Вредная привычка

— Эдгар!       Парень застыл на месте, не отрывая руки от стены, словно стоит это сделать, как он потеряет равновесие и рухнет на пол, рассыпавшись на миллионы сухих песчинок.       Позади осталось множество дверей, множество аудиторий, в которых сидело множество людей. Людей, жизнь которых продолжалась, и отец не сообщал им по телефону, что кто-то из семьи умер. Счастливые.       Впереди, справа на стене, по которой тот вел рукой, было окно. Свет солнца проникал сквозь стекло, ярким прямоугольником освещая пространство перед собой. Почему солнце все еще светит? Как оно может светить, если всё так плохо и его разрывает изнутри? Наверное, стоит продолжить и просто провести ладонью по стеклу, чтобы оставить след от пальцев, перечеркнуть солнце. Или может просто выйти в окно? Ведь здесь больше нет выхода.       Эдгар видел, что дальше только тупик и лестница вниз, находящаяся слева. Он тяжело оперся обеими руками о стену, словно сгибаясь под весом эмоций, почти коснулся холодной вертикальной поверхности склоненной головой. Какое же ужасное чувство… Сейчас никого не хочется видеть и не хочется, чтобы кто-нибудь видел его. — Эдгар, что случилось? — мужчина очень старался сказать это мягко, но получилось даже слишком, настолько, что у парня защемило какую-то важную детальку в сердце. Видимо, именно она отвечала за сдерживание желания рассказать этому голосу всё, абсолютно всё, что тот спросит… Так хотелось довериться хоть кому-то. — Эдгар, — он сделал ещё одну попытку дозваться до парня и, помедлив, коснулся его плеча, пытаясь привлечь внимание. — Кто тебе звонил? — Это отец, — собственный голос прозвучал будто откуда-то издалека, из-под той самой пучины, в которой он тонул. — И… что он сказал? — Что мама… — сказать «умерла» значит фактически признать это. Произнести вслух, услышать самому, осознать смысл слова — принять то, что это реально. Это не что-то далёкое. Не то, что случилось у кого-то другого. Это его мама, и она… — Умерла.       Эдгар прерывисто вздохнул, резко разворачиваясь, чтобы посмотреть в растерянное лицо профессора, попытался найти во взгляде какой-то ответ, хоть что-то, что поможет ему почувствовать себя лучше. Байрон изогнул внутренние уголки бровей, слегка сжал ладонь на плече, и… парень не сдержался — повинуясь секундному порыву, подался вперед, протянул руки в распахнутые полы пиджака, обхватывая того поперек груди и утыкаясь лицом куда-то в плечо.       Тепло чужого тела должно избавить от тяжести в душе или хотя-бы сделать её легче. Эдгар чувствовал, как мужчина напрягся, кажется, даже дышать стал меньше, застыв холодным истуканом. Он удивлен? Растерян? А может, испытывает отвращение? — Пожалуйста… — брюнет выдохнул это едва слышно, отчаянно цепляясь пальцами за ткань водолазки, словно боясь, что тот сейчас же грубо оттолкнет его и просто уйдет. — Пожалуйста.       Байрон теплый. К удивлению, теплый. Несмотря на весь его образ и характер, он все еще человек, которого можно обнять и даже почувствовать стук живого сердца, а не обжечься о леденящую пустоту.       Чужие руки мягко легли на спину, прижимая к себе, окутывая этим самым невозможным теплом, даря ощущение защиты. Это стало последней каплей, от которой сдерживающие механизмы сорвались и полетели к чертям. Эдгар всхлипнул, чувствуя, что глаза начинает щипать. Он уткнулся сильнее, скрывая лицо. Нельзя, чтобы Байрон заметил. Нельзя, чтобы вообще кто-нибудь это заметил. Он не слабый, он со всем справится… сам. Как и всегда. Просто сейчас нужно совсем немного поддержки.       