Don't answer

Я в жизни столько не медицинских сайтах не сидела) Но за результат всё равно не ручаюсь: сама я далека от медицины, а потому сразу прошу прощения у людей знающих за фактические ошибки, ежели таковые есть. Зарекаюсь писать на подобные темы) Итак, господа, финал, не считая эпилога, будет уже в следующей главе. Вы уж попытайтесь не ненавидеть Дина так сильно; молодость – не порок)) __________________________ - Кастиэль Питер Новак, - терпеливо в очередной раз повторил Дин. – Мото-авария. Прошлой ночью. Будь у Дина время, он бы непременно озаботился тем, что ему абсолютно безразличны заинтересованные взгляды хорошенькой медсестры на посту, которая вот уже пять минут как, хлопая глазами, не могла найти палату Новака. Сейчас Винчестера только глухо раздражало то, что эта дура, прекрасно видя, в каком он находится состоянии, и явно догадываясь, что он сюда не воду в кулер принёс, всё равно задерживала его. Дин, который не спал всю ночь – под чужой дверью как-то не заснулось, - чувствовал непреодолимое желание убивать. И начать бы было неплохо с тупой овцы прямо перед ним. А ещё лучше – с себя. Он много о чём успел подумать, пока, не чувствуя себя живым, ехал на такси в госпиталь, всю дорогу просидев в позе человека, которого тошнит, и уткнувшись лбом в холодное стекло. Дину некого было винить в случившемся, кроме себя – да он и не пытался. Изнасилование – это одно. И кошачья натура Дина уже тогда подсказывала: Кас был против в гораздо меньшей степени, чем пытался показать. …Мог бы запросто меня оттолкнуть вчера. Не ври, сил бы хватило. Смог бы ведь, да?.. Но то, что чуть было не свершилось по вине Винчестера… Сложно сказать, как именно Дин продолжал для себя эту фразу. Свершилось – что? Страшное? Трагедия? Смерть? Самоубийство? Вот разницу между двумя последними понятиями и хотел понять для себя Дин, который, не слыша стука собственного сердца, стоял у поста госпиталя Орландо и бездумно смотрел вперёд. Не замаливая грехи и не прося Бога, Дьявола и кого бы то ни было ещё о том, чтобы не оказаться причиной. Дин просто стоял и ждал, понимая, что ему больше некуда торопиться.

***

Когда Кастиэль был маленьким, он верил в людей. Детская такая, знаете, вера. Это как ждать Санта-Клауса в рождественскую ночь, лёжа в кровати и обмирая от сладкого восторга, - только видеть в каждом, включая злодея на киноэкране, что-то светлое. Кас верил в Санту, в отличие от Захари – да и от Анны тоже, потому что она довольно быстро потеряла веру в чудо. Точно так же он верил в людей. До какого-то предела. Кас смотрел на мерное падение капель препарата в прозрачном пакете капельницы и думал о Дине Винчестере. Если тебя задевают и обижают – не отвечай. Бьют – подставляй вторую щёку. Так всегда говорила Мэри, и Кастиэль не должен был осмеливаться нарушить это правило. Он заигрался, принял вызов - и вот чем всё кончилось. Всё было разрушено, растоптано: вражда, увлечённость, их одна на двоих – как думал Кастиэль – тайна. Любовь. Кас мог стерпеть многое. Он мог вынести самую страшную боль, самую тяжёлую ношу вины или стыда, тягучую ненависть. Единственное, что могло сломать его, подкосить – это пустота, которую оставил после себя Дин. Словно никогда и ни с кем уже не будет так хорошо и правильно, как было с ним, хотя умом Кастиэль понимал – это не так, можно найти кого-то, можно же… Он желал вернуться во времени и не отвечать Винчестеру. Никогда. Пройти мимо. Подставить эту вторую щёку. Все эти мысли сводились к одному простому итогу: как бы больно ни сделал ему Дин, на этот раз Новак не ответит. А уж в том, что Дин притащится сюда, Кас не сомневался. Успеть бы расправиться со своим упрямым сердцем до его прихода… С него надо было соскочить, с ним надо было прекращать – и срочно. Кастиэль слишком уверился, что все может сложиться с этим мальчиком, что он изменится ради Новака так, как он сам изменился ради Винчестера. Поменяет приоритеты, повзрослеет, облагородится любовью. Кастиэль заигрался, увлёкся, сумел поверить - и теперь чувствовал себя, как ребёнок, у которого отнимают замусоленную игрушку. Только сейчас у Кастиэля никого не отбирали. Он сам должен был оторвать Винчестера от сердца, выцарапать его оттуда и никогда, никогда не возвращаться к нему, запомнить на всю жизнь этот горький урок. Кас осознавал всё это так же чётко, как понимал то, что у него ничего не выходит. Чем больше он думал о враге, тем становилось на душе гаже. С Дина было невозможно соскочить. Винчестер был каким-то неправильным. Кастиэль сморгнул. Потолок снова обрел четкие очертания, заныла натруженная вена, опять почувствовались и холод компресса на плече, и боль по всему телу, а висок щекотнуло. Да что же я, подумал Новак, сердясь на глупую дрожь в животе и мокрые полосы под глазами. Это посттравматический шок, не иначе. Он же никогда не был таким… слабым. Что это за любовь такая, которая делает не сильнее, а слабее?! Та, которую отбирают, наверное. Вот только если бы это было так просто сделать… Как понял запоздало Кастиэль, крикнуть: «Ты мне не нужен», - гораздо легче, чем отказаться от Дина на самом деле.

