Волчья Долина

— Проходи, — приглашает Хёнджин, открывая обшарпанную дверь перед Минхо. Тот улыбается, сталкиваясь со слегка смущённым, скорее даже стыдливым взглядом младшего, который пропускает его в свою квартиру, закрывая за ними дверь. Прихожая встречает их ободранными обоями, запахом дешёвых сигарет и палёного вина, который, кажется, въелся в эти стены. Хван мнётся, чувствуя себя безумно некомфортно. По сравнению с квартирой Минхо, да даже с маленькой двушкой Чана, его квартира выглядит, мягко сказать, как смерть. Он вспоминает рассказы Ли про его детство, про роскошный дом, где они жили семьёй, и чувствует себя ещё более убого. Сам Минхо, кажется, владеет техникой чтения мыслей, потому что он лишь по одному выражению лица понимает, что на уме у его младшего. Улыбается самому себе, мягко беря руку Хёнджина в свою, поглаживая тыльную сторону ладони слегка шершавыми пальцами. — Покажи мне свою комнату. Тихо просит старший, а Хван кивает. На лице появляется мимолётная улыбка, когда он ведёт Ли за собой, огибая разбросанные по полу стеклянные бутылки от старых маминых попоек. Слава Богу, её нет дома, да и скорее всего, не будет до самого утра. Комната Хёнджина — красочный оазис среди серой пустыни. Стены увешаны различными плакатами, скрывая трещины; одноместная кровать не застелена, являя взору смятые подушки и простыни тёмно-синего цвета; рабочий стол с одинокой лампой и глобусом, заваленный учебниками и тетрадями, для которых больше нет применения, но которые сам Хван так и не осмеливается убрать; книжный шкаф, из которого практически вываливаются книги, стёртые корешки, зачитанные до дыр страницы. Из-под кровати выглядывают ролики, а в углу, облокотившись на стену, стоит гитара. Всплеск красок, будто бы в этом помещении взорвались мечты мрачного поэта-романтика. На прикроватной тумбочке Минхо замечает одиноко лежавшую пластину со знакомым названием: «Золото Рейна». Ли улыбается, поворачиваясь к младшему. — Ты всё-таки купил себе одну? Спрашивает, а в глазах играет тёплый огонёк. Хёнджин смущается, закатывает глаза, но кивает, прекрасно понимая о чём говорит старший. — Прости, здесь слегка не убрано, — мямлит младший, тут же начиная прибираться, пытаясь привести в порядок всё и сразу. Минхо заливисто смеётся, ловит тонкое запястье, мягко останавливая хаотичные движения. Притягивает к себе. — С каких это пор наши отношения превратились в клишейное подобие дорам? — Смотрит снисходительно, а улыбка всё не спадает с его губ. — Забей, Джинни, мне нравится. С этими словами Ли отпускает чужое запястье и плюхается на кровать, укладываясь в мятых простынях, блаженно вздыхая. Хёнджин замирает на несколько секунд, просто наблюдая за тем, как красиво Ли Минхо смотрится на его постели. — Ты идёшь или нет? Минхо поднимает лишь голову. Его синие волосы слегка растрепались. Хван посмеивается, позволяя себе тоже залезть на кровать, нависая прямо над старшим. Смотрит влюблённым взглядом, аккуратно поправляя синие пряди, чувствуя мягкие прикосновения чужих пальцев к бокам. — Ты красивый, хён. Тихо говорит Хёнджин. Его голос звучит наравне с шёпотом. Губы Ли растягиваются в обворожительной улыбке. Такой, которая всегда предназначается лишь младшему. Хёнджин сцеловывает её с жадностью человека, который, несомненно умрёт без этого прикосновения. Минхо незамедлительно отвечает, позволяя младшему вести. Если честно, он позволит ему всё. Правда всё. Они забываются, теряются в вязком тягучем поцелуе, который за считанные секунды распаляет их. Аристократичные пальцы Хёнджина, будто по инерции, окольцовывают шею Ли. Он не смеет надавить, просто держит, чувствуя, как быстро по артериям под пальцами разгоняется кровь. Ли мычит в поцелуй, неосознанно вскидывая таз, в надежде получить больше контакта. Хван прикусывает чужие губы, давясь собственным стоном. Отрывается от сладких губ, смотрит в затуманенные тёмные глаза, оглаживает острую скулу слегка подрагивающими