные найки так резко контрастируют с белым снегом. – Посмотри на меня. Хосок, противясь, мотает головой. - Пожалуйста, - его голос – шуршание осенней листвы. – Я взял с собой кимбап и сейчас буду тебя шантажировать. Удивительно, но у Юнги так легко выходит вернуть на его губы улыбку. Чон, растерев лицо руками, поднимает взгляд. - Голодный? – низкий смех Мина кружится в воздухе вместе со снежинками. Хосок неуверенно кивает, и Юнги, сомкнув пальцы на его руке чуть выше запястья, тянет его к лавке у раскидистого старого дерева. Там их уже ждут пакет с едой и синий плед. Юнги стряхивает с мягкой ткани снег и расстилает её поверх холодного дерева. Садится сам и приглашающе похлопывает по месту рядом с собой. Хосок не противится. Какое-то время они молча наблюдают за тем, как крупицы снега опускаются на землю. Ненастоящего снега, конечно. Но не всё ли равно? В глазах Хосока Юнги - самый настоящий волшебник. С этим даже спорить глупо. Он, привыкший лишь отдавать, сейчас совсем растерян и опустошён. О нём заботятся, и насколько же в самом деле он несчастен, если это звучит, как нечто удивительное. На языке вертится столько слов, но Хосок не знает, что сказать. Столько горечи рвётся наружу, раздирая горло. Усталость, боль, злость, накопленные за годы пустого существования, желают быть обличёнными в слова, желают быть услышанными, желают быть освобождёнными. И Хосок сдаётся. Больше нет никаких сил им противиться. - Мой отец презирает меня, - горько усмехается Хосок. – Потому что я – гей, - он до онемения сдавливает руками край лавки. - Такой немыслимый позор. Он так и сказал. Хосок выжидает мгновение. Позволяет Юнги переварить услышанное и, возможно, уйти. Но, кажется, проходит минута, а Мин всё также здесь. С ним. Дамба рушится, и Хосок знает, что теперь не сможет остановиться. - Я осознал свои… эм… предпочтения?.. довольно рано. Мне было четырнадцать, когда я понял, что влюбился. Мы были друзьями, ходили в одну танцевальную студию, горели этим. Мечтали, что доберёмся до танцевальных трупп Бродвея. Вместе, - горло горит от сдерживаемых слёз. - Он был красив, умён, знал себе цену. Выходец из состоятельной семьи. Просто мечта. Я не был шокирован или даже удивлён. Как-то довольно быстро смирился с тем, что чувствую, и пообещал, что никто и никогда об этих чувствах ничего не узнает. Не было никаких шансов, что он может оказаться таким же… неправильным, - глухой смешок звучит слишком жалко. – А потом нам стукнуло семнадцать, и на мой день рождения он меня поцеловал. Кажется, я всё-таки слишком плохо скрывал свои чувства к нему. В конце концов, он всё понял и… принял. Наверно, и говорить не стоит, насколько я был счастлив. Я так сильно его любил. Он и танцы – это и было моим счастьем. Самым настоящим. Я отдавал ему всё. Всё своё время, всю свою заботу, всю свою любовь. Это было похоже на одержимость. Но я был слишком неопытен и наивен, чтобы это понять. А он лишь брал, и брал, и брал, но ничего не отдавал взамен. Не считал нужным этого делать. И мне понадобились годы, чтобы признаться хотя бы самому себе в том, что я позволял ему собой пользоваться, - а снег всё кружит и кружит. – Мы решили, что будем поступать в парижскую академию современного танца. Он настоял. Хотя я, по правде сказать, хотел попробовать пройти отбор в одну из студий Лос-Анджелеса. Но я не стал перечить. Перспектива жить в разных уголках планеты представлялась мне тогда нестерпимой. И сразу же начались нескончаемые тренировки. Я забывал есть, спать, до крови стирал ноги в студии. Но я этим буквально дышал, и в моей жизни не было ничего лучше этой боли. Родители не были против и даже гордились. Тренеры и хореографы считали меня одним из самых перспективных танцоров во всём Сеуле, да что уж там, во всей стране, и я знал, что это было так. Я никогда не принижал свой талант и весь свой труд, приложенный к тому, чтобы быть тем, кто я есть… тем, кем я когда-то был, - непослушные слёзы всё-таки стекают по щекам. – Когда наступил день экзамена, я был спокоен. Я знал, что я сделал всё, что было в моих силах. Я знал, что я пройду. Даже несмотря на то, что на всю страну было выделено всего два места, и несмотря на то, что члены комиссии собирали танцоров по всему миру. Я знал, что мы с ним пройдем. Я танцевал, как в последний раз. Один из жюри был корейцем, хотя комиссия приехала прямо из Парижа. Мы прождали результатов весь день. А когда их объявили, я был опустошён, - ещё немного и он переломает себе пальцы. - И