Волчья Долина

Дворняжки Чана с криками, больше походящими на боевые завывания, врываются в помещение заброшенного завода. Несколько парней Донсу восседают на каких-то коробках, мирно покуривая и играя в карты на самодельном столике, представляющим из себя всего лишь перевёрнутую корзину. Они не успевают никак отреагировать, когда на них налетают разъярённые псы. Феликс битой сбивает одного на пол, тут же принимаясь лупить по ногам, а Хёнджину кажется, что он слышит хруст вдребезги разбитой коленной чашечки. Чанбин не отстаёт от своего веснушчатого солнца — принимается за близ сидящего. Дерётся в рукопашную, пока не доставая нож. Третий даже успевает вскочить со своего насеста, но удар Минховской биты в исполнении Сынмина прямо под колено заставляет его повалиться на пол. На него тут же набрасывается Чонин. Откидывает клюшку для гольфа, предпочитая выплеснуть ярость через кулаки. Видимо, он запомнил, кто именно избил его тогда в подворотне. Хвану кажется, что вскоре Сынмину придётся оттаскивать не на шутку разошедшегося мальца. Четвёртый порывается напасть на Чана, но Хёнджин оказывается быстрее — встревает прямо между ними, блокирует удар, битой выбивая перочинный нож из кисти, вместе с этим ломая кости. Отточенным ударом носком ботинка по бедру заставляет человеческого парня рухнуть на пол. С хищной улыбкой выбивает ему зубы. Поворачивается обратно к Чану, который смотрит на него, вопросительно изогнув бровь. Хван закатывает глаза. — Ты сказал, что Донсу твой, я его и не собираюсь трогать, про других ты не говорил, так что не делай вид, что я лишил тебя добычи, мог бы и спасибо сказать, — фыркает младший. На фоне кто-то истошно кричит. Хёнджин ставит на то, что у Феликса снова зачесались зубки, и теперь он точно не упустит шанса поточить их о чужую плоть. Топот откуда-то со стороны привлекает внимание. В помещение вбегают ещё пять парней, видимо, услышавших грохот и возню. В их руках поблёскивают ножи и кастеты. Чанбин достаёт своего лучшего друга и плотоядно улыбается, предчувствуя азарт бойни. Бан кидает обеспокоенный взгляд на Чонина, но тот не кажется смущённым новоприбывшими от слова «совсем». Взгляд старшего на секунду пересекается со взглядом Сынмина, и тот кивает, давая безмолвное обещание не спускать глаз с их четырнадцатилетнего щенка. — Чанбин, — зовёт Чан, — за старшего. Хан, Джинни, за мной. Крис срывается в сторону вместе с двумя младшими, а Чанбин со своей «ордой» несётся на тех, кто порывается угнаться за их вожаком. Чан, Хёнджин и Джисон лавируют через тускло освещённые коридоры, ведущие непонятно куда. Чан ведёт, а Хёнджин и Джисон беспрекословно следуют. Почему-то это кажется правильным. Как будто их вожак наперёд знает, где они найдут восьмого члена их стаи. Прирождённые ищейки, когда дело касается кого-то из своих. Они сворачивают за угол, натыкаясь на дверь, ведущую в подвал, если верить висящей прямо рядом планировке всего склада. Чан оборачивается на своих щенков. В глазах читается хладнокровие и решительность. Хёнджин с Джисоном кивают, зная что в собственных глазах зеркальное отражение. Крис рывком открывает дверь, снося её с петель. Они сбегают по ступеням вниз, тут же попадая в тёмное помещение. В его конце видно противное мерцание люминесцентной лампы. Все трое, не сговариваясь, срываются туда, в считанные секунды достигая освещённого промежутка. То, что предстаёт их глазам холодит кровь и оставляет царапающее ощущение на коже. Хёнджин замирает, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенит. Будто в вакууме он слышит, как Джисон в ужасе втягивает в лёгкие побольше воздуха, а Чан и вовсе звереет. Из его горла вырывается совсем животный рык. Прямо посередине помещения, привязанный к стулу сидит их Минхо. Вот только вид у него, как у мертвеца. Голова опущена, он, кажется, без