пальцами. — Можно мне?.. — Хван хмурится, кажется, в раз теряя всю свою былую уверенность, скулы заливает лёгкий румянец, — Можно я.. Минхо обрывает его поцелуем. Как же он чертовски нуждается в этом сейчас, чертовски нуждается в самом Хёнджине. — Блять, Джинни, да… — с придыханием в чужие губы. Это окончательно срывает тормоза Хвану. Он тянется за очередным поцелуем, тут же получая его. Холодные пальцы пробираются под свитер старшего, кончиками пересчитывая рёбра, поднимаясь вверх, утаскивая материю за собой. Старший приподнимается, чтобы помочь стянуть с себя ставшую слишком жаркой вещь, а потом проделывает то же самое и с верхней одеждой Хвана, оставляя их обоих лишь в узких джинсах, которые начинают порядком давить на возбуждение. Хёнджин склоняется над страшим, расцеловывая грудь, проводя языком по шраму от ожога, слыша тихие вздохи сверху. Ладони Минхо ложатся на его бёдра, сжимая, притягивая ближе, заставляя ёрзать, выбивая из груди обоих рваные вздохи, граничившие со стонами. Хван кусает за ключицу, задевая край шрама, оставляя свой след на теле старшего. Наклоняется к уху, слегка прикусывая мочку. — Перевернись. Голос на несколько октав ниже того, каким его привык слышать старший. Такому хочется подчиняться. Обычно в отношениях Минхо всегда брал на себя роль актива, потому что не хотел никому подчиняться, не хотел вручать кому-то власть над собственным телом. Жил по принципу: «ты мой, я не твой». С Хёнджином по-другому. Хёнджином хочется обладать, но в то же время, хочется и отдать всего себя ему, доверившись, открывшись. Именно поэтому он беспрекословно слушается младшего, переворачиваясь на живот. Тут же чувствует холодные руки на своих плечах. Дёргается слегка, лишённый возможности следить за действиями младшего, однако, прикрывает глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Горячие губы следуют пути пальцев, сначала покрывая плечи лёгкими поцелуями, а затем спускаясь вниз, пуская раскалённое пламя по позвоночнику, заставляя выгибаться и прятать лицо в изгиб локтя. Когда губы Хёнджина достигают поясницы, а сам младший слегка прикусывает у кромки джинс, то Минхо слабо стонет. — Джинни, ты так сведёшь меня с ума, — голос Ли заглушён простынями, — в прямом смысле этого выражения. Хван на это хрипло смеётся, отстраняясь. Пальцы мягко оглаживают бока. Он любуется сильной спиной, проступающим рельефом мышц, выпирающими лопатками и широкими плечами. Почти сошедшими следами от его же ногтей, которые он оставил чуть меньше недели назад. Он прогоняет угнетающие мысли о том злосчастном дне после их ночи. Заставляет себя не вспоминать заплаканное лицо старшего, его разбитый, совсем потерянный вид и пустой взгляд. Старается стереть из памяти ту записку и окровавленный ошейник. Матерится про себя, сжимая челюсть. Заставляет себя сфокусироваться на разнеженном теле под собой. Отмечает, как контрастно выглядит старший со своей безупречно бледной кожей на тёмных простынях, а цвет его волос, наоборот, практически сливается с ними. В сердце возвращается дикое желание защитить, спрятать от всего мира, никому не давать. Он вновь наклоняется, зарываясь носом в загривок, вдыхая запах сигарет и корицы, запечатывая на сердце. Грохот входной двери и чьё-то явно не слишком трезвое чертыхание заставляет Хёнджина отпрянуть от старшего, как от огня, а того, в свою очередь, подскочить, поворачиваясь. — Блять, это мать, — шипит Хван, бросая в ничего не понимающего Ли его свитер, — одевайся. Сам он быстро натягивает свой худи, который сильно взъерошивает тёмные волосы, но Хван плюёт на это с высокой колокольни. Он тут же скрывается за дверью, а Минхо следует его примеру, надевая свой свитер и тоже выходя за пределы красочного мирка. Хёнджина с матерью он встречает в прихожей. Женщина, которая даже в пьяном угаре выглядит безупречной копией своего чада, валяется прямо на полу, напевая что-то несуразное и явно понятное только ей одной. Рядом с ней