***

- Привет. Винчестер притворил за собой дверь, смотря на Кастиэля, что бледной куклой, слабым подобием молодого парня его лет лежал, выпростав руки поверх одеяла. Под его глазами залегли тёмные полукруги теней, в уголках даже отдающих лиловым; к левой руке змейкой тянулась эластичная прозрачная трубочка, берущая начало у пакета на капельнице и исчезающая тонкой иглой в налившейся синевой вене. Дин мельком глянул: на пластиковом боку пакета был штамп - «Глюкоза». Винчестер пусть неуверенно, но мог бы сказать, что Глюкозу капают при сотрясении мозга. В плотный кокон бинтов - на которых, слава Богу, не было видно крови - были укутаны правое запястье Каса по самые пальцы, его полусогнутый локоть, голень, бедро и левое плечо. Сделав ещё шаг, Дин заторможено сообразил: не бинты это. Всё, кроме плеча, было закатано в гипс. Бинты плотно охватывали его голову, и вот там кровь была видна. На виске, под простой круговой повязкой, расцвели бурые пятнышки: ворох красных точек, сплотившихся вокруг одной мокрой густой кляксы. Из-под марли и вверх, и вниз по скуле рассыпались мелкие кровоточащие ранки с рваными краями, неровные царапинки и покрасневшие ссадины, несколько оцарапало нос, подбородок, на лбу кровящие ранки исчезали под туром белого бинта, из-под которого непослушно лезли чёрные встрёпанные волосы. Досталось даже губе: рассечённая сбоку, у уголка рта, она распухла и покраснела, чернея запёкшейся бурой каплей. Новак смотрел на него спокойно, без доли удивления. - Ты не будешь со мной разговаривать? Не получив ответа, что говорило само за себя, Дин, чуть смущённый этим фактом, осторожно обошёл кровать Кастиэля – бесчувственный взгляд Каса проследовал за ним, как луч прожектора – и остановился у окошка, предусмотрительно не приближаясь к Новаку. - Знаешь, зачем я пришёл? Кас молчал. Дин провёл пальцами по стеклу, чтобы чем-то занять руки, которые хотелось выламывать и выкручивать, как в плохих пьесах на студенческой сцене. - Затем, что сейчас – моя очередь. Взгляд Каса, в котором скользнула тень удивления, был Дину наградой. - В нашей игре, помнишь? Новак продолжал смотреть на него, не останавливая, но и не прося продолжения. Мне всё равно. - Сперва… Давай сначала ты всё же скажешь, что с тобой, ладно? Разумеется, Кас и не подумал отвечать, хотя и чувствовал себя из-за этого пафосного бойкота полным дураком, маленькой девочкой, надувшей губы за то, что ей не покупают леденец. Пожалуй, не будь у его молчания достаточно веской причины, Кастиэль бы пересилил даже свою обиду на Дина и сказал ему пару ласковых – проще говоря, обложил бы цветастыми эпитетами с ног до головы и прогнал. Но причина была. Новак не смог бы поручиться, что сможет сказать хоть слово так, чтобы не сорваться, чтобы на глазах у Дина не расклеиться окончательно. Пусть он теперь жалок, сломан, избит этой дурацкой любовью – Дин не должен узнать о том, что один его вид заставляет подкатывать к глазам колючие постыдные слёзы, от которых Новак отвык: Кастиэль правда в последний раз плакал в шестнадцать. Как ни странно, ситуацию спас именно Дин: - Ну, слушай, я просто должен увериться, что побить меня за вытворенную хуйню ты сможешь нескоро, - криво ухмыльнулся он. - Нескоро, - разлепил губы Кас, продолжая смотреть на Винчестера, как на кого-то чужого. – Какие тут драки? Я не уверен, что вообще смогу написать своё имя хотя бы через месяц, - Кастиэль, игнорируя стрельнувшую в загипсованном локте боль, поднял правую руку и покачал запеленатой кистью. – Звучит это так, Дин: открытый внутрисуставной оскольчатый перелом средней и проксимальной фаланг. И тут Винчестер понял, что забыл, на кого учится Кастиэль: на ёбанного врача. Останавливать открывшего рот Новака было теперь уже поздно. - Это, - он указал подбородком на бессильно опущенную правую руку, на дугу гипса, - перелом локтевой кости. Теперь там штифт. Два – два с половиной месяца придётся носить гипсовую повязку, курс реабилитации. Это, - Новак кивнул на