Парень и сам не понимал, почему вдруг заслезились глаза, это было что-то не контролируемое, не подчиненное его воле. Эдгар знал, что с матерью у него были не такие уж идеальные отношения, он был не так привязан к ней, как, наверное, должно быть в обычных семьях. Любить — это правильно, получать любовь в ответ — тоже. Кажется, у них в семье это было не совсем так. Слишком тихо, слишком напряженно, всегда всё в себе. Может, родители и правда любили его, но вслух говорить это было как-то не принято, и, быть может, проявлять чувства для них тоже было слишком сложно… Хотя в детстве всё было совсем по-другому, а затем почему-то изменилось — сломалась какая-то необходимая деталь, заржавела или вовсе пропала. Эдгар не знает, почему его подростковый период прошел в такой вражде с родителями. Было время, когда парень даже желал матери смерти… не всерьез конечно, нет. Это был переходный возраст, кипение крови, желание проявить себя и укусить за каждый неправильный взгляд в свою сторону. Эдгар тогда размышлял о том, что бы было, если бы родители умерли, и он бы остался один, но в мыслях он никогда не переживал это вот так. Парень думал, что запросто это примет и просто… ну… будет жить дальше. А это оказывается совсем не просто.       «Почему она не сказала о болезни? Почему решила показать свою материнскую сторону? Чтобы потом было больнее это принять? Чтобы заставить страдать и сожалеть? Эгоистично. Как же эгоистично», — на глубинном уровне Эдгар понимал, что мама не собиралась умирать, и всё это лишь… Стечение обстоятельств? Но он не мог принять то, что все эти изменения в поведении, все слова и теплые взгляды были не просто обманом, чтобы скрыть от него истинное положение дел, а чем-то искренним.       Только сейчас до него дошло, что даже скрывать у матери получалось не слишком то хорошо, просто он сам не замечал или не хотел замечать очевидных вещей. Был слишком поглощён мыслями об экзаменах, о своих проблемах, о... Байроне. Не заметил ее болезненную бледность и худобу, не заметил частое головокружение, то, как она порой хваталась, если не за сердце, то за плечо от того, что боль, наверняка отдавала в него. Он просто слепой идиот...       Пальцы до боли сжимали чужую одежду, а он терял счёт времени, только лишь для того, чтобы дольше ощущать тепло другого человека, биение сердца и запах. Запах одеколона, кофе, немного кондиционера, с которым стирали вещи, и едва уловимый запах никотина. Наверное, последний запах был от него самого. Или это уже ему просто кажется. Как же хочется курить… — Мистер Фра… — Нет, — резко перебил парень, — Называйте… по имени. Пожалуйста.       Брюнет почувствовал, как теплая ладонь ложится на его затылок, а пальцы мягко касаются волос. — Эдгар, — мягкий тон голоса отдался приятной вибрацией. Захотелось остаться вот так навсегда, в безопасных объятиях, подальше от жестоко ранящего мира. Если он отпустит, вновь будет холодно, новая для него пустота в груди вернется, а тело будет трясти от необходимости закурить. — Всё будет хорошо. Я рядом, — на удивление, хотя, кажется, парень уже ничему не удивлялся, прозвучало вправду искренне. И хотя это напоминало одну из типичных фраз, которые говорят, чтобы успокоить, из уст мужчины это звучало иначе. Слышать что-то подобное от него… просто не поддается объяснению. А может, Эдгар просто придает этому слишком большое значение?       Вместо ответа брюнет лишь сильнее уткнулся в плечо, пряча лицо и ощущая себя прямо как… Котенок? Да, тот самый котенок в подъезде, на месте которого он хотел быть.       Кажется, мужчина говорил ему что-то ещё, невесомо проводя ладонью по спине, неловко пытался успокоить, медлил и всё ещё был немного напряжен.       Эдгар сказал бы, что прошло не больше пяти минут, а может, он просто растянул реальное время. Когда парень нашел в себе силы наконец отойти от профессора, внутри была лишь пустота. Не было боли, мыслей, все это заменило адское желание закурить. — Как себя чувствуешь? — Нормально, — он развернулся, уже обдумывая, как выйдет на улицу, и между пальцами затлеет огонек никотиновой смерти. Только вредная привычка всегда успокаивала его. Эдгар ухмыльнулся до фантомного горького привкуса во рту, оглядываясь на мужчину.       «Эффект один и тот же. Нет разницы, чем травить себя». — Дойдешь до общежития? — профессор поджал губы, пытаясь заглянуть в лицо, чтобы удостовериться в его «нормальном» состоянии. — Да, — он безразлично пожал плечами, зная, что если позволит эмоциям вновь взять контроль, то не сможет сохранять такой вид. — Нет. Не дойдешь, — вынес веско, словно приговор. — Я довезу. — Как хотите.

