Волчья Долина

Гаснут звёзды и рушатся города, время трёт вселенную в порошок, но пока я помню твои глаза всё, наверное, хорошо. ~ Автор неизвестен — Хван, мать твою, Хёнджин! Голос Минхо раздаётся на всю квартиру, заставляя дворняжек разом разразиться насмешливым лаем. Хёнджин вскакивает с дивана, на котором прежде сидел, и быстро ретируется на кухню, надеясь хоть ненадолго отсрочить свою участь. Чанбин, курящий вместе с Бан Чаном у окна в гостиной, снисходительно смотрит на только что вошедшего, явно разъярённого, Ли Минхо. — Ставлю пачку сигарет на то, что Джинни опять засунул кожанку Минхо в стиральную машину. Веселится Чанбин, слегка толкая Криса в плечо. Тот тихо посмеивается, делая затяжку, с интересом наблюдая за тем, как дымящийся Минхо быстро проходит мимо них, направляясь прямиком на кухню. — Бедный парнишка, — театрально вздыхает Джисон, — он был хорошим другом. Земля ему пухом! Парни снова смеются, а затем возвращаются к своим делам, ведь такие разборки хёнхо практически ежедневные события. Феликс, Хан и Чонин играют в новенькую, совсем недавно выкупленную на деньги старших, приставку, а Сынмин, как всегда, носом в книгах, изредка поглядывая на счёт игры в углу телевизора, подсказывая Чонину последующие ходы, за что джиликсы скалятся на него, обещая купить ему намордник. Прошёл почти год с того рокового дня на заброшенном складе. Бан Чан пришёл в палату Минхо под утро. Хёнджин притворился спящим, не желая нарушать идиллию, повисшую в воздухе между двумя старшими. Кажется, они переговаривались без слов, лишь смотря друг на друга. Хёнджин не знал, что случилось с Донсу, да и, честно говоря, не очень-то и хотел знать. Он был уверен, что Чан этого просто так не оставил, так же, как и был уверен в том, что старший вряд ли позволил гиене жить. Тот взгляд, которым Бан наградил Донсу перед тем, как Хёнджин вынес Минхо из треклятого подвала, младший запомнил надолго. Никогда прежде он не видел столько жестокости в глазах вожака. Никогда прежде не чувствовал столь убийственную ауру, исходящую от него, как в тот день. Впрочем, после этого жизнь начала постепенно налаживаться. Минхо выписали из больницы после почти трёх недель пребывания там. Наставили ежедневно промывать раны, мазать специальной мазью и пока повременить с любыми физическими упражнениями. На удивление, расходы за палату и лечение Минхо родители Сынмина полностью покрыли, одаривая его лишь мягкими улыбками, говоря, что это самое малое, что они могли сделать для одного из лучших друзей своего сына. В тот день, Хван впервые увидел, как обычно фарфоровая маска на лице Сынмина дрогнула, а в глазах блеснули слёзы. Уход за Минхо Хёнджин взял на себя. Он практически переехал к старшему в квартиру, оживляя её своим присутствием, звонким смехом и яркими улыбками. Разукрасил полки своими книгами, одеждой и некоторыми другим вещами. Квартира больше не казалась Ли холодным местом, где витает запах одиночества, въедаясь в ветхий паркет. Не казалась чем-то опасным, угрожающим отсутствием страхов, секретов и призраков. Их теперь было там предостаточно, потому что они исходили из обоих парней, вместе с их радостью, теплом и нежностью. Теперь они оба могли звать это вторым домом. Минхо врывается на кухню, только чтобы застать нахально скалящегося Хёнджина, стоявшего в углу. Ли фыркает, тут же умеряя свой пыл, принимая игру, в которую младший явно желает поиграть. На губах появляется хитрая ухмылка. — Напомни-ка мне, Джинни, — тянет Ли, медленно подходя ближе, — сколько градусов я сказал? Хёнджин хмыкает в ответ, щурясь, не сводя взгляда с глаз напротив. — Двадцать минут при температуре сто восемьдесят градусов, родной. Издевается Хёнджин. Минхо подходит почти вплотную. — Верно, — хмыкает прямо в губы, а затем резко хватает Хвана за ухо, — а теперь скажи мне, милый, зная это, какого хрена ты снова полез разбирать мои пластинки? Хёнджин шипит, убирая руку старшего от себя. — У тебя там столько пыли, что даже вошь без труда оставит следы, — фыркает Хван, — я всего лишь протёр её. — И теперь они лежат не в том порядке. Хёнджин лишь закатывает глаза. Притягивает Ли