Волчья Долина

Бан Чан сильно удивляется, когда, вместо припозднившихся Хёнджина и Минхо, на пороге возникает заплаканное личико, на скуле которого виднеется свежая ссадина — будто бы его хорошенько протёрли наждачкой. Хван и Ли стоят позади него. На старшем совсем лица нет, а на дне его глазниц плещется что-то тёмное и опасное. Чан без слов пропускает их внутрь квартиры. Щенки в его зверинце перестают лаять друг на друга, замолкая, заинтересованно высовывая свои любопытные носы из за спины вожака. — Кажется, Минхо притащил свежее мясо, — беззлобно, но довольно жестоко шутит Джисон. Все давно привыкли к таким высказываниям с губ Хана, вот только парнишка, вошедший в логово собак, от этого весь сжимается. Пугается приветственного лая. — Если ты сейчас же не закроешь свою пасть, Хан, клянусь, я скормлю твой болтливый язык Дуни. Минхо шипит совсем по-кошачьи, чем заставляет всех мигом замолчать. Обычно Ли никогда не огрызается на Хана. Он аккуратно обнимает Чонина за плечи. — Не обращай внимание на эту вякающую псинку, он шутит. Говорит тихо, но все щенки его прекрасно слышат. Он поднимает взгляд на Чана. Старший читает в нём мольбу, понимает, что не будь в этом острой необходимости, Минхо бы никогда не накричал ни на одного из них. Вздыхает, расплываясь в приветливой, мягкой улыбке. Она способна обворожить любого. — Как тебя зовут? Учтиво спрашивает парнишку, дожидаясь ответа. Ян косится сначала на Минхо, затем на Джисона, а потом всё же отвечает, позволяя Ли подтолкнуть его к старшему, по-видимому, лидеру всей этой собачьей стаи. Бан отводит малыша на кухню. Минхо остаётся в гостиной, но не задерживается надолго, тут же направляясь обратно к входной двери. Джисон хочет рвануть за ним, извиниться, правда пока ещё не особо понимая в чём он провинился, однако, его останавливает Хёнджин. — Я присмотрю за ним, не волнуйся. — Уверяет Хван, мило улыбаясь Хану. — Я знаю, что он сам никогда не попросит прощения, поэтому я извинюсь за него. Поверь, он уже чувствует себя ужасно за то, что огрызнулся на тебя. С этими словами Хёнджин срывается вслед за своим хёном, настигая его на пролёте, где-то между четвёртым и пятым этажами. Старший сидит на ступеньках, обхватив острые колени руками, прижимая их к груди. Хёнджину кажется, что он слышит, как Ли скулит. Аккуратно садится рядом, молчит, дожидаясь пока Минхо сам расскажет ему, что случилось. Глаза хёна мутные, затянутые пеленой явно болезненных воспоминаний. — Когда мне было девять, отец практически каждый день допоздна задерживался на работе, — тихо начинает Ли, пяля в невидимую точку на грязном бетоне перед собой, — позже, я узнал, что он просто развлекался со своей секретаршей… В один из таких дней, мы с мамой легли спать. Это был тёплый летний вечер.. кажется, я до сих пор помню вязкий запах нагревшегося за день асфальта… Я проснулся от какого-то грохота внизу — мы тогда жили в доме в провинции Хванхэдо. Я был любопытным, бесстрашным ребёнком, поэтому решил пойти посмотреть, что же там такое громыхало. Только на лестнице я смог различить мужские голоса, а когда всё же дошёл до гостиной, наткнулся на не самую приятную картину.. Минхо горько хмыкает, а Хёнджин замечает, как мелко подрагивают его плечи. Не трудно догадаться, что же увидел маленький, ещё совсем человеческий Минхо. Хван не хочет слушать продолжение — от одной лишь мысли в горле застревают синие лепестки аконита. — Три взрослых мужика стояли в моей гостиной. Двое из них держали мою кричащую, вырывающуюся маму, прижимая к дивану, пока третий стаскивал с себя штаны.. — голос дрожит, Хёнджин жмурится, пытаясь прогнать образ из головы, — видимо, они заметили меня, потому что один из них ухмыльнулся, кивая в мою сторону, привлекая внимание. Я не мог наблюдать, как мою маму насилуют, поэтому ринулся вперёд, запрыгнул на спину тому, что стоял над ней, вгрызся ему в плечо и не отпускал. Меня с силой оттащил кто-то другой, под истошные крики матери. Бросили на пол, пока тот, кого я укусил плевался матом в мою сторону, называя «зверёнышем, которого надо научить манерам».. Минхо замолкает лишь на несколько секунд, чтобы подняться со ступенек, вставая прямо напротив Хвана. Он беззастенчиво оттягивает ворот худи, открывая вид на бледную, изуродованную кожу. Хёнджин не ужасается, лишь заворожённо смотрит на расползающуюся паутину ожога. Она тянется от ключицы вниз, прячась под материей худи. Хёнджин гадает, где она заканчивается. Ему хочется протянуть руку, дотронуться