травмированные бедро и голень, - полная лажа под названием «разрыв собственной связки надколенника». На ногу сделана операция, и гипс должен быть наложен в течение пяти-шести недель. Я не знаю, смогу ли согнуть ногу полностью когда-нибудь, буду ли хромать. Всю оставшуюся жизнь, Винчестер. - …Хватит, - едва слышно попросил Дин – но остался не услышан. - Повязка на плече – холодный компресс после вправления вывиха плечевого сустава. Дико болезненная хрень. Я был в сознании, когда плечо вправляли, знаешь? Знаешь, каково это… - Хватит, - уже гораздо громче сказал Винчестер, вцепляясь пальцами в подоконник со звериной силой. Новак чуть выпрямился на подушках и продолжил, повышая голос: - …когда сустав – не с первого раза – резко вставляют в пазы? - Не знаю. Хватит. - Голова – сильная ушибленная рана в височной доле и сотрясение мозга второй степени. Из-за него я провалялся в отключке почти два часа, прежде чем меня нашли, и очнулся по дороге в госпиталь от того, что меня рвало. Прямо в машине. - Я не… - Трещины в рёбрах, я не могу нормально дышать. Период реабилитации – две недели… - Прекрати! – слова хлестали Дина, жгли его, как прижатый к коже раскалённый прут. - ...Повреждение петель кишечника от удара животом – потребовалось вмешательство хирурга. Месяц. Так что нет, Дин, - Кас почти кричал: - Я не скоро смогу врезать тебе снова за то, что ты убиваешь меня! В палате повисло молчание, прерываемое только частым-частым дыханием Каса, которого явно замутило от такого эмоционального всплеска. - Я понял, - смог выдавить наконец из себя Винчестер, глядя на Новака с такой неизбывной тоской, что выть хотелось. – Я понял. Глупая была шутка. - Я знаю, что ты всегда шутишь, когда что-то идёт не так, - тихо сказал Кастиэль, успокаивая бешено бьющееся сердце какими-то мысленными призывами. – Так что ничего. Просто говори всё то, что ты там хотел, и уходи. Мне нужно спать. - Сколько раз ты прогонял меня, Кастиэль, и сколько ещё понадобится, чтобы до тебя дошло: я не уйду просто так? – криво усмехнулся Дин, отцепляя побелевшие пальцы от подоконника и шагая к Касу. - А просто как ты уйдёшь? - Наверное, я уйду, когда этого потребует нечто, что люди называют интуицией. И не раньше, чем узнаю то, ради чего я здесь. - Валяй, - Кас напряжённо смотрел на него, и Дин чувствовал, как начинает гореть под этим тяжёлым взглядом человека много его старше, много опытнее и измученнее. - Я просто хочу узнать кое-что. Я только за этим и приехал, - один крошечный шаг в сторону кровати, такой, что Кас и не заметил. – И я уйду, как только услышу ответ, клянусь. - Валяй, - словно у него нет сил подбирать другие слова, эхом собственной фразы отозвался Новак. - Я хочу знать, - ещё один шаг. - …Я хочу знать: специально ты это сделал или нет. - Что? – Кас честно попытался сохранить беспристрастное выражение лица, пока мысли метались в голове. И Дин, медленно приближающийся к кровати, не добавлял спокойствия, а словно наоборот, сгущал воздух так, что становилось трудно дышать, перетянутые натуго рёбра ныли под напором лёгких, в голове снова отозвалась тупая боль, пускающая корни в висок. - Я хочу знать… Нет, мне нужно знать, было ли это случайностью, или ты едва не убил себя намеренно. Отвечай. Если хочешь, чтобы я ушёл – отвечай, - Дин жадно смотрел на него, царапая своим бесчеловечно красивыми зелёными глазами всезнающего кота. Кас бы съёжился под этим взглядом, если бы не капельница, гипс и парализовавшая его тоска. – Отвечай! - Это было не специально, - тихо выдавил Кастиэль, глядя на Дина, на то, как он мучительно, недосягаемо красив, даже явно не выспавшийся, отчаянный и злой на себя и на весь мир. – Так вышло совершенно случайно. Винчестер продолжал стоять над ним, уже так близко, что мог бы коснуться края больничной койки, не выпрямляя руки. И под этим испытующим, молящим не нарушать правила этой игры – единственного, что у них ещё было на двоих, - взглядом Новак добавил: - И я почти в этом уверен.