сознания. По всей шее, уходя вниз до ключиц, разбросаны ожоги от сигарет. Некоторые из них прорезаны. Кровь, тёкшая из них, так и засохла тонкими струйками на бледной коже. Свитер разорван на части, оголяя грудь. Хёнджину хочется оторвать взгляд, но он намертво приковывается к ужасающему произведению искусства. Весь торс покрыт свежими кровоподтёками и ссадинами, а в середине груди, прямо по её центру, среди сочащейся алой жидкости и более тёмных, уже засохших разводов, виднеется чёрная лента. Она вшита в его кожу. Хёнджин не представляет, даже не хочет представлять, сколько боли перенёс его любимый. Рядом со стулом стоит парень. Гиений оскал, а руки, крутящие в пальцах хирургическую иглу, все в крови Минхо. Она стекает по запястьям, достигая локтя, пропитывая закатанные рукава водолазки. Ненависть чёрной волной захлёстывает с ног до головы, отравляет разум. Камень о камень. Пёс беснуется на дне глазниц. Точит клыки, готовясь вонзить их в глотку поганой гиены. Он порывается вперёд. Джисон ловит его, сдавливая плечо сильной хваткой. Хван со злостью отталкивает его. В голове совсем заклинивает. Он налетает на Донсу, замахиваясь битой. Первый удар приходится прямо по тазу, расшатывая равновесие. Второй под колени, заставляя их согнуться. Третий в плечо, окончательно роняя тело на пол. Он замахивается, чтобы нанести долгожданный четвёртый, от которого Донсу вряд ли оправится, однако, тут его останавливает сам Бан Чан. Ловит за предплечье, сжимая мёртвой хваткой. — Хёнджин, — голос Криса впервые холоден и холод этот направлен на кого-то из своего зверинца. Хван дышит рвано, задыхается своим гневом. Пытается вырваться из рук старшего. Мечется, бьётся, а к горлу подступает истерика. — Пусти меня, Крис! Пусти! Я убью его! Голос срывается, рикошетом отдаваясь от бетонных стен. Чан ловит его плечи, сильно встряхивает, пытаясь привести в себя. Где-то на фоне Донсу болезненно шипит, а потом смеётся, даже не пытаясь предпринять попыток подняться с земли. — Успокойся, Хван, — голос Чана вновь мягкий и нежный, по-отцовски тёплый, — вдох-выдох, ну же. Ты нужен Минхо. Джисон один не сможет его отсюда унести. Иди к нему. Слова Криса, словно заколдованные, вмиг отрезвляют и помогают более-менее успокоиться. Руки, занесённые для удара, бессильно повисают. По помещению разносится приглушённый звук упавшей на пол биты. Кисти слегка подрагивают от переизбытка стресса и чувств. Он следует совету старшего, размеренно втягивая и выдыхая воздух. Наваждение отступает, а на его место вступает дикий страх не успеть помочь Минхо. Он тут же оборачивается. Джисон уже расправился с верёвками, что связывали руки Ли. На запястьях виднеются слабо кровоточащие ранки, возникшее от постоянного трения грубых верёвок. Хёнджин сжимает челюсть. Он подходит к стулу, опускаясь на колени перед ним. Ладони аккуратно опускаются на чужие бёдра, мягко поглаживая. — Минхо? — тихо зовёт младший. — Минхо, очнись. Это сопровождается лёгким тормошением от Джисона. Кажется, это срабатывает, потому что Ли сдавлено мычит, приходя в себя. Голова поднимается, а слегка мутноватые, слезящиеся болью глаза встречаются с тёплыми омутами Хвана. — Джинни? — от криков голос совсем охрип. — Это правда ты? Или я уже умер? Хёнджину хочется плакать. Губа старшего рассечена, дорожки засохшей крови стелются от ноздрей к подбородку. На носу горбинка. Сломан. На скуле большой кровоподтёк. На глаза младшего всё же наворачиваются слёзы. — Это я, хёни, я здесь. Хван позволяет себе совсем трепетно приобнять старшего, стараясь не задеть раны. Минхо хочет прижать его поближе, чтобы удостовериться, что это не очередная галлюцинация, вызванная невыносимой болью, но сил совсем нет. Руки не слушаются, лишь крупно подрагивая, когда он пытается их поднять. — Отвезите его в больницу и забирайте