до, наверняка, сверхчувствительного обожженного участка, проследить его узор кончиком пальца. Минхо вновь горько усмехается. — Что ж, манерам они меня так и не научили. Зато оставили после себя неизлечимую ненависть. Мама так и не оправилась после этого. Меня выписали из больницы, но мой шрам служил ей напоминанием о той ночи. Она смогла продержаться только год. Повесилась на шторе в той самой гостиной. На ёбанной, мать его, шторе, представляешь? Ну что за абсурд? С уст Ли срывается истеричный смех. Хёнджин хочет подорваться, сгрести хёна в объятия, укрыть от всего этого давно прогнившего, жестоко мира. Сейчас Минхо напоминает травмированного ребёнка, а не скалящуюся дворнягу. Видимо, они все потеряли свою человечность именно в своём прошлом, запечатывая её там навсегда. Каждый из них был рождён человеком. Но жизненные обстоятельства заставили истинную натуру вылезти наружу. В них насильно впихнули собачьи сердца, вшивая в людское тело. — Несколько лет я жил с отцом, пока, где-то в шестнадцать, на годовщину смерти матери, вдруг не спросил, где он был в ту ночь. Он признался, что был с любовницей. Он трахал чужую тёлку, пока его жену насиловали, а сына жгли в его же доме. — Минхо плюётся ядом, обнажая пёсьи зубы, скалится, а в голосе вторым слоем слышится рычание. — Я не помню точно, что случилось в ту ночь. Помню лишь то, что хорошенько отмудохал отца, обвинил его в суициде матери, хотя, по факту, должен был обвинять самого себя, ведь именно я был этим чёртовым напоминаем, маячившим перед её глазами каждый грёбанный день…— он делает небольшую паузу, позволяя себе глубоко вдохнуть, немного успокаиваясь, — Больше я с отцом не разговаривал, а он начал безбожно пить. Через год он угодил в аварию, провалялся в больнице без сознания три дня и благополучно отошёл в мир иной на четвёртый. Я не навещал его в больнице, не появился и на похоронах. Кажется, в тот день я бухал с Крисом. С ним я, кстати, познакомился именно в той больнице, в которой пролежал недели две-три с ожогом третьей степени. Его родители были в разводе, он тоже ненавидел своего отца. Я не буду говорить тебе за что именно, это не моя история, но скажу, что его папаша был ещё большим мудаком, чем мой. В общем, на этом и сошлись. Минхо опирается спиной об изрисованную граффити стену лестничного пролёта. Запрокидывает голову, больно ударяясь затылком о бетон, однако, кажется, совершенно не замечает, обращая взгляд прямиком в потрескавшийся потолок. — Крис на год старше меня, поэтому к тому времени уже работал на заправке и зарабатывал на аренду жилья. Он приютил меня, словно дворняжку, взяв под свою опеку. В это время к нам прибился и Бинни. Так, собственно, и зародилась наша стая. Мы — людские детёныши, которые выросли в жестоких, неуравновешенных дворняжек, побитых и людьми и самой жизнью. Заканчивает свою грустную историю Минхо. Хёнджину вновь хочется подняться и подойти к старшему, прижать его к груди, растворить в себе. Однако Минхо первее отлипает от разрисованной стены, подходя к Хвану, нависая над ним. Глаза больше не мутные — пестрят привычным горячим блеском. — Никто, кроме Криса, не знает об этом. Тебе я рассказал не для того, чтобы ты жалел меня или видел во мне побитого, озлобленного на жизнь щенка, но для того, чтобы ты смог хоть немного понять меня. — Минхо затихает, прикусывает губу, почти прокусывая до крови пёсьими зубами. — Я доверяю тебе, Хёнджин. Не знаю почему, но я верю тебе. Но последнее чего я хочу это твоей кислой морды, с выражением приторной жалости. Голос Минхо твёрдый, но для Хёнджина он воплощение нежности. Хван поднимается со ступенек, всё же позволяя себе накрыть бледные щёки старшего тёплыми ладонями. Большим пальцем поглаживает чужую скулу. — Я не расскажу никому, — совсем детское обещание, слетевшее с уже давно не детских губ, — и я не жалею тебя, совсем нет. Ты слишком сильный, тебя не за чем жалеть. Минхо на это лишь улыбается, а на дне глазниц, позаимствованных у какой-то побитой, давно сгнившей где-то за гаражами дворняги, плещется всемирная благодарность. Он тянется вперёд, целует нежно, почти невесомо. Хёнджин чувствует мягкий вкус несказанного «спасибо» на своём языке. Они возвращаются в квартиру спустя час лающего молчания и порядком пяти выкуренных сигарет на каждого. В квартире на пятом этаже, где живут беспородные бродячие дети со своим вожаком, тихо. На диване, усыплённый усталостью, ромашковым чаем и относительным теплом старого пледа, лежит их четырнадцатилетний щенок. Сынмина, Феликса