к себе, аккуратно целуя в уголок губ, чувствуя, как чужие руки ложатся на талию, мягко поглаживая. — Ну и как же мне искупить свою вину, Минхо-хён? Шепчет Хван. Его горячее дыхание опаляет ухо старшего, а губы невесомо касаются чувствительного места за ним. Ли отстраняется, заглядывая в горящие глаза напротив. — Я начинаю думать, что ты каждый раз специально выводишь меня из себя. Хёнджин довольно лыбится, щуря лисьи глаза. — Не могу себе отказать, — самодовольная ухмылка, — твой носик слишком мило дёргается, когда ты злишься. Брови Минхо поднимаются вверх, а на лице читается полная ошарашенность. — И когда только ты стал таким наглым? Хёнджин ухмыляется, слегка прикусывая губу, смотря из-под полуприкрытых век. — Я учился у лучших. Минхо хмыкает, рывком притягивая младшего к себе, сокращая каждый миллиметр между их телами. Дышит в пухлые губы напротив. — Как же я такое допустил? Хёнджин лишь мычит в ответ, пожимая плечами, подаваясь вперёд, позволяя нескольким светлым, с недавних пор, прядям упасть на скулы Минхо. — Я, конечно, понимаю, момент и всё такое, — довольно громкий голос Чана врывается в их мирок, — но воздержитесь, пожалуйста, от того, чтобы трахаться прямо на моей кухне, ребята. Хёнджин прячет горящее лицо в изгибе шеи старшего. Минхо поворачивается к Чану, ухмыляясь. — Тогда, пожалуй, мы пойдём, — с этим он берёт Хёнджина за руку и выводит из квартиры на пятом этаже, предварительно попрощавшись со всеми дворняжками зверинца. На улице снова холодно, на дворе опять декабрь. Хёнджин полной грудью вдыхает зимний воздух, позволяя ему наполнить свои лёгкие. Закат играет перламутровым на небе, пестря красками. Взгляд падает на идущего рядом Минхо. С виду он выглядит таким же, как и прежде: лёгкая ухмылка на губах, слегка растрёпанные пряди волос, выкрашенные в фиолетовый, на плечи накинута привычная кожаная куртка. Лишь в кошачьих глазах больше не искрится азарт. В них поселились какие-то вселенские печаль и страх. Ранее тёмно-карие воды, бурлящие волнами, теперь превратились в застывшее озеро, покрытое коркой льда. Ли отстранился от всех, а ночью бедная душа терзалась кошмарами. Хёнджин не раз просыпался посреди ночи от криков своего хёна — тот ворочался во сне, хмурился, а потом пробуждался в холодном поту, просиживая до утра в тёплых объятиях Хёнджина, который бережно убаюкивал его. На утро кошмары исчезали, оставляя после себя лишь липкое послевкусие на душе. Гардероб старшего тоже сменился. Зимой и осенью он не вылезал из водолазок, весной всегда поднимал воротник курток, а летом носил платки вокруг шеи, пытаясь скрыть паутинки шрамов, разбросанные по коже. Хёнджин знал, он стыдился их, однако, стыдился не самих отметин, а скорее напоминанием чего они служили. Пережитого ужаса. Не только своего. Минхо всегда думает о дворняжках в первую очередь. Ставит их выше всего. Вечно рвётся спасать других, а о своём собственном спасении забывает напрочь, снося себя до основания. — Хён, — Хван аккуратно кладёт руку на плечо старшего, останавливая, разворачивая к себе лицом, — давай проедемся на трамвае? Минхо хмурится. — Зачем? На метро быстрее. Хёнджин закатывает глаза. Рука скользит вверх, останавливаясь на шее. — Ну пожалуйста? Он строит глазки, мило хлопая ресничками, словно щенок, который выпрашивает у хозяина вкусняшку. Минхо мягко улыбается. Он никогда не в силах устоять перед этим взглядом. Хёнджин протягивает себя на раскрытой ладони, всего целиком, и вручает, а голую душу не отбросишь прочь. Сила страшной открытости — то, что всегда так притягивало и продолжает притягивать. — Ладно, — Ли быстро чмокает младшего в щёку, — поехали на твоём трамвае. Они едут в практически пустом трамвае. Вечерний город мягко проплывает за окном вместе со всеми его машинами, домами, суетами и людьми. В салоне трамвая царит относительная тишина: старая парочка на передних сидениях тихо переговаривается, подросток на заднем мирно слушает музыку, дремля, скрежет железных колёс о трамвайные пути отдаётся приглушённым эхо. Хёнджин выуживает из кармана спутанные наушники и подключает их к телефону, протягивая один конец Минхо. Тот