Вредная привычка

      Конечно Эдгар остаётся, он сам надеялся на это и одновременно боялся.       Одногруппница, идущая перед ним к выходу, у двери оглядывается и вопросительно смотрит. Нет, он не идёт за ней. Да, он задержится.       Оставшись с профессором наедине, парень поджимает губы, неуверенно мнется на месте и все сильнее сжимает лямку сумки. Стоять вот так перед столом преподавателя, когда на тебя направлен внимательный взгляд, который чувствуешь даже кожей, очень неловко.       Байрон громко выдыхает и четким движением поправляет очки, прежде чем начать разговор. — Расскажешь, что происходит в последнее время у тебя?       Эдгар мнется, смотрит куда-то выше плеча мужчины, бубнит неразборчиво: — Ничего не происходит. Все у меня в порядке.       «Не считая того, что я пиздец как облажался перед вами. И не один раз». — Ладно, — тот говорит это таким тоном, что становится понятно, что в слова парня он ни капли не поверил. — Как вообще твое состояние? — кажется, что Байрон старается не смотреть в глаза, то раскладывая на столе документы, то цепляясь за их уголки и снова возвращая в руки. — Ты… писал мне тогда. Не знаю, как это правильно воспринимать, — прочищает горло, прежде чем поднять голову и все-таки посмотреть в лицо. — Пытался забыться или просто развлекался? Я про алкоголь, — добавляет он последнюю фразу, замечая, что брюнет застывает в недоумении.       Хотя со стороны Эдгара это было скорее не недоумение, а ступор от осознания того, что он должен сейчас объясниться, и от этого не увильнуть. — А. Это. Я ошибся, — кажется, что руки сейчас настолько лишние, что хочется засунуть их поглубже в карманы, но он лишь прячет их за спину, одной ладонью сжимая запястье другой.       «Что за бред я несу?!» — Ошиб…? — В смысле не ошибся, а не хотел! — резко перебивает, к лицу приливает кровь, а Эдгар надеется, что это не слишком заметно. — Это тупая ситуация. Я не должен был. Извините. Ещё раз. — По-моему, в последнее время ты слишком часто извиняешься передо мной, — выдыхает мужчина, качая головой. — Потому что в это самое «последнее время» я делаю какую-то фигню. А ещё потому что я вам обязан. Потому что вы много делаете для меня. Потому что никто так ко мне не относится… — голос Эдгара постепенно стихает, пока не становится еле различим. Он упирается взглядом куда-то себе под ноги, чувствует как от волнения становятся влажными ладони, а во рту наоборот так сухо, что даже язык приклеивается к нёбу, отказываясь хоть как-то двигаться. — Эдгар… — мужчина поднимается и обходит стол, чтобы не отгораживаться от него этим предметом мебели. Теперь он находит в нем лишь точку опоры, занимая позу, в которой обычно ведёт лекции. — Я не отношусь к тебе как-то по-особенному, — говорит так убедительно, что становится даже обидно. Но ведь это не так?.. Эдгар хочется верить, что это лишь ложь, попытка убедить его или кого-то ещё… — Я понимаю, что у тебя был… трудный период. Ты искал поддержки в близких людях, но таковой не нашлось, и ты обратился за ней к первому подходящему человеку. Но на самом деле я не подходящий человек, далеко не подходящий. Это скорее… что-то вроде «в нужное время в нужном месте», — мужчина вздергивает уголки губ в легкой усмешке, однако глаза сохраняют в себе всю серьезность, выдавая его с головой. — Я не силен в этом, однако сделал, что смог, чтобы ты не чувствовал себя раздавленным тяжёлыми событиями, — Байрон говорил четко, как всегда, словно не вел сейчас диалог один на один, а пытался отстоять свою точку зрения перед аудиторией. Эдгар и правда был благодарным слушателем, впитывал каждое слово и, затаив дыхание, ждал развязки. А она ведь явно будет неприятной — такие предисловия ничем хорошим не заканчиваются.       