других, — строго говорит Чан, а потом чуть тише добавляет, — я приду чуть позже. Его взгляд падает на до сих пор лежащего Донсу. В глазах плещется что-то страшное и неизбежное. Хёнджина аж в холод бросает, потому что это что-то точно нечеловеческое. Даже не звериное. Скорее бесовское. Он так аккуратно, как только может, поднимает Минхо на руки, под его болезненное шипение. Не даёт Джисону помочь, ибо пёс внутри совсем сходит с ума, бросаясь на каждого, не подпуская, боясь, что Ли могут сделать больнее. Видит врага даже в своих. Шепчет, что всё будет хорошо на ухо старшему. Повторяет, словно мантру, скорее, пытаясь убедить самого себя в этом в первую очередь. Они поднимаются на основной этаж, где их уже ждут остальные беспородные мальчики. Хёнджин встречается с ними взглядом. В голове начинается отсчёт. Такт первый — глаза останавливаются на Ян Чонине. Под глазом краснеющий фингал, яркая куртка, с изображениями персонажей «Волчьего Дождя» местами порвана. Он мило улыбается, обнажая собачьи зубы. Настоящие, кровавые. От молочных не осталось и следа. Такт второй — Ким Сынмин стоит рядышком с младшим щенком, запрокинув руку на его плечи. Сам он выглядит, как всегда, чистеньким, вот только Хёнджин замечает пятная крови на рукавах и на бите Минхо, которую тот держит в руках. Третий — Ли Феликс. На скуле ссадина, блондинистые волосы взъерошены, а губы окрашены в алый. Его зубки явно сегодня полакомились. Четвёртый — Хан Джисон аккуратно поправляет кожаную куртку, в которую они обернули Минхо. Пятый такт — сам Хван Хёнджин. Его внутренний пёс скалится и предупреждающе рычит на Хана, но Хёнджин сдерживается. Шестой такт — Со Чанбин. Его одежда тоже местами порвана, а костяшки рук сбиты в кровь. Он всегда был приверженцем хорошего рукопашного боя. Не изменяет своим традициям и сейчас, после чего Феликс ворчит на него дома на кухне, забинтовывая ему руки. Хёнджин подозревает, что старший специально калечит себя каждый раз. Седьмой такт он сейчас бережно держит на руках, будто Ли Минхо — самое дорогое, что у него есть. Это действительно так. Вместе с остальными бродячими детьми. Старший снова без сознания. Нужно торопиться. Самый последний, восьмой такт, Бан Кристофер Чан, сейчас где-то в подвале заброшенного склада игрушек. Вожак играется со своей добычей. — С Минхо-хёном всё порядке? Спрашивает мягкий, ещё ломающийся голос Чонина. Хёнджин смотрит на него серьёзно, качая головой. Он не собирается пугать малыша ужасом на теле старшего. Но держать всё в тайне не может. — Нам срочно нужно доставить его в больницу, — хмурится, — или он может не выкарабкаться. Он потерял много крови. Объясняет Хван. Сынмин тут же тянется за телефоном, а достав его, начинает судорожно набирать чей-то номер. — Отец, — в голосе слышна сталь, явно позаимствованная у Чана, — мне нужна твоя помощь. Родители Сынмина — владельцы большой частной поликлиники в центре Сеула. Ким вешает трубку, взволновано поглядывая на пришедшего в себя на некоторое время, болезненно стонущего Минхо на руках Хёнджина. — Скорая помощь должна быть тут через десять минут, — оповещает Сынмин. — Нам всем нужно на улицу, а то объяснять, почему вместо одного тяжело раненого пациента им придётся забрать десятерых, не очень хочется. — Мы оставим их здесь? Подаёт голос Чонин. Хёнджин не обращает внимания, даже не слушает, когда Чанбин начинает что-то объяснять Яну. — Слышал, хёни, — Хван наклоняется к Минхо, — скоро приедут врачи. Скоро всё закончится, всё будет хорошо, тебе больше не будет больно, родной. Он целует Ли в взмокший висок, прижимаясь лбом, мысленно моля всех богов, которых только знает, чтобы скорая помощь ехала быстрее. Сам Минхо хрипит что-то невнятное, сдавлено шипя. Боль отравляет мозг, заставляя чуть ли не бредить. От неё сводит зубы. На улице падает первый снег.