*

Дин легко провёл пальцем от его запястья вверх, чуть не дойдя до места, где игла капельницы вонзалась в кожу, проткнув синюю нитку вены. Кас не противился этому прикосновению – это было невозможно, как было невозможно для Дина сдержать собственные порывы прикоснуться. Возможно, он слишком привык к Кастиэлю под своими руками. Или, может, просто прощался. Наверное, прощался. - Знаешь, Кас, что самое печальное? Новак не чувствовал сил злиться больше, честно – не чувствовал. Но Дин вернул их ему, когда разъярил своими следующими словами, такими чудовищно неправильными и жестокими, что хотелось разбить ему рот в кровь. - То, что ответ на твой последний вопрос – «да». Вот только это уже, - он провёл пальцами другой, холодной руки, что недавно упиралась в стекло, по раненой щеке Новака, аккуратно и совсем-совсем легко, будто пёрышком мазнул, - не важно. Потому что ты никогда не поверишь, что это было сказано не из жалости и не из-за чувства вины. Он улыбнулся, последний – последний?.. – раз провёл пальцами по волосам Каса, выбившимся из-под окровавленных бинтов, и развернулся. Уже у самой двери Винчестер, его Дин Винчестер, который неожиданно оказался тем, кто умел уходить, почему-то остановился. - Вот такая она, человеческая вражда. Выздоравливай. Стоило двери за ним закрыться, и Кастиэль, не скрываясь, зарыдал в голос, впервые так сильно, так раскрыто, забывая про терзающую вену капельницу, трясясь в кровати и тут же нажимая на кнопку вызова медсестры – он чересчур устал притворяться, будто он сильнее всего, что на него обрушилось, будто не любит слишком искренне и будто ему не нужна блядская помощь – никогда и ничья. Нужна. И конкретно сейчас – хорошо бы медсестры со шприцом успокоительного, которое ударит в голову и заставит забыть, хотя бы на время, Дина-ёбанного-Винчестера, который в очередной раз повёл себя так, что ненавидеть его было труднее всего на свете. Лучше бы Кастиэль, рухнувший в ночь своего окончательного совершеннолетия на правый бок прямо с мотоциклом, умер тогда и там, на пожухлой листве, у окровавленного камня, об который разбил себе голову. По крайней мере, так думал сам Кас.