***

      Всю дорогу в машине царило молчание. Эдгар просто смотрел в окно, абстрагируясь от мира, и думал, думал, думал. Он не заметил даже, когда перед глазами застыл знакомый пейзаж и завис на целую минуту. Автомобиль остановился на парковке перед общежитием, но никто из пассажиров даже не сдвинулся и не среагировал. Байрон в несвойственной ему манере закусил нижнюю губу, напряжённо что-то прикидывая, затем бросил на парня обеспокоенный взгляд. А определив его состояние как апатичное, нахмурил брови и неожиданно вернул руки на руль, отъезжая с парковки. — Ну и куда мы? — парень лениво повернул голову, не отрывая ее от спинки сидения. — Ко мне, — он совершенно невозмутимо смотрел на дорогу перед собой, словно ситуация абсолютно типична для него. — Меня беспокоит твое состояние. Возможно, ты хочешь побыть один, но наедине мысли поглотят тебя. А алкоголь и сигареты не особо помогут. Они не помогут тебе справиться с эмоциями.       «А вы поможете, да?»       Брюнет ненадолго задержал взгляд на профиле мужчины, но так, будто смотрел сквозь него. — Ладно. Мне плевать.       После ненадолго воцарившейся тишины, прерываемой лишь тихими шорохами и шумом снаружи, Байрон продолжил: — Эдгар, если тебе есть кому позвонить, с кем поделиться чувствами, то лучше сделай это, мне не сложно отвезти тебя обратно или к твоим друзьям. Но только не нужно оставаться одному. — Нет… Нет, никого нет, — произнес тот медленно, как будто разговаривая сам с собой.       Ему в общем-то было все равно, что сейчас с ним случится, и куда его отвезут. Пускай хоть прямиком на кладбище, только чтоб быстрее попрощаться со всем. С этим бы и правда хорошо помог алкоголь, возможно много алкоголя. Хотя… Нет, тогда бы он поступил подобно отцу, а это было бы ужасно. Его вариантом были сигареты. Много сигарет. Столько, чтобы въедливый дым изничтожил то, что засело у него внутри, а горький вкус во рту, туман в голове и запах на кончиках пальцев были его единственной серьезной проблемой. По рукам прошла мелкая дрожь, засев в кистях, отчего пришлось сжать их. — Можно закурить? — не надеясь на положительный ответ, но просто ради шутки спросил он, скользя бессмысленным взглядом по прохожим за окном автомобиля.       Эдгар почти физически почувствовал, как мужчина сжал ладони на руле и тяжело вздохнул. — Эдгар. Я понимаю, что тебе сейчас плохо, и хочется заглушить собственные мысли, но именно от этого я пытаюсь тебя оградить. — Я не цветок, чтобы строить вокруг меня ограду.       Если выбирать между возможностью закурить и побыть ещё с Байроном, парень бы… все же выбрал общество мужчины. Ему было интересно узнать, насколько далеко тот раздвинет границы допустимого, позволит войти в свое личное пространство. Эдгар будто бы всё ещё чувствовал это тепло, когда тот обнимал его.       Дрожь от рук перешла на новый уровень, заползла в душу, позволяя чувствовать, как пустота внутри засасывает, заставляя сжиматься, сгибаться, все ниже, все больше, чтобы стать просто точкой. Маленькой черной точкой в огромном чужом мире. Он потер пальцами глаза, чувствуя, что те стали влажными. Все хорошо, все нормально.       «Всё будет хорошо. Я рядом».