У Эдгара огромное пустое помещение за спиной, а перед ним стоит единственный человек, который держит его прикованным к месту одним своим голосом. Парень перемещает взгляд выше, скользит им по брюкам, по пуговицам рубашки, до ворота, останавливаясь на открытой шее, отрешённо наблюдает за движениями мышц. — Я понял, что ты слишком привязался, когда увидел тебя в тот вечер на лавочке во дворе моего дома, — наверное, нужно быть благодарным, что тот молчит про невинный поцелуй в щеку, хотя наверняка подразумевает и его тоже. — А затем те сообщения посреди ночи, — он прерывается и какое-то время молчит, подбирая слова. — Такое не пишут преподавателям. Мы свернули куда-то не туда, не думаешь? — парень не думает. Он цепляется за слово «мы». Правда ли «мы» могут существовать? Могут заменить «я» и «он»? Эдгар чувствует необходимость встретиться с чужими глазами, прочитать эмоции, потерять в них это собственное «я». Он поднимает голову и тут же сталкивается с невозможной зеленью. Профессор смотрит прямо на него, наверное, он вообще все это время пытался поймать его взгляд, но парень, как напуганный зверёк, избегал его, «прячась по углам».       Мужчина говорит тихо и размеренно, но этими самыми словами будто подписывает студенту смертный приговор: — Эдгар, не нужно привязываться ко мне, — «Поздно. Слишком поздно». Брюнет на это лишь изгибает брови, беспомощно улыбаясь. — Я не твой друг, не твой отец, не… — Я не воспринимаю вас как отца, — собственный голос, внезапно прорезавшийся откуда-то, звучит словно чужой — неожиданно спокойно. Он даже не отводит взгляда, когда это говорит.       Байрон поджимает губы, слегка опускает брови, а после, будто расслабленно, выдыхает, цепляя на лицо фальшивую улыбку. — Что ж, я рад это слышать. Тогда…       Эдгар не знает, что сейчас контролирует его мысли и слова, но он вновь перебивает профессора: — Я не воспринимаю вас как отца. Я воспринимаю вас как мужчину, — произнесено настолько четко, что списать на «послышалось» или «показалось» не удастся. Байрон замирает, недоверчиво и с опаской смотрит парню в глаза, набирает воздух в лёгкие, но, задержав его, выдыхает обратно.       Эдгар не контролирует свое тело, вообще будто не ощущает его, оно само делает несколько шагов вперёд, останавливается рядом с мужчиной, цепляясь рукой за стол, до побеления костяшек и красных полос на внутренней части ладони от острого края мебели. Внимательно наблюдает, ждет чего-то, но понятия не имеет чего. Подмечает каждую мелочь: как тот кидает взгляд на его кисть, которая находится в опасной близости от его собственной, как сжимает рукой переносицу, скользя затем вниз, чтобы накрыть рот и сдержанно выдохнуть в ладонь. Тот полностью выдает свою нервозность: касается лица и смотрит куда угодно, но не на «собеседника». Остается лишь удивляться, куда теперь подевалась та аура, которая исходила от профессора. Он растерян? Не знает, как будет «правильно» поступить? Ему ведь всегда нужно поступать, как правильно, как до́лжно, а собственные желания отодвинуть на второй план. — Эдгар, это… — Байрон прочищает горло, наконец проскакивает глазами по его лицу, находит собственное отражение в темных зрачках, почти заполняющих радужку. — Невозможно, — наконец выдыхает он. — Я знаю.       Эдгару кажется, что все это просто сон. Это и правда невозможно. Такого не может и не должно быть. Чужой голос дурманит не хуже запаха. Чужие глаза слишком близко, кажется, будто он может чувствовать даже тепло чужого тела с такого расстояния. Но нет, он лишь тонет в поглощающей зелени, теряя ощущение себя, реальности, верха и низа.       Парень наблюдает, как мужчина нервно облизывает губы и цепляется взглядом за его собственные, которые он слегка прикусил, не задумываясь. Эдгар понимает, что сейчас жутко хочет украсть у него поцелуй. Возможно, не серьезный, а такой же мимолетный, как тот в щеку, на лавочке поздним вечером. Украсть и убежать, потому что выдержать дальнейшую реакцию он точно не сможет.       «Нет».       Эдгар отклоняется назад, ему слишком страшно. Сердце обнаруживает свое местоположение в груди отчаянным стуком. Но как только он отдаляется, мужчина едва заметно подаётся вперёд, словно лишь затем, чтобы поймать его дыхание, и тут же отстраняется, как-то растерянно складывая брови. На лице так и написано: «Я не хотел».       Брюнет ошеломленно застывает на месте, сглатывает тягучую слюну. В голове жужжащим роем носятся мысли, перебивая одна другую.       Эдгар только что фактически признался, и это не спишешь на неадекватное состояние или алкоголь. А после он за каким-то чертом сократил дистанцию, вместо того, чтобы сбежать или, наоборот, нормально объясниться… Хотя что еще там можно объяснять?..       Вопросы. Столько вопросов… Как теперь смотреть мужчине в глаза? Как посещать его пары? Что вообще делают после таких ситуаций? Ведут себя как обычно, мямлят оправдания или сразу выходят в окно?       Однако все эти вопросы перекрываются одним и самым важным: Байрон, что… хотел его поцеловать? Это же не может быть случайностью? Ему не показалось? — Вы сейчас… — голос Эдгара тихий, но в этой неловкой тишине звучит совершенно четко. — Нет… — мужчина вскидывает руки, будто приготовившись защищаться, плавно опускает ладони вниз в успокаивающем жесте. — Нет. Я… не собирался. Не хотел ничего такого. — Мне показалось… — Нет, — профессор резким движением прижимает пальцы к переносице, болезненно морщится и склоняет голову. — Мистер Фрай, то, что сейчас произошло и ваше признание… Я даже слов не могу найти… — Но вы сами… — «склонились ко мне» крутится на языке, но это, наверное, будет последнее, что он скажет в этой аудитории. — Я «что»? Что вы пытаетесь вменить мне в вину? — от защиты тот неожиданно переходит к нападению, сужает глаза, впиваясь ими в лицо брюнета. — Не знаю, что у вас в голове, но такие шутки с обыгрыванием чувств и прочим переходят все границы.       «Шутки? Он думает, что я шучу? Что просто издеваюсь над ним? Чёрт… Он же не серьезно?» — Я не шутил! — лицо горит от смущения, прибавляя к этому жгучую обиду. — Вы правда мне… — Не смей, — ледяной голос, словно бетонная стена, припечатывает Эдгара к полу, а слова так и остаются не произнесенными. Байрон прикрывает глаза, делает вдох, собираясь с мыслями, все ещё держится на достаточном расстоянии, а когда его взгляд вновь фокусируется на брюнете, голос звучит спокойно и безэмоционально, как заученный текст, повторять который неприятно, но нужно, — Мистер Фрай, вы — студент, а я — преподаватель. Не усложняйте.       Хочется горько смеяться, вцепившись в собственные волосы или кусать губы от обиды и стыда.       Слишком поздно говорить ему эти слова. Так поздно, что путь назад просто сгнил от времени, и старыми досками провалился во тьму. За спиной ничего, есть только дорога вперёд. А ему не дают ступить и шага, подталкивая оступиться и упасть в поглощающую пустоту. Будет ли эгоистично вцепиться руками в ворот чужой рубашки, чтобы найти точку опоры, чтобы не потерять равновесие… чтобы упасть не одному?       Парень понимает, что профессор говорит это не со злостью, не стараясь обидеть, хотя и выходит наоборот. Говорит, потому что так надо, потому что это нормальная реакция, потому что на что, черт возьми, Эдгар вообще надеялся, когда признавался в своей неправильной заинтересованности в профессоре?.. Явно не на то, что тот едва не поцелует его. Господи, он так цепляется за этот момент, что, кажется, в своем сознании тот приобрел уже сотню новых деталей, которые коверкают картину, вновь отдавая все на волю фантазии. Эдгар уже не уверен в том, что видел и было ли это в реальности.       