копошится Хван, пытаясь поднять непутёвую мамашу. — Мама, поднимайся, ну же.. Ворчит себе под нос Хёнджин. Он аккуратно обхватывает свою мать руками, всё же поднимая. Минхо помогает стащить куртку с её плеч, а затем следует за младшим в гостиную, наблюдая, как тот бережно опускает свою мать на покоцанный диван, укрывая дырявым пледом. Женщина лишь укутывается в него, а на губах со смазанной помадой появляется подобие улыбки. Хёнджин вздыхает, кивая в сторону своей комнаты. Они идут туда, погружённые в полное молчание. На этот раз Хёнджин первым заваливается на кровать, а Минхо аккуратно, чтобы не разбудить спящую женщину, прикрывает за собой дверь. Он ложится рядом, и младший тут же ластится к его боку, утыкаясь куда-то в шею, тяжело вздыхая. — Прости, — его голос заглушён свитером старшего, — ты не должен был этого видеть. Минхо тянется, целует в лоб и притягивает ближе. Фыркает котом. В каждом доме прячутся свои демоны, в шкафах сидят скелеты, а бедные дворняжки не привыкли выносить сор из избы. Ли видел слишком многое, чтобы удивляться довольно безобидному пьяному приходу матери Хвана. — Ничего страшного, Джинни. Уверяет Ли, повторно целуя. На этот раз его поцелуй теряется в копне тёмных волос. Хёнджин нежится, сопит в шею. Они лежат так некоторое время. Тишина совсем не давит. Хёнджин чётко слышит размеренное сердцебиение Минхо, а тот упирается взглядом в потолок, пытаясь сосчитать трещины, но уже в который раз сбиваясь. Хмурится, начиная опять. Его своеобразную игру прерывает тихий голос Хёнджина. — Хён, у тебя когда-нибудь была мечта? Вопрос застаёт Минхо врасплох. Он моргает пару раз, забывая на какой цифре остановился, а потом задумывается. Хёнджин приподнимается, опираясь на локоть, с интересом смотря на старшего. — В одно время я хотел стать айдолом. Глаза Хвана округляются, а голос Минхо звучит как-то смущённо. — Да ладно? Правда, хён? В глазах Хёнджина горят искорки, делая его на пару лет младше. Ли мило улыбается ему, кивая. — Я с детства занимался танцами, — Минхо замечает, как глаза напротив загораются ещё больше, — и даже не проси меня станцевать тебе. Хван строит мордашку, а старший тихо смеётся. — А ты, Джинни? Хёнджин укладывается обратно на плечо Ли, тоже обращая свой взгляд в потолок. — Я мечтал стать писателем. — Пожимает плечами он. — До смерти отца не было и дня, чтобы я не писал, а сейчас, дай мне лист бумаги, скажи написать что-либо, и я буду пялить на него, совершенно не зная, что мне делать. — Поэтому ты устроился на подработку в книжный магазин? Спрашивает Ли. Хёнджин мычит в ответ. — Для писателя, быть окружённым таинствами чужих работ — рай. Минхо улыбается самому себе, представляя Хёнджина, сидящего за своим столом, нервно что-то строча. На часах было бы давно за полночь, комнату освещал бы тёплый свет настольной лампы, в наушниках играла бы какая-нибудь классика, а пол был бы усеян скомканными листками бумаг, шедевры которых не понравились слишком строгому к себе писателю. Хвану определённо бы пошла такая эстетика. Однако Минхо больше нравится серая меланхолия беспородного парнишки. — Мой писатель, — шепчет Ли, притягивая младшего к себе, даруя невесомый поцелуй в губы, — может, дашь почитать свои работы? Хёнджин щурит свои лисьи глаза, а на губах играет хитрая ухмылка. — Только если ты станцуешь для меня. Минхо закатывает глаза, понимая, что его откровенно шантажируют. — Негодник, ты вообще как со старшими разговариваешь? Напускная строгость сменяется щекоткой, от которой младший заливисто смеётся, пытаясь отбиться от чужих рук. Они катаются по постели, которая для этого явно слишком мала, ибо, в итоге, оба сваливаются прямо на пол, от чего смеются ещё больше, на мгновение возвращаясь в детство, позволяя себе дурачиться, напрочь забывая про внешний мир. Про спящую пьяную мать, про Донсу с его угрозами, даже про других дворняжек. В этом моменте есть только двое. Он не рассчитан на большее количество людей.