***

      Сидя за небольшим столом на чужой кухне, чувствуя свет, мягко падающий на лицо из окна, и мельтешение котенка возле ног, Эдгар будто впервые очнулся, моргнул, заставляя себя осознать, где он находится. Все действия, до того, как он оказался за этим столом, начисто стёрлись из головы. Перед ним, между сложенных рук, находилась кружка с горячим чаем и долькой лимона, плавающей в нем. Пахло немного терпко и отрезвляюще.       Парень моргнул ещё раз, на этот раз замедленно и также медленно поднял не до конца осмысленный взгляд от стола, встречаясь с невозможными зелёными глазами напротив. — Тебе нужно ещё раз позвонить отцу, — тот смотрел так спокойно и уверенно, словно пытался поделиться половиной своего спокойствия с Эдгаром. — Нет. Я не хочу, — парень расположил ладони на кружке. Тепло напитка медленно передавалось и ему.       Зачем разговаривать с тем, кто сейчас наверняка не в состоянии внятно произносить слова? Отец думает лишь о себе: он не рассказал парню подробностей смерти, не высказал каких-то слов поддержки, он просто… жалел себя. Предпочел алкоголь, пошел по самому простому пути.       Взгляд, направленный на темный напиток, блуждал по каким-то закоулкам разума, не сосредоточившись на реальности, потому выглядел пустым. — Эдгар…       Парню нравилось, как звучало собственное имя из уст профессора, на него откликалось приятным теплом что-то в душе. Это был не дурашливый «Эдди», которым его иногда окликали надоедливые одногруппники, не грубый «Эд», которым норовил обозвать его сосед по комнате, а «Эдгар», домашний Эдгар, родной Эдгар… Мама говорила это с такой же интонацией…       Волосы удачно упали на лицо из-за того, что он опустил голову. Ком в горле подступил ещё ближе. — Эдгар, тебе нужно… — мужчина осекся, замечая, как дыхание того изменилось, стало сбивчивым, словно тот старался справиться с давящими чувствами. — Каким человеком была твоя мама? — он резко перевел тему, чтобы отвлечь от эмоций. — Я… не знаю. Не могу сказать, — как назло ничего не лезло в голову. — Может какие-то общие приятные воспоминания?       Нужно что-нибудь, за что может зацепиться мозг, чтобы начать думать и отвлечься от эмоций. Подумать, вспомнить, связать мысли вместе, дать волю разуму, не сердцу. — Я общался с ней не так много в последние годы. Отношения испортились, — парень задумчиво отпил глоток чая, отмечая, насколько тот крепок. Совсем не тот, что он обычно пьет, но исправить это желания не было. — Когда я вернулся домой на праздники, мы вновь стали хорошо общаться… Мне казалось, что мы все уладили, помирились и все в таком духе, — он оторвал взгляд от кружки, скользнув по лицу внимательно слушающего мужчины. — Мы вроде как были настоящей семьёй в эти дни. Мне нравилось. А она просто скрывала от меня… — Давай не будем торопиться, — мягко прервал его тот, не давая уйти в неверную сторону. — Знаете, у меня не так много воспоминаний из детства. В основном это что-то мрачное из юности. В детстве я… Я помню, как мама покупала мне мороженое, и мы тайком от отца съедали его, болтая вечером у меня в комнате. Помню, как в первом классе я боялся идти домой один, и она отпрашивалась с работы, чтобы меня проводить. Хах, тогда я не придавал этому такого большого значения… Я помню… Помню, как часто я зарабатывал себе ушибы и царапины — падал с велосипеда, цеплялся за всякие штыри, когда прыгал по крышам. Родители ужасно ругались, а мне было плевать, и я снова и снова зарабатывал себе синяки. После этого мама всегда… всегда тихо стучалась в мою комнату, и… обрабатывала раны, я помню, как щипало, помню, как… как она меня обнимала, — брюнет зажмурился, пытаясь остановить непрошенные слезы на глазах. Не сработало. Он не понимал даже, почему они появились — внутри не было ничего, чтобы могло их вызвать, эмоции уступили инициативу мозгу, который по крупице выуживал, казалось бы, давно забытые воспоминания. И это было настолько трудоёмкое занятие, что на переживания не осталось ресурсов. Они просто были пущены на самотек.       