Однако то, как резко Байрон реагирует на все его слова, обрывает фразы и выглядит жутко нервозным выдает, что тот куда более неравнодушен к ситуации, чем хотел бы показать. Рассматривает ее не с позиции преподавателя, а принимая ближе к сердцу, как и должен человек, наверное… Он ведь давно перестал скрывать эту свою сторону, сколько бы ни говорил про это свое мнимое обезличивание и то, что чьи бы то ни было проблемы, чувства, эмоции его не касаются.       Мужчина ведь с первого взгляда (да и с нескольких последующих) такой пугающе холодный, отталкивающий и закрытый. Но парень смог увидеть его и с другой стороны: он может быть переживающим, может быть заботливым и домашним, иногда мягким и таким теплым в объятиях, может приютить котенка по просьбе своего студента, а потом и вовсе возиться с тем, как с ребенком… А сейчас он просто не уверен, он просто боится услышать то, о чем, наверное, уже догадывался. А может, он боится, потому что не знает, что делать дальше с этой информацией, что от него ждут. Эдгар и сам не знает, чего ждёт от него. Наверное, он просто устал от того, что чувства его тяготили, искали выход, возможность облегчить груз на душе, прожигали себе путь наружу. Он просто перестал их контролировать. Всего на одно мгновенье. Как это обычно и бывает…       Слова «Не смей», которыми Байрон заткнул его признание, шипящим шепотом заползают в сердце. Говорить что-то еще после этого страшно, и кажется, что просто сбежать является оптимальным вариантом. Но как потом вообще появляться на парах? — Извините, подобное больше не повторится. Это все было большой ошибкой, и я не хотел. Не знаю, что на меня нашло, — это просто фразы, просто без эмоций и без осознания смысла, просто складываются в предложения сами по себе. С каждым произнесенным словом, Эдгар чувствует, как загоняет себя в клетку. Эдакое помещение без окон, где удобно биться о стены и кричать, пока из горла вместо звуков не будет издаваться хрип. Отражение этой самой тюрьмы можно буквально увидеть в тускнеющих глазах парня. Он замучает себя мыслью, что все испортил. На это у него будет достаточно времени. — Я пойду, — ноги словно деревянные, а взгляд замылен и ничего не видит перед собой, но он идёт, вроде бы идёт. И он не заплачет, нет, это было бы совсем жалко. Выглядеть ещё более омерзительно в глазах мужчины совсем не хотелось. Хотя-бы уйти с достоинством он должен суметь.       Чувствовать запах его одеколона, когда проходишь рядом, ужасно больно сейчас. Возможно, он никогда больше не удостоится этой возможности. — Эдгар, — парню кажется, что он бредит, и собственный мозг играет с ним, вновь выдавая желаемое за действительное. Разве может сейчас профессор к нему обращаться? Определенно нет. Аккуратное покашливание и ещё один оклик ни коим образом не исправляют ситуацию — Эдгар смотрит в никуда и бредёт к выходу на автомате, всё, чем он сейчас занят — это старательное контролирование эмоций. — Эдгар, — в этот раз его останавливает чужая рука, которая цепляется за запястье, вынуждая выйти из транса.       Брюнет оборачивается, замедленно моргает, уставившись на длинные пальцы, унизанные кольцами, обхватившие его руку. Кольца красивые, металл холодно отблескивает, приковывая внимание. На одном из украшений какой-то орнамент. Парень вздрагивает, когда к нему внезапно возвращается способность мыслить. Он осознает, что его держит за руку Байрон. Его окликнул Байрон. Брюнет почти затравленно поднимает взгляд, брови складываются в испуганное выражение.       Что теперь он хочет ему сказать? Чтобы Эдгар к нему больше даже не приближался? Чтобы не вздумал показываться на глаза? Подтвердит догадку о том, что парню показалось, когда тот подался вперед?       