~~~

Белые кафельные стены, люминесцентные лампы и химический запах — то, к чему пробуждается Минхо. Глаза режет от яркого белого света, заставляя сильно жмуриться. Разноцветные фигуры, в форме этих чёртовых ламп, танцуют под закрытыми веками. Как же он всё-таки ненавидит эти лампы. Да будь они прокляты. Он про себя кроет их трёхэтажным матом. Глаза постепенно привыкают к свету. Сетчатку перестаёт терзать белизна, позволяя, наконец, нормально открыть глаза и сориентироваться. Стандартная палата: четыре белых стены, небольшое окошко, обрамлённое синими занавесками, с правой стороны от кровати стоит капельница. Неприятный писк аппаратуры вплетается в чьё-то совсем тихое дыхание рядом. Взгляд падает на мирно дремлющего Хёнджина в неудобном кресле, стоящем подле больничной койки. Тело младшего полусогнутое — руки сложены и лежат на кровати, а он поверх них. Одна из рук вытянута вперёд. Пальцы слегка касаются пальцев самого Минхо. Хёнджин выглядит умиротворённым, унесённый в необычайную страну снов. Всего на мгновение, на какие-то жалкие, совершенно незначительные секунды Минхо погружается в мир грёз. Он смотрит на Хвана, на своего бездомного принца, и забывает всё, что с ним происходило несколькими часами ранее. Чуть притуплённая, но от этого не менее сокрушающая, боль спешит напомнить ему. Она поднимается прямо из середины груди, заставляя шипеть и жмуриться, пытаясь хоть как-то унять её. Именно эта возня и будит Хёнджина. Он разлепляет уставшие веки, пару раз моргает, а когда замечает гримасу боли на лице старшего, сонливость тут же, как рукой снимает. Он подрывается со стула, намереваясь выскочить в коридор, чтобы немедленно позвать медсестру, но его останавливает Минхо. Он окольцовывает запястье младшего и держит, не позволяя двинуться с места. — Не уходи, — хрипит Ли, — сейчас всё само пройдёт. Хёнджин смотрит на него взволновано, хмурится. — Не глупи, хён, давай я позову медсестру и тебе вколют обезболивающее. Минхо отрицательно мотает головой, а хватка на запястье становится сильнее. — Просто побудь рядом, пожалуйста. Жалостливо просит старший. Хван разрывается, но быстро сдаётся под умоляющим взглядом Ли. Просто кивает, вздыхая, возвращаясь на стул. Он не отпускает руку Минхо, нежно поглаживая костяшки, периодически поднося к губам, бережно целуя, шепча что-то успокаивающее, больше похожее на заклинание. Материальны ли слова или нет, но вскоре боль отступает, перетекая в более мягкую, терпимую, а потом и вовсе почти сходит на нет. Минхо выдыхает с облегчением, поднимая взгляд на Хёнджина. Тот дарит ему мягкую улыбку, а затем беззастенчиво тянется вперёд, целуя пересохшие губы. Минхо отвечает с трепетом. Оба растворяются в поцелуе, смакуя привкус прожитого ужаса и боли. Хван отстраняется, аккуратно оглаживая чужую щёку, стараясь не задеть ссадин. Наклоняется вперёд, соприкасаясь своим лбом со лбом старшего. Тот инстинктивно прикрывает глаза, блаженствуя от нежности. — Я чуть не потерял тебя сегодня, Минхо. Шепчет младший. Его голос подрагивает, что не укрывается от слуха Ли. — Ну я же здесь, Джинни. Глупо уверяет его старший. Хван отстраняется с горькой усмешкой. — Как ты можешь шутить после всего того, что случилось? — на глаза наворачиваются слёзы. — Я