Парень поднял голову, изогнув брови в недоумении. Темно-карие глаза в обрамлении мокрых ресниц открыто смотрели на мужчину перед собой, словно задавая немой вопрос: почему же так происходит? — Все хорошо, Эдгар. Такое состояние бывает, человеку свойственно иметь чувства, так же, как и свойственно их осознавать, а иногда и не осознавать, — он подвинул свою руку, будто собирался коснуться ей ладони парня лежащей на столе, но в последнюю секунду естественным движением определил ее себе на подбородок. — Возвращайся домой, разберись с похоронами и постарайся оправиться от произошедшего. Экзамены сдашь потом индивидуально, университет пойдет на уступки.       «Возвращайся домой». Фраза колоколом звенела в голове, отражаясь от черепной коробки, усиливаясь в сто крат. Куда ему идти? Может ли он назвать это место домом теперь? Семья, что фактически держалась на матери, ради которой он и приехал на Рождество, сейчас развалилась. Возвращаться не хотелось. Родной дом, где его ждёт разбитый человек, что зовется его отцом. Пустой дом, где его собственная комната станет казаться ещё более страшной. Чужой дом, где соберутся неизвестные скорбящие люди, зовущие себя родственниками. Дома больше нет. — Я не хочу возвращаться. — А как же твои родные? Отец? Последнее прощание? — аккуратно поинтересовался тот, отвлечённо проводя ладонью по щетине. — Я не общаюсь с родственниками. Отец… Он сложный человек, — парень задумчиво обвел пальцем ободок кружки. — А с мамой я попрощался, когда садился на обратную электричку. Хочу запомнить ее образ именно таким.       Чай давно остыл, солнце перестало светить из окна, скрывшись за серым облаком, а Эдгар наконец почувствовал, что ком внутри начал рассасываться, ослабляя хватку на рёбрах.       Ему комфортно здесь, с этим человеком, который оказывается имеет и заботливую сторону. Парень почувствовал благодарность, теплую нежность, разливающуюся от сердца по артериям и венам. Если бы Байрона не было тогда рядом, возможно сейчас бы он уже напился и стоял где-нибудь на крыше задания, выкуривая сигареты одну за одной. Возможно, просто уткнулся бы в подушку, сжигая себя изнутри немым криком. Возможно, бездумно бродил бы по улицам, пока от холода не перестал бы чувствовать собственные конечности. Но Эдгар здесь, вместе с чертовски дорогим для него человеком, он может разговаривать с ним, и тот выслушает, может смотреть в его изумрудно-зелёные глаза, и находить в них отклик, может коснуться и не быть отвергнутым. Ему так не хватало этого внимания и поддержки. — Если тебе так будет легче… — Байрон дрогнул уголками губ. — Ты не обязан делать то, что гнетет тебя.       Эдгар впервые за всё это время попытался улыбнуться, только чтобы передать ответную эмоцию. — Спасибо. Я… правда очень вам благодарен.       Котенок, будто почувствовав, что парню сейчас не хватает поддержки, запрыгнул на колени, начав ластиться к руке. Эдгар растерянно провел ладонью по мягкой шерсти, отмечая, что тот, кажется, подрос с последнего раза, что он его видел. — Передумали его отдавать? — подняв голову, брюнет аккуратно заглянул в глаза напротив, тут же возвращая их обратно. — Да. Думаю, да. У меня был один человек на примете, но с ее бесконечными путешествиями не вяжется владение животными, поэтому Граф нашел свое постоянное место жительства у меня, с чем его и поздравляю, — кот, будто понимая, что речь идёт о нем, согласно мяукнул.       