Однако Байрон сейчас выглядит… как-то иначе. От злости не осталось и следа, как и от маски безразличного спокойствия, но морщинка между бровей не исчезла — тот все ещё напряжен, а во взгляде застыло какое-то непонятное выражение. Он будто… Сожалеет? Возможно, хочет сказать что-то? Или даже… просит о чем-то?       Эдгару кажется, что в данный момент очки служат дополнительным барьером, помогают сокрыть то, что отражается в глазах. В этих чертовых зеленых до одури глазах… Парень в жизни таких ни у кого не видел. Хочется не отрываясь разглядывать их, находить всё новые оттенки, запомнить каждый узор на радужке, узнать наконец, что же кроется в самой их глубине. Эдгару хочется снять очки, чтобы препятствий между их взглядами не осталось, чтобы убрать его защиту, обнажить натуру, сделать того беззащитным… чтобы они были на равных.       Брюнет сглатывает. Это просто глупые мысли. Руку все ещё не отпускают. — Эдгар, мы можем списать это на ошибку? — голос не уверенный как обычно, а наоборот торопливый и почти сбивается на последних словах. — Ошибку?       Что именно здесь является ошибкой? Это полу-признание? Те ответные действия и слова? Или все его чувства просто глупая ошибка? А может парень сам ошибка, как и вся его жизнь? — Я… Я слишком резко отреагировал. Ты ни в чем не виноват. У тебя итак был нелегкий период, а данная… ситуация… Просто не вписывается. Никуда не вписывается. Я не хотел обидеть, не хотел, чтобы ты как-то иначе воспринял мои слова, в тот момент я просто… — «Испугался» — понимает парень, — не ожидал таких действий, — он наконец отпускает руку парня, поправляя пуговки на своей рубашке. — Я догадываюсь, что ты будешь держать всё в себе, возможно, не захочешь больше посещать мои пары, и это будет в твоем праве. Но обдумай всё и реши, как будет правильнее поступить. Я все же… хотел бы видеть тебя на своих занятиях. Учебы не должны касаться такие моменты, верно? Наверное, это были просто накопившиеся эмоции? Ты привязался из-за всех тех тяжелых событий, да?       «Да кого ты вообще убеждаешь? Себя?» — Да… наверное, — брюнет грустно улыбается. Взгляд следует за руками мужчины. Как же дергано тот цепляется за пуговки, так и норовя ненароком оторвать одну. Он смотрит выше, в чужие глаза. Уже не страшно, самое страшное уже случилось. Ему просто интересно, он просто хочет знать, что тот чувствует.       «Растерян? Боишься, что не можешь держать всё под контролем?»       Парень едва заметно склоняет голову, пытаясь заглянуть в знакомую зелень. Снова та непонятная эмоция. Эдгару кажется, что тот напоминает потерянного на улице котенка. Да, глупо сравнивать вот этого человека с чем-то подобным, но образ в голове почему-то складывается именно такой. Все эти зажатые движения, некая стеснительность и нерешительность, этот взгляд… Все то, что совершенно не свойственно Байрону. Это сбивает с толку. Тот будто… боится? Нуждается в чем-то? Этого не может быть. Брюнет хмурится, ставя под сомнение собственную способность мыслить.       «Может, он просто переживал за меня? А может, сожалеет о сказанном им ранее? Сказал ли он это, потому что так было надо или потому что он и правда хотел?», — Эдгар едва сдерживает себя от того, чтобы затрясти головой, выбрасывая мысли, кажущиеся такими бредовыми.       Байрон всегда был непоколебимым, всегда закрытым и ужасно уверенным в себе. Не может быть, чтобы этот человек хоть в чем-нибудь нуждался, в чем-нибудь сомневался… чего-нибудь боялся.       Кто-нибудь вообще видел такую его сторону? Искал ли он в ком-нибудь поддержку?       Мужчина ведь как-то сумел проявить внимание и даже заботу, когда парень был подавлен новостью о смерти матери. Тогда Эдгар и правда уткнулся ему в объятия, как в единственно возможное спасение. Он нуждался в том, чтобы кто-нибудь успокоил его, чтобы груз на душе стал чуточку легче. Может ли он сделать тоже самое для него?.. Или это только усугубит ситуацию?       