и Джисона нигде не видно — видимо, ушли по домам. Минхо стаскивает свою кожаную куртку, которую он благополучно забыл, со спинки дивана, накрывая ею тонкие плечи Чонина. Хёнджин наблюдает за ним с мягкой улыбкой. Как же сильно он влюблён. До синих цветов в груди. Чанбина и Чана они находят курящих на балконе с прикрытой дверью. — Не хотел, чтобы парнишка надышался дымом, — просто поясняет Крис, отвечая на вопросительный взгляд кошачьих глаз, ведь обычно Чан никогда не закрывает балконную дверь — проветривает. Свет уличного фонаря играет пламенем в его волосах, поджигая и так ярко-красные пряди. — Он рассказал нам, что случилось, — вливается Чанбин, — Джисон скрылся почти сразу, за ним погнался Феликс, а Ким устремился вслед, на всякий пожарный. Мало ли, что могут натворить эти бешеные дети. Минхо стискивает челюсть. Хёнджин неосознанно находит его руку, переплетая их пальцы, сжимая, даруя безмолвную поддержку. Чан замечает, прячет лезущую наружу улыбку, опуская тяжёлую руку на плечо Ли. Смотрит по-отцовски тепло. — Не волнуйся, Минни, Джисон в хороших руках, как и Чонин. Ты всё сделал правильно. Минхо даже не огрызается на прозвище, его взгляд скользит мутной негой по лицу Бана. — Мы же этого так не оставим, правда ведь, Чан? Голос Ли тихий, с примесью чего-то металлического. Чанбин тоже переводит взгляд на Бан Чана, Хёнджин щурится по-лисьи, выжидая вердикта. Крис вздыхает, позволяя себе пропустить пальцы через синие пряди своего старшего щенка. Улыбается мягко. — Нет. Не оставим. Всем вдруг становится легко. Чанбин улыбается, докуривая сигарету, Хёнджин сжимает руку Ли чуть крепче, чувствуя привычный азарт, разливающийся внутри. Минхо расслабляется, улыбается Чану в ответ, смотрит преданно, благодарно. Видимо, он был не уверен, что старший решит отомстить за новоиспечённую дворняжку. — А теперь, идите спать. Уже почти рассвет. Крис аккуратно вталкивает их обратно в тепло квартиры, закрывая за собой балконную дверь. Он уступает матрас в спальне, с кучей подушек и покрывал, Минхо и Хёнджину — им сон сейчас явно нужнее. Чанбин засыпает в старом кресле-качалке, Бан укрывает его своей курткой, прикрывая окно в комнате, чтобы не надуло. Сам он редко спит — бессонница, словно давняя подруга, навещает его почти каждую ночь лет так с одиннадцати. Под глазами навсегда залегли чернеющие гниющие мешки, разъедая тонкую бледную кожу. Хёнджин и Минхо лежат друг напротив друга, в темноте еле-еле прорисовываются черты лиц. В глазах играет собачий месяц. Хван тянется вперёд, накрывая чужие губы своими, смакуя горечь аконита. Минхо отвечает. Рука сама заползает под хлопчатую майку, пальцы играют на рёбрах «Собачий вальс». Хёнджин дышит рвано через нос, прижимается лишь ближе, в безумном порыве вновь ощутить тепло Ли. Пальцы на рёбрах доигрывают композицию, соскальзывая вниз, мимолётно пробегаясь по тазобедренной косточке, а затем смело подныривают под материю штанов. Хёнджин клыком прикусывает нижнюю губу Минхо, отстраняется, дышит загнанно. А старший на это лишь улыбается, позволяя пальцам играть уже на чужом возбуждении, зажигая огнём месяц в глазах напротив. — Я уже говорил, насколько ты красивый? Хрипит Минхо. Он пытается быть тихим, но в шёпоте слышен несдержанный лай. Хёнджин лишь мычит в ответ, прикрывая глаза, чувствуя как чужие губы распускаются нежными лепестками на его щеках, а рука в штанах ускоряется. — Похуй, скажу ещё раз. Ты красивый. Чертовски. Эйфория накрывает слишком быстро и оглушительно. В ушах звенит, в висках пульсирует кровь, разгоняемая отбивающим барабанный ритм сердцем. Хёнджин до металлического привкуса и красных слюней прикусывает губу, заглушая мелодичный стон. Минхо тянется вперёд, мягко целует в лоб, трётся о чужой нос своим, вызывая слабую улыбку. — Я у тебя первый? Тихо спрашивает Ли, хотя смахивает это больше на факт. Хван заливается румянцем, но Минхо это вряд ли видит, скорее чувствует. — Мы запачкали кровать Бан Чана. Вместо ответа на поставленный вопрос говорит Хван. Минхо хрипло смеётся, прижимается губами к виску, стискивает младшего в тёплых объятиях. — Постираем, — просто шепчет Ли, — спи, скоро восход. Хёнджин улыбается, пристраиваясь на плече старшего. Утыкается носом в шею, вдыхая терпкий аромат корицы и сигарет. В квартире на пятом этаже мирно спят беспородные бродячие дети под присмотром своего вожака. Ночь случайно проливает молоко, чтобы уставшие дворняжки лакали его во сне, набивая давно прогнившие, проросшие проволокой желудки.