Тест на отцовство

       — Мы дома! — преувеличено громко и излишне громко восклицает Джин. Не сказать, чтобы она была не рада вернуться — всё же лучше, чем часами лежать на больничной койке, кряхтеть, пытаясь занять удачное положение, ходить в туалет, терпя резь в вагине.        Дом на дереве достроен. Краска свежая, ещё не высохла — тут же отмечает беглый взгляд. На двери — молоток на монетке. Решил принести личную традицию и сюда — наверняка, какая-то шведская штучка. Джин мотает головой, чтобы не думать о том, что ей не так уж нравится идея каждого клиента, стучащего в молоток. Надо будет поговорить об этом, чуть позже.        Дверь открывается с натяжкой, как-то неохотно. Джин осторожно протискивается, задев Олу плечом.        — Привет — губы расплываются в доброжелательной улыбке.        Тут же, абсолютно целенаправлено, включен режим изучения. Взгляд у Олы растерянный, но без следов тревоги. Дышит спокойно, ровно, глубоко — значит, не злится. Вероятно, она ни о чём не знает. Значит, отец ничего ей не сказал.        — Привет, — посторонившись, Ола впускает Джин с дочерью в дом.        Крошка попискивает на руках. Ола пытливо, встревоженно, наблюдает за каждым шагом. В амплуа мачехи Джин так же неловко, как Оле — в роли падчерицы. Напряжение, сквозящее между ними, теперь перемешано с сумятицей, неизбежно вызванной появлением в доме младенца.        Ола тянет напряжённую улыбку, и, встав на цыпочки, заглядывает в живой оливковый конверт.        — Как дела?        — У нас всё в порядке, — беспечно отзывается Джин, напряжённо ища ответа на вопрос, сменится ли это «в порядке» на состояние подавленности, взвинченности и, возможно, психологический террор с последующей депрессией с обоих сторон, в самое ближайшее время.        Якоб — интроверт мыслительного типа, вряд ли он способен по-настоящему взорваться. Но она уже представляет себе его проникновенный, болезненный взгляд человека, уверенного, что его предали — и хочется совершить побег из реальности.        Набравшись смелости, когда очутилась в гостиной, Джин с интересом добавляет:        — А как вы? Что нового дома?        — Дома? — Ола, как видно, противится, она ещё не готова воспринять новое жилище как собственный дом, и играть по новым правилам, очевидно, пока не готова. — Да всё в порядке. Папа достроил дом на дереве.        — Да, я видела, — кивает Джин, — чудесный домик. Малышке будет, где играть.        — Мы с сестрой тоже выросли, часами проводя в домике на дереве, — признаётся Ола, — когда подрастали, папа просто строил другой, побольше.        Коммуникационный барьер начинает рушится, Ола решила открыться. Вряд ли уже наступило время для откровенных, непринуждённых разговоров, но, очевидно, это — первый шаг. Появление младенца ставит любую семью, вне зависимости от особенностей отношений внутри неё и степени сплочённости внутри, перед выбором — пойти по пути конструктива в выработке и принятии новых правил совместного проживания, либо по деструктивному сценарию, почти неизбежно приводящему к распаду. Джин не хочется снова воспитывать ребёнка одной (Отис, как бы она не противилась, больше не ребёнок), так что, она надеется, что они смогут избрать первый путь развития.        Выдохнув, она, не без усилий, садится на диван. С удивлением замечает — обивка сменена. Наверняка, Якоб постарался.        Малютка ворочается на руках, открывает глазки и пронзает свою мать внимательным, удивительно серьёзным, взглядом. Джин чувствует болезненное покалывание в сердце, и надвигающуюся паническую атаку. Подобное началось с момента расставания с Якобом, и, что бы ни говорил по этому поводу специалист, Джин посчитала для себя верить — это один из симптомов менопаузы, а не признак того, какой она становится слабой, зависимой, не способной контролировать себя. Мысли о последнем только усугубляют тревожность.        Она смотрит на дочь, думая, какая это вселенская несправедливость — то, что она — дочь случайного любовника, молодого, ветреного, глупого, чьим единственным достоинством является член диаметром практически шесть дюймов конической формы (именно такой, к которому Джин питала особое пристрастие), а не Якоба. С первых же дней станет очевидна генетическая связь Джой с биологическим отцом, а она уже представляла, как её малыш будет всё вокруг чинить и усовершенствовать, а ещё — ворчать по-шведски.        Джин мотает головой в ответ собственным мыслям. Поглядев на притаившуюся рядом Олу, спрашивает — на этот раз с совершенно искренней, неподдельной улыбкой:        — Хочешь её подержать?        Падчерица сомневается, но всё же, с не совсем присущей ей робостью, спрашивает:        — А можно?        — Конечно, — кивает Джин, — держи.        Малютка оказалась у Олы на руках. Пару секунд Джин ещё поддерживает дочкину головку, а затем, заметив, как это пытается сделать Ола, удовлетворённо кивает:        — Вот так. Ты умница. Постоянно поддерживай головку.        Девочка нервничает, и, очевидно, нуждается в поддержке. Ей неоткуда знать, что невозмутимая доктор Милбёрн, не по большому её желанию, ставшая ей мачехой, волнуется не меньше неё. Нужно оставаться спокойной, держа лицо.        Ола улыбается, с интересом глядя на младенца.        — Какой странный запах, — признаётся она, — очень необычный. Все младенцы так пахнут? — девочка пытливо глядит на неё.        — Аромат тела младенца зависит от множества причин, но, в целом, да. В формировании запаха кожи новорожденного особую роль занимает грудное молоко, и, частично, аромат обоих родителей.        — Я о таком не слышала.        — Последнее доказано всего несколько лет назад, — поясняет Джин, — до этого было распространено только в виде теории. Но, — она блеснула улыбкой, — наука развивается, к счастью.        — Понятно.        Джин кивает, поджав губы. Запах тела. Сложно не думать о том, что малышка может пахнуть не чем-то сладким, отдалённо напоминающим молоко, а… Боже правый, чем пахнет её биологический отец? Джин не упомнит. У неё было плохо даже с именами, а уж запах — не тот фактор, который она может безошибочно запомнить с первого раза в своём партнёре. В отличие от формы и размера члена, объёма головки и цвета семенной жидкости. Но это, конечно, уже профессиональное.        Джой ёрзает в своих пелёнках у сестры на руках. Ола расплывается в улыбке, позже — смеётся. Счастливая. Напряжение первых минут несколько развеялось.        — Папа все эти дни работал, как сумасшедший, — то ли доверительно, то ли с долей хвастовства, делится Ола, — я не могла его не подколоть. Как будто всё задуманное решил реализовать разом.        Джин внимательно осматривает комнату — сменена обивка, перестал течь кран, хотя, отправляясь в роддом, Джин оставила его в не вполне рабочем состоянии. Помимо построенного и выкрашенного домика на дереве, спилена старая яблоня, давно не приносящая плодов, но растущая, потому что у Джин всё никак не доходили руки, чтобы её спилить. В доме убрано, и, очевидно, отнюдь не по мелочам — здесь была сделана генеральная уборка.        — Да, — кивает она с улыбкой, — я вижу.        — Мне кажется, он нервничает — продолжает откровенничать Ола.        — Что? — вздрогнув, спрашивает Джин. — Почему?        — Не знаю, — девочка пожимает плечами, — наверное, он давно не общался с младенцами.        — Он вырастил вас, в самые сложные для любого ребёнка годы воспитывал вас с сестрой один, — резонно рассуждает доктор Милбёрн, — не думаю, что его волнует встреча с новорожденным ребёнком.        — Меня бы волновала, — Ола поднялась, подошла к столу и, потянувшись к вазочке, стала жевать чипсы.        Она, очевидно, нуждается в поддерживающем разговоре. Стоит объяснить девочке, что к появлению младенца в любом доме можно довольно быстро адаптироваться, принимая определённые меры и решения.        Джин, по привычке, включает в себе специалиста в области психологии, и уже приготовилась начать разговор, но дверь распахнулась.        Якоб остановился на пороге, замирая на миг. Джин тоже замерла, встретившись с ним взглядом. Он, вроде бы, обыденно-спокоен. Может, так и есть. Возможно, только она излишне взволнована — и в этом виноваты гормоны.        — Привет — бросает он, подходя к дивану и, замявшись, наклоняется, чтобы поцеловать девочку. Получается торопливый, неловкий чмок. — Как себя чувствуешь?        — Точно лучше, чем пока отходила от наркоза — пытается шутить Джин, но придерживает улыбку, ожидая реакции. Слабо ухмыльнувшись, Якоб кивает:        — Ладно. Клади Джой в кроватку, кстати, я её расширил, и давайте обедать.        — Расширил? — недоверчиво спрашивает Джин. — Боже правый, Якоб, что ты сделал? Это ведь кроватка из IKEA.        Сантехник — это, как и любая профессия, призвание, состояние души. Однако:        — Тебе не обязательно усовершенствовать то, что и так хорошо в своём первозданном виде, Якоб — деловито отмечает Джин.        — Кроватка хорошей не была, — сухо отвечает он, как будто доклад делает, — я это исправил. И я здорово голоден. Идёмте к столу. Сейчас, только переоденусь.        И стремительно выходит.        Джин пристально глядит вслед. Очень интересная реакция.        Кажется, он на стадии отрицания. Надо будет понаблюдать, чтобы подтвердить эту догадку. Или, что, в целом, хуже для ситуации, опровергнуть её.