Эдгар хочет показать, что не злится, что собственные слова были ошибкой, что он не ждет от него какого-то ответа, что совсем-совсем не расстроен. Ложь. Но если это вернет всё к тому, как было, убедит, что никакой ответственности за их отношения парень на него не взваливал, то он готов солгать.       Байрон хмурится каким-то своим мыслям, старается не встречаться глазами и уже собирается отступить обратно к столу, закончив разговор. Однако парень наконец решается, широко ступает вперёд. Тот даже не успевает что-либо сказать, лишь делает пару шагов назад, пытаясь избежать столкновения, но его уже ловят чужие руки, заставляя беспомощно замереть.       Эдгар скользит руками за его спину, аккуратно располагает ладони где-то на лопатках, прижимается ближе. Ему бы хотелось, чтобы это было не так. Ему бы хотелось просто молча уткнуться Байрону в грудь и ни о чем не заботиться, чтобы его самого обхватили чужие руки, закрывая от мира, но парень понимает, что этого не будет, что это он решил, что объятия помогут, что он сейчас, скорее всего, делает еще одну ошибку.       Байрон такой же теплый, каким парень его и запомнил в прошлый раз. Он все также не решается пошевелиться и не касается его в ответ. Он все также приятно пахнет, а Эдгару снова кажется, что он чувствует лёгкий запах сигарет. Наверное, вредная привычка стала слишком прочно ассоциироваться у него с этим человеком. Привычка, которой всегда мало, которая ужасно губительна, та, что уничтожает изнутри и та, к которой привязываешься, а она в ответ проникает под кожу, прирастает к тебе, так, что оторвать можно только через боль, но все же та привычка, что привносит хоть какую-то радость в жизнь, дает глоток чистого воздуха, пищу для размышлений… до дрожи пальцев и пустоты в голове. Это скорее зависимость, но «зависимость» звучит, как что-то плохое, проще называть это просто привычкой. Его чертовой привычкой.       Эдгар прижимается щекой к чужому плечу. В этот раз прятать лицо нет нужды, и он может рассматривать белоснежный воротник рубашки, каждую пуговку на ней, потому что двинуться, чтобы посмотреть на что-то ещё, у него не хватит смелости. Хотя сейчас из них двоих парень более смелый, наверное, он мог бы даже что-то сказать… Однако его опережают: — Эдгар… — одна ладонь ложится на его спину, а в макушку тепло выдыхают. — Не нужно. Ты же должен понимать…       И Эдгар все понимает. Конечно он понимает. Понимал с самого начала, что это обречённые чувства, что нужно было растоптать их в самом зародыше, чтобы не дать им колючей лозой опутать сердце. Теперь там одни раны, маленькие кровоточащие раны, из которых вытекают последние капли жизни. Даже если закрыть их ещё несколькими пачками сигарет, останутся некрасивые шрамы.       Руки сжимают ткань рубашки, дрожь в пальцах становится все более заметной. Он бы хотел цепляться в эту рубашку при других обстоятельствах, а не так, загибаясь от душевной боли.       Чужая рука соскальзывает с его спины, забирая с собой остатки тепла. Секунда нерешительности, а потом она вдруг возвращается, широко обхватывая за плечи, почти судорожно прижимая к себе, ближе, ещё немного. А вот теперь становится по-настоящему больно, кажется, шипы сильнее воткнулись в сердце и теперь уже прочно там засели.       Что же они делают?..       Эдгар старался, очень старался держаться. Он не хотел показывать слезы, нет, просто зрение стало каким-то размытым… это, наверное, от волнения. Все ведь порядке, на его лице улыбка. Она почти не грустная. Нет, совсем нет. Она не должна быть такой. Она просто горькая и чуточку соленая.       С губ, тихим шелестом слетает одна фраза, и Эдгар знает, что мужчина ее услышит: — Не волнуйтесь, я всё понимаю.