~~~

За окном кромешная тьма и завывающий ветер. Он бьётся в оконную раму, звенит стёклами, отчаянно прося разрешения. Не унимается, пока Хёнджин не подходит к окну и не впускает его. Тогда он начинает играть, скрипя оконными створками, и подкидывать занавеску, пытаясь закружить её в танце. Потом зарывается в волосы двух парней, перебирает сначала тёмно-каштановые пряди, а потом проказничает с синими, оставляя на голове некое подобие гнезда. Хван достаёт из кармана куртки, небрежно накинутой на спинку стула, полупустую пачку сигарет и доживающую свои последние дни зажигалку. — Будешь? Кивает в сторону лежавшего на кровати Минхо. Тот поднимается, подходя ближе. Принимает протянутую сигарету, благодарно чмокая в уголок губ. Хёнджин поджигает сигарету старшего первым, а потом уже прикуривает сам, пряча зажигалку в карман. Курят они молча, наблюдая за тлеющими концами. На фоне ярких огней города они выглядят совсем тускло, почти незначительно. Пепел, падающий на подоконник, отдалённо напоминает песок моря, а младшему невольно мерещится та поездка около месяца назад. — Хотел бы я вернуться на тот пляж. Мечтательно тихо произносит Хван, не отрывая взгляд от пепла, кажется, совсем забывая про тлеющую сигарету. Минхо улыбается, оборачивая пальцы вокруг тонкого запястья, придвигая сигарету к чужим губам. — Не переводи продукт, — короткий смешок, а затем вздох, — я тоже. Знаешь, я не очень люблю море летом, но вот зимой оно приобретает неповторимый шарм. Хёнджин согласно мычит, глубоко затягиваясь. — Определённо есть что-то такое в холодном морском ветре и бушующих волнах. — Что-то завораживающее. Добавляет Ли, и оба парня тихо смеются. Они давно научились понимать друг друга без слов. Читающие мысли, ловящие всё на лету, драчливые и замечательные. Оба готовы раствориться в нежных чувствах друг к другу. Они докуривают свои сигареты и берут ещё по одной. Так же молчаливо выкуривая и их. Каждый думает о чем-то важном и незначительном одновременно. Хёнджин вспоминает морской запах, смешанный с ароматом старшего, а Ли, в свою очередь, думает о том, какая же обворожительная улыбка у младшего, когда он улыбается по-настоящему. Немного кривая, с ямочками, превращающая его глаза в узкие щёлочки месяцев. Совсем детская. И песьи зубы уже кажутся совсем человеческими, будто бы специально прячась, чтобы не пугать. — Останешься на ночь? Спрашивает Хёнджин, отправляя окурок в полёт высотой в восемь этажей. Минхо затягивается в последний раз и следует примеру младшего. Затем вниз летит и импровизированный серый песок, который Ли бережно стряхивает с подоконника. Он поворачивается к Хвану. — К сожалению, не смогу, я и так прилично задержался. У меня кошки некормленые. Голос старшего звучит тихо, мягко обволакивая пространство вокруг. В прочем, как и всегда. Хёнджин понимающе кивает, позволяя себе лишь притянуть старшего ближе, смазано целуя в уголок губ. Минхо хитро улыбается, сам прижимаясь к телу напротив, утягивая в нежный поцелуй. Хван аккуратно отстраняет его от себя, ловя непонимающий взгляд. — Ты же знаешь, чем всё закончится, если мы продолжим в таком духе, хён. Минхо закатывает глаза. — Мне хочется верить, что мы не настолько животные. Хёнджин на это лишь смеётся, всё же подаваясь вперёд, чмокая старшего в губы, а затем отстраняясь. Он