***

Время лечит? Два месяца спустя В ночь с двадцатого на двадцать первое мая Дин Винчестер пересекал границу штата Миссисипи, одной рукой стискивая руль, а второй – прижимая к губам амулет, африканскую маску, что подарил ему на это Рождество Сэм, оставив у портье их мотеля. Дин молил Бога о том, чтобы тот дал ему шанс успеть. Во внутреннюю чашу Дина, уже, казалось бы, переполненную, под названием «За что я виню себя в этой жизни», упала очередная капля. За всеми своими любовными проблемами, за Сэмом и Кастиэлем, своей враждой, учёбой и сессиями – за всем этим Дин просто не заметил того, как похудел отец. Его рассеянность, его забытые на видном месте ключи и перемены в настроении, несвойственные мужчине, потерявшему жену и привыкшему колесить по штатам без определённой работы, но с охотничьим арсеналом в багажнике. Он не обратил внимания и на то, что отец задерживается очень, непозволительно для Винчестера долго в жарком Орландо. Обратить-то, точнее, обратил – но и не подумал добиться ответа на вопрос: какого же чёрта любитель дорог Джон Винчестер торчит в одном месте, пропадая с утра до ночи незнамо где? Теперь Дин знал, где. В больнице Орландо. Сэм звонил испуганный уже в январе, когда они были в Алабаме, но даже тогда Дин не насторожился настолько, чтобы сорваться с места и повидаться с Джоном, спросить, всё ли в порядке. Как только Сэм позвонил ему в конце мая, Дин, прежде чем вытребовать машину у Джо, залез в интернет, ища лихорадочно, в надежде на панацею, что же такое Болезнь Крейтцфельдта-Якоба. И почувствовал, как подкашиваются ноги от собственной слепоты: головные боли, головокружение, падение зрения, припадки – всё это прошло мимо Дина. И даже мимо Сэма. Джон умел скрывать от сыновей самое важное, как никто другой. Уже много позже, в Билокси, штат Миссисипи, Дин узнал, как было дело: Джону сообщили о болезни год назад, когда они с Сэмом были в Техасе. Острый период застиг Винчестера-старшего как раз в Орландо, где учился Дин, и Джон всерьёз опасался, что старший сын всё заметит – не заметил. Джон упорно ждал пресловутого периода улучшения перед смертью, чтобы съездить в Канзас, на могилу жены, и умереть на руках растерянного семнадцатилетнего Сэма. Винчестер просто поставил себе цель, не думая о последствиях, и шёл к ней. Что ж, семейная черта. Но улучшение не наступало. Со временем, к Рождеству, Джон понял – ещё чуть-чуть, и он умрёт в Орландо. И было принято так удивившее Дина решение тронуться в путь на северо-восток, в сторону Канзаса – вот только в Миссисипи путешествие Джона Винчестера окончилось госпиталем города Билокси. Обратно во Флориду тридцатого мая Дин ехал на Импале.