вместе с тем счастлив. Его взяли. Меня нет. Я знал, что период отборочных испытаний уже подошёл к концу. У меня больше не было никаких шансов. А ждать следующего года я себе позволить не мог. Однако у меня были пути отступления. Я люблю читать. Люблю литературу и язык. Моя мать – преподаватель корейской литературы в Ёнсе. Это направление не казалось мне таким уж плохим выбором. Даже сейчас мне нравится то, чем я занимаюсь. Не так как танцы, но всё же, - колено ноет, напоминая о себе, - хах, будто он может забыть. - Но, пожалуй, вернемся к тому эпизоду, когда нам объявили результаты. Я отошёл в туалет. Мне нужно было просто побыть одному. Выдохнуть и вдохнуть. Честно, лучше бы я оттуда не выходил, - как же горько он смеётся. – К нему подошёл тот кореец. Из комиссии. Похлопал по плечу, поздравил и сказал, что гордится. Он оказался его дядей. Тогда всё и встало на свои места. Стало понятно, почему он был так настойчив в выборе этой академии, почему был так расслаблен на тренировках, почему совсем не волновался. Он знал, что его выберут. Ему этого было достаточно. И на меня ему было плевать. - Ублюдок… - рычит Юнги, наклоняясь вперёд и сдавливая руки между разведенными коленями. - Они заметили меня, и я не мог придумать ничего лучшего, как развернуться и убежать. Он не стал меня останавливать. Даже не попытался. А я бежал, и бежал, и бежал. Шёл дождь, слёзы мешали, и я не заметил светофор. Из темноты выскочил автомобиль, ослепляя фарами. Я оцепенел и ничего не мог с собой поделать, - Хосок слышит, как тяжело вздыхает Юнги, как скрипят его сжатые зубы, и вопреки расползающейся внутри горечи ему приятно знать, что его слушают и слышат. – Помню, как свистели шины, как надрывался клаксон, как стучал по лицу дождь, помню, как меня подбросило в воздух от силы удара. Вспышка боли и немая темнота. Очнулся я уже в больнице. Моя правая нога… Это было ужасно. Разорванные связки, сломанная кость, проблемы с суставом. Никто не произносил этого вслух, но я знал, что про танцы теперь можно было забыть на очень долгое время. По правде сказать, мне тогда было уже всё равно. Ни в чём больше не было смысла, - тёплая ладонь Юнги ложится поверх его руки и мягко сжимает. – Спасибо водителю за то, что он не стал раздувать из этого скандал. Он даже не стал брать деньги на ремонт, которые предлагал ему отец. В тот год в универ я так и не поступил. Полгода реабилитации, за которые Хёндже даже не пытался со мной связаться, - на удивление, его имя ощущается совсем чужим, отдалённым, безвкусным и пустым. – Я хотел его ненавидеть, я пытался, но так и не смог. Телу было безумно больно, но сердцу - в разы хуже. Я находил сотни причин винить во всем самого себя. Самое главное я искренне в это верил. Вот только однажды я всё-таки не выдержал и позвонил ему. Конечно же, он не взял трубку, и я решил поставить на этом точку. Но на следующий день в наш дом вломился его отец. Он так кричал… Говорил такие ужасные вещи. Он рассказал моим родителям про нас с Хёндже. Сказал, что я испортил жизнь его сыну, что я запустил в него эту гниль, сказал, что лучше бы тот день стал для меня последним. Мир стал бы чище. Хах… Я думаю, они просто боялись, что я могу обвинить жюри в махинациях. Вот и решили перестраховаться, чтобы никто и никогда мне не поверил. Мол, обидевшийся мальчишка решил испортить жизнь своему бывшему. Он швырнул мне в лицо серебряный браслет, который я подарил Хёндже накануне экзамена, и ушёл. На следующий день я утопил этот браслет в Хангане, - он и не заметил, как его начало трясти от воспоминаний. - Хосок, ты не должен ничего мне говорить, если не хочешь этого, - красивые длинные пальцы Юнги успокаивающе поглаживают тыльную сторону его ладони. - Нет-нет, - Хосок отрицательно качает головой. – Я хочу. Я больше не могу молчать. Никто кроме Чонгука никогда не хотел меня выслушать. - Тогда я здесь, и я слышу тебя, Хосок. Слышу. У Хосока перехватывает дыхание, и сердце болезненно сжимается. Он боится разрыдаться. - Отец… Он был разочарован. Вместо поддержки, которая была мне так нужна, я получил ещё больше горьких и злых слов, - слёзы щиплют глаза. - Я ушёл. И с тех пор больше там не появлялся. Я поступил в СНУ. На педагогическое отделение. Получил место в общаге. Моя травма оказалась не такой уж бесполезной. Начал работать, и через год съехал на свою первую квартиру, - Хосок поворачивает голову и смотрит Юнги прямо в глаза – Господи, сколько же в них тепла и сочувствия. – И вот недавно Чонгук