закрывает окно, вновь вытесняя ветер, не позволяя ему как следует разгуляться по помещению. Они оба тихо выходят из комнаты, старательно пытаясь не шуметь — миссис Хван всё ещё спит на диване. Однако волноваться особо не о чем, ведь её затуманенный алкоголем сон не нарушит даже воинская сирена. Хёнджин молча наблюдает за тем, как старший зашнуровывает ботинки на толстой подошве и набрасывает на плечи неизменную кожаную куртку. — Тебя проводить? Минхо встречает данный вопрос весьма озадаченным выражением лица. Хван пожимает плечами, ссылаясь на то, что просто волнуется за него. Ли тихо посмеивается, подходя ближе. — Джинни, я пугал местных гопарёв лет так с тринадцати, а потом от них же и огребал, — Ли криво улыбается, — серьёзно думаешь, что я боюсь идти домой один? Хёнджин закатывает глаза и фыркает. — Ты опять включаешь крутого, хён, — морщит нос младший, — и это не круто. Дай позаботиться о тебе. Минхо улыбается, мягко целуя Хвана в лоб. — Всё правда нормально, щеночек, тебе не о чем волноваться. — Щеночек? Бровь Хёнджина вопросительно ползёт вверх. — Пандочка? — Нет, хён, прекрати. — Смеётся Хёнджин, толкая старшего в плечо, наблюдая, как на губах напротив появляется довольная улыбка. — Иди уже. — Кажется, кто-то хотел, чтобы я остался? Издевается Минхо, ухмыляясь. Хван берёт его за плечи, разворачивает и толкает к входной двери. — Перехотел. Ли явно веселится с этого, смеясь, но всё же не забывая про спящую мать в гостиной. — Даже прощальный поцелуй не подаришь? Минхо надувает губы, стоя уже за порогом. Хёнджин наклоняется. — Щеночек, — шепчет в самые губы Ли, а потом смеётся, ведь младший стремительно отстраняется. — Вот за это точно не получишь никакого прощального поцелуя. — Даже на удачу? С губ старшего не спадает самодовольная ухмылка, а в голосе слышны дразнящие нотки. — Обойдёшься. Хёнджин закатывает глаза, а затем закрывает дверь прямо перед носом Ли. Тот тихо посмеивается в закрытую дверь, а потом всё же отправляет воздушный поцелуй и салютирует, прекрасно зная, что за ним наблюдают через глазок. Улицы города встречают его своим неизменным серым безразличием. Он идёт довольно размашистым шагом, желая как можно скорее попасть домой и накормить бедных любимец. Сердце больно сжимается при мысли о Суни. Минхо не показывает это на людях, маска не смеет дрогнуть даже перед Хёнджином — того раза хватило с головой. Однако, когда он остаётся наедине с собой и со своими мыслями, то воспоминания холодной волной обрушиваются на него. В сердце заседает чёрная ненависть к Донсу не только за свою кошку, но и за Чонина, которого он посмел тронуть. Она точит клыки воющему псу внутри, дожидаясь своего звёздного часа. В голове Минхо играют черти, придумывая различные планы мести, а в снах ему мерещатся далеко не радужные картинки того, что он может сделать с Кимом. И обязательно сделает, если фортуна подарит ему шанс. Правду говорят, что человеку, охваченному тем или иным чувством, свойственно не замечать ничего вокруг. Вот и Минхо совершенно пропускает чьи-то быстрые шаги за спиной, а когда всё же опоминается — не успевает развернуться. Резкая боль в затылке, и всё начинает плыть перед глазами. Город сливается в одно яркое, разноцветное пятно, которое постепенно меркнет, сменяясь темнотой. Холод асфальта пробирается под кожу.