***

За два месяца Кастиэль прочёл столько книг, сколько у него получилось. Вообще-то говоря, ему даже нравилось забивать пустоту буквами, словами, предложениями и сентенциями, которые были отражениями чьей-то мысли, на которую Кас смотрел через призму собственного восприятия. Новак отказался от пластики, которую предложил ему его лечащий врач, чтобы скрыть шрамы. Кас был рад увидеть Питера и Анну, которые приехали через неделю после его госпитализации. Он улыбался, слушая рассказы сестрёнки о её бунтах против Захари, который остался с ослабевшей Мэри в Эль-Пасо. Новак разрабатывал плечо, противно ноющее. Ощупывал рёбра, осторожно делая глубокий вдох. Медленно сгибал ногу, гипс с которой сняли через месяц – на неделю раньше положенного срока. Неумолимо третировал собственную кисть, радуясь тому, что писать, похоже, со временем сможет так же, как и раньше – хотя теперь рука уставала не в пример быстрее. А к концу второго месяца был снят гипс и с локтя. Рассматривая задумчиво оставшиеся белёсые шрамы на лице, руках и ноге, Кастиэль думал, что это какие-то росписи Дина на нём. Страшные, но… Кас любовно водил по ним пальцем, когда забывался. Период истерик остался позади. Новак снова пришёл в себя, образумился – и просто взялся за учёбу. Конец года. Промежуточные экзамены. Какие уж тут Дины Винчестеры. То, что Дина нет в колледже, Кас узнал от Мэг. И постепенно решение перейти на некое подобие заочной учёбы в связи с состоянием здоровья после аварии, как объяснял это декану Кастиэль, созрело само собой. А ещё Новак понял, что на самом деле менялся, пока был с Дином. - Слушай, ты ходишь, как мёртвый, - пожаловался Бальтазар, когда Кас в очередной раз зубрил над учебником по микробиологии, бездумно теребя ниточку шрама на правой щеке. - В смысле? – удивился вяло Кастиэль. - Ты всё время учишь что-то, молчишь постоянно. Замкнутый. Спокойный, как под шмалью, скрытный, невесёлый. Заколебал! Ты после аварии вообще какой-то на голову ёбнутый стал, - Бальт явно не стеснялся в выражениях. – И не вздумай валить всё на шок, я спросил у врача: в психическом плане ты здоровее многих будешь! «Нет, - хотелось возразить Касу, - нет, нет! Я всегда такой, каким ты меня описал: замкнутый, невесёлый, спокойный. Всегда таким был, пока не…» Да, пока в другом конце столовой он не увидел двух братьев Винчестеров. Таким образом, Кас, всеми силами стремившийся воспитать в себе ненависть к Дину, повис в неопределённом состоянии, когда сам не можешь понять, что чувствуешь, и всё, чего хочется – это не чувствовать вообще. Эмоциональная апатия, в которой он пробыл двадцать лет своей жизни, после полугода перерыва душила. Кас изменился. И он больше не подходил для той роли, что играл раньше, он больше не подходил для спокойного, мёртвого одиночества.

***

Дин сидел возле кампуса А, задрав голову в усыпанное крошевом звёзд небо. Впервые он позволил себе быть так близко к Касу – под его окном. Винчестер не стремился помириться, потому что догадывался: Кас не хочет его видеть, что уж говорить о задушевных беседах. Винчестер не стремился и увидеть его, потому что это было бы не совсем уютно для них обоих, и если сам Дин был уверен, что будет счастлив просто огладить взглядом лицо Кастиэля, его шею, руки и глаза, то за Новака он поручиться не мог. Пуская в небо очередной язык белого пряного дыма изо рта и думая о том, как там в Миссисипи Сэмми, оставленный, пока Дин не соберёт свои вещи в Орландо, у пастора Джима, за его спиной раздался неуверенный голос, едва не заставивший Винчестера поперхнуться сигаретой: - …Дин? Что ж, два месяца порознь… Дин медленно выдохнул в холодный ночной воздух облако горячего дыма и не глядя похлопал по месту на скамейке рядом с собой. Пожалуй, поговорить теперь, напоследок, было самым верным решением из всех, принятых Дином. Они поостыли, успокоились... кое-кто умудрился и повзрослеть. Конец второй части. __________________ Ну что ж, могу только восхититься Злой Кошкой, которая буквально с языка сняла у меня фразу про чувство вины (но выкидывать я её из-за этого не стала), и Sia-12 – Шерлок в Вас не спит)) Надеюсь, что флаффа тут не так много, как кажется мне, а Вы, если до сих пор читаете, ждите финала – он будет в ближайшее время.