разругался с отцом. Из-за меня. У него случился приступ, и он попал в больницу. А я даже в тот миг не нашёл в себе сил и смелости прийти к нему. Вместо этого я снова чуть не попал под машину и встретил самого странного Санту в своей жизни. Хосок замолкает. Слова закончились. Он пуст. И это… приятно. - Первого и единственного, - бурчит Юнги. - Что? – недоумение на лице Чона почти комично. - Первого и единственного Санту в твоей жизни. - И правда, - Хосок расслабленно опускает плечи. – Первого и единственного. - Ну так, чтоб ты знал, - тянет Мин, выпрямляясь и отпуская руку Чона. – Я тоже больше заглядываюсь на парней, чем на девушек. Хосок замирает, уставившись в пустоту. Всё это звучит слишком… неправдоподобно. Так в жизни не бывает. - Ты надо мной издеваешься… - он не узнает собственный голос. - Ты правда так думаешь? - Я не знаю, что думать. - Тебе доказать, что ли? Хочешь поцелую? - Нет! – он отпрыгивает в сторону и вытягивает перед собой руку, Юнги с усмешкой вскидывает брови. – Точнее… не то, чтобы ты мне неприятен… очень даже приятен… Я просто… Боже… Я не был бы против, но это… Боже, лучше мне заткнуться, - отчаянно стонет он и прячет лицо в ладонях. - Хосок, - Юнги поглаживает его напряжённую спину. – Я понял, и я не обижаюсь. Но я тебе не вру. Мне незачем этого делать. Хосок в ответ коротко кивает. - Если бы я мог, то я бы вышиб всю гниль из твоего бывшего. У него не хватило мозгов, чтобы понять, кого он упускает, - голос Юнги впервые звучит так жёстко и холодно. - Я сам виноват, - глухо бормочет Хосок. - Нет, ты ни в чём не виноват. Он не имел никакого права поступать с тобой вот так! – Юнги резко встаёт. – И его отец… Да я бы… - Я хотел, - перебивает его Хосок. – В какой-то момент я и правда хотел, чтобы тот день стал для меня последним, - он взглядом прослеживает предсмертный путь снежинки. – Наверно, Чонгук – единственная причина, по которой я держался все эти годы… Снег хрустит под ногами Юнги. - Хосок, - Мин опускается перед ним на корточки и обхватывает своими ладонями его сжатые вместе руки. – Люди бывают жестоки, несправедливы, отвратительны. Порой они говорят страшные вещи. Но сколько же в их словах правды? Нормальный – ненормальный, чистый – грязный, правильный – неправильный. Какой же бред. Ничто из этого не стоит твоей жизни. Никто не стоит твоей жизни. И я говорю тебе спасибо за то, что ты был сильным, за то, что держался, за то, что не сдавался, за то, что позволил мне встретить тебя, - Хосок вздрагивает, а хватка Юнги на его руках становится крепче – не отпускает. – И когда я говорил, что такую красивую улыбку прятать преступно, я именно это и имел в виду. Что-то внутри надламывается. Его внутренние стены содрогаются, расходятся трещинами и рушатся, разлетаясь во все стороны камнями и песком. Выставляя на обозрение его, Хосока, слабого и сломанного, Хосока, который с того самого дня не сдвинулся ни на шаг, застрял в прошлом, в жалости к самому себе, которая превратила его жизнь в существование. Но он больше так не может. Не хочет. Хосок плачет. Навзрыд. Давясь всхлипами. Не пытаясь спрятаться, не пытаясь заглушить, не стыдясь. Он ведь всего лишь человек. Плечи дрожат. Руки трясутся. И он плачет, отпуская всё то, что на протяжении стольких лет тянуло его вниз и мешало дышать. Юнги обхватывает его руками и прижимает к груди. Они оба падают коленями прямо на снег. Хосок прижимается ближе, утыкаясь носом в воротник его белого пальто, слабыми пальцами хватается за мягкий твид. Он чувствует такую невыносимую жажду в тепле. Человеческом тепле. Мягкое дыхание Юнги щекочет висок. Горячая щека прижимается ко лбу. Он поглаживает его спину и что-то шепчет. Хосок не понимает. Он слышит лишь себя. Своё отчаянное желание освободиться. И с каждой пролитой слезой он чувствует, как тиски, сдавившие лёгкие и сердце, поддаются и расходятся. Он может дышать и дышит. Жадно. Юнги пахнет хвоей, кофе и мандаринами. У него тёплые руки и красивый низкий голос. Хосоку хочется остаться в его объятьях навечно. Теперь, когда они многое между собой прояснили, это его желание совсем не кажется сумасшедшим. А снег всё падает, и падает, и падает. - Хочешь слепим снеговика? – шепчет Юнги, поднимая взгляд на тёмно-синее, почти чёрное небо, усыпанное звёздами. - Хочу, - заплетающимся языком бормочет Хосок в воротник его пальто, а сам хватку пальцев не ослабляет. – Но можно мы ещё немного посидим… вот так? Юнги не говорит ни слова, но прижимает ближе и обнимает крепче.