держал тебя на руках, пока ты истекал кровью, пока терял сознание и снова приходил в себя, пока ты бредил от боли. Ты, блять, чуть не умер у меня на руках, хён, и после этого ты всё продолжаешь вести себя так, как будто бы ничего не случилось?! Минхо морщится слегка, потому что Хван срывается на крик, а чувствительные уши старшего этого явно не одобряют. Он приподнимается, напрочь игнорируя острые порывы боли в груди. — Случилось то, что случилось, — тихо, но твёрдо говорит Минхо. — Смысл перемалывать всё это заново? В блестящих глазах напротив загораются искры. — Ты, придурок, не понимаешь что ли почему я так бешусь? Минхо моргает пару раз, но ничего в голову не приходит. Хёнджин член семьи, очевидно, что он будет волноваться случись что-либо с Ли. Но есть ли другие причины для столь ярко выраженного волнения? Хёнджин понимает, что явно не дождётся ответа от старшего, поэтому срывается окончательно. Нервная система, которая только за последние двадцать четыре часа получила такие эмоциональные качели, что и врагу не пожелаешь, уверено машет ручкой, провожая любую выдержку нахер. — Да потому что я люблю тебя, чёрт возьми! Люблю так сильно, что, уже, кажется, не знаю, как, блять, жить без тебя! Ты въелся мне под кожу, заслонил собой всё в моей голове, а потом ещё и спрашиваешь почему это я так бешусь, когда ты чуть не умер! Минхо так и застывает, а в голове звучит звенящая тишина. Сердце начинает трепетать где-то под рёбрами. Пёс внутри навостряет уши, невольно махая хвостом. Минхо уже давно признался сам себе, что втрескался по полной в этого несносного щенка. В его чуть кривую улыбку с ямочками, в эту милую родинку под глазом, в длинные тёмные волосы, в бархатистость его кожи, вечно нарушаемой ссадинами и порезами, в худобу и кошачью грацию. В звонкий смех и сумасшедший блеск в глазах. В жестокость и агрессию, в ярое собственничество и желание защитить. В несвойственную искренность и ещё совсем детскую наивность. Чёрт, он влюблён во всего Хван Хёнджина. С ног до головы. Во все его травмы, во всех тараканов в голове. Он без раздумий прыгнет в тихий омут Хёнджина. Ну здравствуйте, черти, я дома. Минхо открывает рот, порываясь ответить, сказать, как на самом деле чувствует. Рассказать, что тоже не может дышать без младшего, уже не чувствует себя целым без него. Что готов нести его на руках, если вдруг тот упадёт. Готов за него хоть от огня, хоть от воды, хоть на расстрел — готов умереть за него. Его совсем не пугает смерть. Да что там смерть, с Хёнджином его не пугает даже жизнь. Однако не успевает — дверь в палату резко распахивается, пугая обоих парней. В комнату врываются взволнованные дворняжки. — Минхо-хён! Джисон кидается на него первым, порывисто обнимая, заставляя Ли сдавленно шипеть, а Хёнджина ретироваться обратно на стул, склонив голову и избегая зрительного контакта. Минхо же, наоборот, не сводит взгляда прожигающих кошачьих глаз с младшего, пропуская мимо ушей всю тираду Феликса, ворчание Чанбина, плач Чонина и улыбку Сынмина. — А где Крис? Вдруг спрашивает Ли, решая прекратить своеобразную пытку над Хваном, переводя взгляд на Чанбина. На губах того появляется холодная ухмылка. Минхо понимает всё сразу. Губы сами отзеркаливают улыбку Со. — Охотится.