с улыбкой принимает его. Младший что-то выискивает в телефоне, а затем сознание заполняет давно знакомая мелодия. Ли с удивлением смотрит на Хвана. — Помнишь тот день, когда ты украл пластинку? — улыбка покрывает пухлые губы. — И нашу первую ночь? Минхо ухмыляется под сильный, но нежный, французский голос в наушнике. — Как же я хочу вернуться в ту ночь. Тихо говорит Хёнджин, встречаясь с тёмными глазами Ли. — У нас было много других прекрасных ночей, — напоминает старший, позволяя себе невесомо провести носом по чужой щеке, — разве нет? Хван мягко ухмыляется. — Я говорю не совсем про то, о чём ты подумал, — фыркает, — я про само время. Тогда мы все, казалось, были счастливее. — Счастье — понятие очень относительное, Джинни, — вздыхает Минхо, переводя взгляд на проплывающий мимо город, — для каждого оно своё. Небо догорает, оставляя кроваво красные разводы. Будто небесные псы прогрызли артерии своих врагов, разукрашивая небо их пролитой кровью. — Для меня, счастье это ты, хён. Голос Хёнджина звучит твёрдо, а в глазах отражается закат. Минхо смотрит на него, а в груди щемит от наплыва нежности ко младшему. — Мой маленький бездомный принц. Шепчет Ли, целуя Хвана в висок, а затем возвращая свой взгляд вечернему городу. Хёнджин ложится на плечо старшего, вздыхая. Рука сама находит чужую ладонь, сжимая, аккуратно оглаживая не раз повреждённые костяшки. Дом встречает их теплом и приветливым мурлыканьем Дуни и Дори. Они трутся о ноги своих хозяев, изображая глубокую признательность. Минхо наклоняется погладить своих любимец. — Всё-таки, кошки лучше людей, — вздыхает Ли, улыбаясь, — удивительные создания. — Эй, — фыркает Хёнджин, — я же и обидеться могу. Минхо поднимается, хитрая ухмылка играет на его губах. — А кто сказал, что ты человек? Хёнджин цыкает, подходя ближе. — Айяйяй, — Хван растягивает слова, — такой взрослый, а веришь в сказки? Минхо тихо смеётся, притягивая младшего к себе, опуская руки на чужую талию, мягко поглаживая. — Нельзя быть слишком взрослым для сказок, Джинни, — произносит Ли, — так же, как и нельзя быть человеком, если ты уже являешься дворовым псом. Все мы дворняги, Джинни. Бродячие псы. Дети подворотней и серых улиц. Сыновья луны и неба. — Красивые слова, — улыбается младший, — а я думал, что это я тут писатель. Минхо на это лишь смеётся, а потом подаётся вперёд, накрывая чужие губы своими, топя в нежном поцелуе. Хёнджин с охотой отвечает — он изголодался по этим губам, изголодался по прикосновениям. Он нуждается в Минхо так же, как и старший нуждается в нём. Хван толкает Ли к стене, прижимая, целуя настойчивее, слегка прикусывая губу. Минхо отстраняется, дышит рвано, а в глазах, наконец, пробегает что-то очень знакомое и родное. Ли ухмыляется, чувствуя рвение младшего. — Столь нетерпелив, — шёпот прямо в чужие губы. Руки скользят вверх по груди младшего, медленно переходя на шею. — Мне слишком нравится пламя в твоих глазах, — отвечает Хёнджин, прижимаясь ближе, — в последнее время получается увидеть его только таким способом. В тебе огня на десять адов, другие просто зажигалки. Минхо хмыкает, ухмыляясь. Тянет Хёнджина за руку, выводя из прихожей, проводя в спальню. Он падает спиной на постель, позволяя младшему нависнуть над собой. Хван оглаживает чужую скулу кончиками пальцев, обводя маленький рваный шрам, оставленный от ботинка Кима. Наклоняется, целуя в небольшую горбинку на носу. Ведёт поцелуями к старому шраму у брови, накрывает губами и его. Из груди струится нежность — всепоглощающая, удушающая нежность к Минхо. Он жаждет показать насколько старший важен ему. Длинные пальцы скользят под водолазку Ли, утаскивая тонкую материю за собой. Минхо приподнимается, помогая снять с себя одежду. Хёнджин не медлит — наклоняется и целует. Развязно, страстно, распаляя всё внутри. Отстраняется, выцеловывая линию челюсти, а затем спускаясь и на шею. Одаривает каждый кругловатый шрам поцелуем, заставляя Минхо выгибаться. Он слабо пытается отстранить Хвана от своей шеи. — Джинни, — с придыханием, — не нужно. Хёнджин отстраняется, заглядывая в кошачьи глаза напротив. — Минхо, сколько раз я должен повторять