Эдгар продолжил задумчиво гладить черный комок у себя на коленях, в который раз отмечая, что эта сторона Байрона ему ужасно нравится. Жаль, что видеть ее можно только в исключительных случаях.       Мужчина тем временем поднялся со своего места, отходя к кухонному гарнитуру, чтобы налить в свою кружку ещё чая.       Помедлив, Эдгар нарушил мягкую тишину: — Профессор Моран… — М? — тот обернулся, облокотившись о стойку. — И почему все же вы боитесь собак? — вопрос наверняка был не к месту, но почему-то задать его очень хотелось именно сейчас.       Мужчина выдохнул, прикладывая ладонь ко лбу. — У нас сегодня вечер откровений или как? — с какой-то вымученной улыбкой произнес он. — А это относится к откровениям? — Это относится к личным вопросам. А лимит на личные разговоры, я думаю, вами исчерпан, — он попытался сказать это тем мягким тоном, но в голосе отчётливо проскользнули привычные холодные нотки, свойственные для его преподавательского тона.       Что ж, не вышло. — Ладно, давай я отвезу тебя обратно, — Байрон легко оттолкнулся от стойки, оставляя кружку в раковине и проходя мимо парня в коридор.       Эдгару покидать эту уютную атмосферу не хотелось, но и тяготить своими проблемами итак уже оказавшего помощь мужчину было не красиво. Так что уйти и правда следовало, а ещё следовало уверить того, что все в порядке, и ему лучше пройтись пешком самому, что брюнет в общем-то и сделал. На пороге случилась заминка, не покидало чувство какой-то недосказанности, не хватало какого-то взаимодействия, возможно просто касания рукой… На самом деле он просто хотел ещё раз оказаться в кольце чужих рук, уткнуться в шею, в последний раз вдохнув его запах. Позволить такое он явно не мог, поэтому пришлось проглотить ком в горле и, кутаясь в шарф, сбежать по ступеням вниз, не оборачиваясь.       Как только холодный воздух скользнул по лицу, обжигая щеки, между пальцев парня мгновенно появилась зажженная сигарета. Чёрт, как же давно он хотел это сделать. Теперь у него было время побыть наедине с собой и поразмышлять. Все случилось так внезапно и последующие происходящие с ним события также не давали достаточно времени на обдумывание. Хотя именно те мысли, к которым Эдгар в итоге пришел за этот день казались правильными: он не поедет домой, что бы ни говорил отец или кто бы то ни было. Да, возможно, это некрасиво по отношению к памяти матери и является неуважением к семье, но он не сможет заставить себя вернуться. Парень знает, как плохо ему будет после такого.       Пальцы щипало от мороза, но это сейчас было меньшей из проблем. Кажется, вместе с дымом к небу уносились и тяжелые черные крупицы, отсеянные с его души. Об экзамене, который должен был быть буквально через два дня, думать совсем не хотелось, и хоть профессор предлагал помощь, пользоваться ей, казалось, что не было права. Байрон ведь как-то говорил, что не привык тратить свое время на других, влезать в чьи-то проблемы и вообще всё, что не касается мужчины, совершенно его не беспокоит. Может ли быть, что для Эдгара возникло какое-то исключение? Может ли быть, что он не просто студент, за которого тот ответственен как преподаватель?       Байрон ведь называл его по имени… Называл так, что только от тона его голоса сердце сжималось и хотелось рыдать у него на груди. Нет… со стороны ничего не изменилось: тот всё ещё холодный и закрытый от всех профессор биохимии, а Эдгар всего лишь проблемный студент, который по уши в него влюблен, и с каждым днём это состояние лишь усугубляется.