тебе? Эти шрамы — всего лишь воспоминания. Забудь про них, как про страшный сон. Похорони их, а вместе с ними и все свои страхи. Шепчет Хван, наклоняясь, вновь целуя все отметины. Минхо недовольно фыркает. — Когда ты стал таким, Джинни? Хёнджин поднимает взгляд. — Каким? — шёпот прямо в кожу, посылая табун мурашек. Минхо накрывает поясницу младшего руками, притягивая ближе. — Взрослым. Хван тихо смеётся в чужую кожу, расцеловывая шрамы под ключицами. — Мне девятнадцать, хён, я давно не ребёнок. Минхо посмеивается в ответ, позволяя младшему выцеловывать свою грудь, проводя языком по шраму прямо в середине, заставляя тело невольно выгибаться навстречу горячему плену губ. Словно доверчивый пёс, подставляющийся под ласки. — Я ведь могу?… Шепчет Хёнджин, пока пальцы нерешительно скользят вниз к пряжке ремня, медля. — Почему ты спрашиваешь? — хмурится Минхо. — Мы равны. Если ты хочешь меня, так возьми. Хёнджин улыбается, целуя старшего в лоб. — Я знаю, что тебе больше нравится быть сверху. — Так же, как и тебе больше нравится быть подо мной, — ухмыляется Ли, — но сегодня ты хочешь владеть мной, а я хочу принадлежать тебе. Хёнджин хмыкает, целуя в губы. Пальцы уверено разделываются с ремнём, а затем и с джинсами. Джинни поднимается с кровати лишь для того, чтобы расправиться с собственной одеждой под горячий взгляд старшего. Даже подчиняясь, Минхо остаётся доминирующим. Он направляет, подсказывает, дарует вольность. Ладони Хёнджина ложатся на сильные бёдра, проводят с нажимом вверх, заставляя Ли запрокинуть голову назад. Фиолетовые волосы размётываются по подушкам, создавая подобие нимба. — Мой небесный пёс, — шёпот прямо в губы, пока пальцы вырисовывают узоры на внутренней стороне бедра, — мой красивый Минхо-хён. — Завязывай с нежностями, Хёнджин. Минхо ухмыляется, прикрывая глаза. Его выгибает, когда пальцы младшего перемещаются внутрь. Хван хмыкает. — Ну и кто из нас нетерпеливый теперь? Хёнджин входит аккуратно, мучительно медленно, заставляя низкий стон сорваться с губ старшего. Минхо комкает простыни, сжимая их в кулаках, жмурясь от блаженства. Хван целует, размеренно толкаясь. — Джинни, —тянет Ли, его голос слегка срывается, потому что Хёнджин входит под правильным углом, — этого мало. — Мало? Ухмылка покрывает пухлые губы, а в следующую секунду Хёнджин меняет их местами. Ладони ложатся на рельефные бёдра, сжимая. Ли вопросительно поднимает бровь. Склоняется над младшим, позволяя себе слегка качнуться вперёд. Это выбивает мягкие стоны из обоих. Руки Ли упираются в грудь Хёнджина, вновь выделяя бледность кожи. Она, словно фарфор — безупречна. Тёмные глаза мерцают в темноте, полыхая пламенем. Пёс на дне глазниц рвётся наружу, находя удовольствие в том, чтобы добровольно отдать поводок в руки Хвана, посадив сердце на цепь. Минхо сам задаёт темп, чередуя мучительно медленный с быстрым. Закатывает глаза, ощущая, как аристократичные пальцы с силой впиваются в бёдра, оставляя маленькие полумесяцы на коже. Напряжение нарастает с каждым новым, более резким движением, концентрируясь внизу живота. Тело выкручивает, тянет вперёд и вверх, а оргазм обрушивается сильной волной. В ушах немного звенит. Минхо чувствует тепло внутри себя. Он смотрит на закусившего губу Хёнджина под собой, аккуратно слезая, укладываясь рядом с младшим, пытаясь привести дыхание в норму. Колени слегка подрагивают у обоих. Хёнджин приваливается к его боку, утыкаясь носом в шею, чувствуя бешеный пульс старшего. Ли притягивает Хвана ближе, прижимая к груди, чувствуя липкость кожей. Тянется в сторону, доставая из тумбочки салфетки, вытирая их обоих. Младший приподнимается на локтях. Минхо смотрит на него слегка заворожённо — растрёпанные светлые волосы, несколько прядей, спадающих на лоб, светящиеся светло-карие глаза. Пёс в них смотрит предано, с всемирной любовью. — Не теряй себя, Минхо. Шепчет Хван, заставляя сердце Ли трепетать. Он приподнимается, даруя младшему лёгкий поцелуй. Тот отвечает, а затем возвращается на плечо Минхо, устраиваясь поудобнее. Сон быстро завладевает обоими. Дворняжки засыпают с улыбками на губах и блеском месяца в глазах.

~~~

Минхо просыпается от того, что по телу пробегает холодный порыв воздуха. Он разлепляет глаза, моргая пару раз. Рука на автомате хлопает по месту рядом, однако, оно оказывается пустым и холодным. Ли приподнимается на локтях, оглядываясь по сторонам, находя свою пропажу, стоявшую возле распахнутого окна. Хёнджин стоит в одних пижамных штанах. В подрагивающих пальцах тлеет сигарета, а взгляд устремлён куда-то в даль. Минхо тихо поднимается с кровати, надевая штаны и стаскивая одеяло. Словно кот, подходит к младшему, накрывая его подрагивающие плечи. Хван вздрагивает от неожиданности, пепел падает на пол комнаты. — Почему не спишь? Спрашивает Минхо, обнимая Хёнджина за талию, опуская подбородок на его плечо. — Мне приснился сон, — тихо отвечает младший, подставляя сигарету к губам старшего. Тот делает затяжку, выдыхая табачный дым в открытое окно. — Что за сон? Хёнджин накрывает теплые руки Минхо на своей талии своими холодными. — Мне снилось, что я ем окровавленный пудинг, — хмыкает Хёнджин, — жуткое зрелище. — Вкусно хоть было? Веселится Минхо, тихо посмеиваясь, получая за это лёгкий толчок в плечо. Он зарывается носом в растрепанные светлые пряди, вдыхая запах зимнего воздуха. Невесомо целует в висок, а затем и в щёку, чувствуя холод кожи. — Знаешь, у викингов было поверье — если снится кровавый пудинг, значит, твой возлюбленный или возлюбленная отдали тебе своё сердце. Тихо говорит Ли, чувствуя, как младший разворачивается в его руках. Он встречается взглядом с собачьими глазами, цвета растопленного молочного шоколада. Они блестят. — Так значит, ты отдал мне своё сердце? Хёнджин лукаво улыбается, в голосе читается явная шутка, однако сам Минхо смотрит серьёзно. — Уже давно, Джинни. Младший моргает удивлённо, явно не ожидая такого ответа. Ли мягко улыбается, протягивая руку, заправляя непослушную светлую прядь за ухо. Пальцы соскальзывают на острую скулу, оглаживая, ладонь ложится на щёку, грея. — Помнишь, ты сказал, что любишь меня, тогда в больнице? Спрашивает Минхо. Хван хмурится, пряча взгляд. — Я не думал, что ты запомнил. Я тогда почувствовал себя идиотом за то, что признался тебе. Ли улыбается, чмокая блондина в уголок пухлых губ. — Никогда не нужно стесняться выражать свои эмоции, — говорит он, — а тем более, говорить о них. — Ты не ответил мне тогда, — шепчет Хван, не осмеливаясь поднять взгляд. Минхо мягко посмеивается. Накрывает вторую щёку, заставляя смотреть в глаза. — Разве мне нужно было говорить это вслух? Хёнджин удивлённо моргает, явно немного смущённый вопросом. — Ну… Он мнётся, глаза бегают по лицу напротив, пытаясь найти ответ в тёмных омутах. Минхо лишь ухмыляется. — Я люблю тебя, Джинни. И полюбил ещё задолго до того, как ты признался мне. — Голос Ли звучит мягко, а в глазах читается безграничная нежность. — Если тебе нужны слова, то я буду тебе повторять это хоть каждый день. Хёнджин улыбается, качая головой. — Нет, хён, этого вполне достаточно. С этим он тянется вперёд, накрывая чужие губы сладким поцелуем, вкладывая в него все чувства разом: благодарность, бесконечную преданность, бескорыстную любовь. — Говорят, что время циклично, — шепчет Минхо, целуя вновь,— если это так, то я люблю и буду любить тебя во всех его проекциях, — на губах вырисовывается тёплая улыбка, адресованная лишь Хёнджину,— а теперь, пошли спать, скоро утро.