Полыхающий закат

321 г. от З. Э.

— Каждый раз! Каждый, Пекло, раз я надеюсь, что у вас проснётся совесть, что вы прекратите эти выходки или хотя бы возьмёте за них ответственность, но ваша наглость не знает границ! С какой стати вы решили, что я стану покрывать ваши безумства и защищать перед родителями? — Ты ведь тоже был молод… — рискнул заговорить Эллард, и Алин зажмурился, предвкушая вспышку дядиного гнева. Оказался прав. — Да, мальчик, я тоже был молод, — рявкнул Эртур, ударив по столу. — Но я тратил каждый день на то, чтобы стать достойным имени Меча Зари и заставить семью гордиться мной! Вы же, сукины дети, пользуетесь вседозволенностью и безграничной любовью матери, не думаете о последствиях, и понятия не имеете, что такое ответственность! С какой стати мне покрывать очередную вашу попойку? Напомнить, чем закончились предыдущие? Может, ты забыл, как вы сожгли мясную лавку? Как Алин сломал руку — спасибо, что не шею! — свалившись по-пьяне с лошади? Или, может, то, как малыш Ланнистер провёл целые сутки в темном погребе, потому что вы забыли его? Честно говоря, Алин действительно ничего из этого не помнил. Кроме руки, пожалуй. Он промучился с ней целых полгода, но на погоду она ныла до сих пор… И все же шестнадцатые именины они с братом отметили славно! Чего только стоила та красавица, которую они делили целую ночь. А если бы мама не заявилась по утру в бордель, Коннингтонам и вовсе не пришлось в спешке ретироваться в Красный Замок! Рука была бы цела… — Это больше не повторится, — твёрдо произнёс Эллард с легким кивком. Алин был благодарен, что брат решился встретить гнев Эртура вместе с ним. Дейси скучающе подпирала дверной косяк, Санда с Бейлой притаились в тени в самом дальнем углу дядиных покоев, малыш Джон заталкивал в себя уже четвёртое яблоко, старательно разыгрывая непоколебимое спокойствие, Деймона же защищал не столько статус, сколько родство с принцессой Элией. — Не повторится, потому что я больше не стану покрывать вас! — отрезал Эртур. — Предпочту лечь сегодня спать, не думая о том, что Бейла купается голышом в заливе, а один из вас, придурков, на спор украл козу из соседней деревни! Это мое последнее слово. Алин тяжко вздохнул, понурившись. На что они вообще надеялись, обращаясь за помощью к дяде? Он и в прошлый-то раз прикрыл их с неохотой, заклиная не творить бесчинств… Но Эллард спутал Санду с незнакомой придворной дамой, а потом им пришлось зашивать его распоротое предплечье. Теперь брат клялся, что больше никогда не посмеет заигрывать с рыжими. Алин вздохнул с облегчением. — У меня есть условие, — раздалось из тени. Они дружно вздрогнули, безошибочно определив, кому принадлежал обманчиво мягкий голос. Матушка. Эллард застыл, выплюнув тихое ругательство. Дейси же выругалась грязнее и громче. Не сдержался и Алин, увидев, кто выглядывает из-за ее юбки… — Маленький предатель, — прошипел он. Эртур опустил глаза в пол и крепче стиснул в кулачках шёлк маминого платья. Щеки краснели от стыда, а глаза от слез. Извечная обида из-за того, что его считали слишком юным для честных разговоров и долгих посиделок, стала чудовищно велика с тех пор, как они стали сбегать из Красного Замка в городские трактиры, бордели, а порой и в Королевский Лес. Братишка чувствовал себя покинутым, забытым, брошенным. — Можете идти на все четыре стороны, если возьмёте с собой Эртура, — сказала мама, погладив младшего сына по светлой макушке. Тот смутился лишь больше. — Как ты это себе представляешь? — закатил глаза Эллард. — Я позволяю тебе очень и очень много, малыш, — ответила она, и, Боги, лучше бы мама кричала, злилась, обругивала их последними словами. Что угодно, только не это разочарование в ее голосе. — Можешь порочить благородных девушек, ввязываться в драки с принцами и мешать имя твоего отца с грязью. Можешь завтра свергнуть правящую династию, и я поддержу тебя! Но Эртур — ваш брат, и вы не можете спихнуть его на нянек только потому, что с ним нельзя выпить. Алин не понимал, каково ему — оставаться в постели, когда другие идут развлекаться, бесконечно умолять, чтобы тебе позволили просто посидеть рядом и понаблюдать за чужим весельем, быть «чистой, невинной душой», оберегаемой от всех прелестных опасностей этого мира. Не ходи, потерпи, не расстраивайся, — вот и все, что маленький брат слышал день за днём. Они звали его малышом Эртуром, чтобы не путать с дядей, а он жмурился, не позволяя предательским слезам скатиться по щекам. Сам Алин всегда был старшим братом, оберегающим прежде тихого Элларда не столько от опасностей, сколько от скуки. Что и говорить о Дейси, не уступающей их матери в одержимости заботой о младших. Но Санда — дело совершенно иное. Прелестная добродушная девочка со светлыми мечтами и верой в лучшее. Однажды была. Пока не выяснилось, что их забота о ней не вечна и не безгранична, пока она не обожглась о суровую действительность и не упрятала наивные надежды в глубины сердца. С тех пор она стала им равной: разочарованной, разбитой, тоскующей по беззаботному прошлому. Но Санда прекрасно помнила, какого это — наблюдать издалека. И все же в одном мама была не права: они отстранялись от Эртура не потому, что с ним нельзя выпить или сходить в бордель, а потому, что каждая их беседа полна тоски и сожаления об упущенных возможностях и несбыточных мечтах: Дейси оплакивала потерянное девичество, Эллард страдал от безответной любви, Санда обругивала ветреных мужчин. Даже у Алина была своя трагедия… — Я просто не хочу лишний раз его расстраивать, — робко подала голос Санда. — Пожалуйста, мам… Целую ночь выслушивать наш пьяный лепет о том, как несправедлива жизнь, — это последнее, что ему нужно. — Последнее, что ему нужно, — это думать, что от него отказалась родная семья, — возразил ей Алин, сам того не заметив. У каждого из них был кто-то, кому они могли безоговорочно доверять: у Дейси отец, у Санды обе бабушки, у Элларда Эртур, а у самого Алина мама, но никто из старших не был им ближе друг друга. Что бы ни происходило, они знали, что всегда могут положиться на семью. Но не малыш Эртур. Пекло, ему ведь уже семь. Алин в его возрасте пересёк Вестерос на драконе, получил арбалетный болт в ногу и присутствовал при разрушении Хайгардена! Эртур же играл на маленькой арфе, сочинял стихи и изредка показывал их одной лишь Джослин — ещё одному покинутому ребёнку. — Он слишком мал! — продолжал настаивать Эллард. — Ты тоже однажды был мал, мой друг, — словно укутанная в бархат сталь, прозвучал голос кронпринца, не кузена Деймона. Мягкий и все же не терпящий возражений. — Однако же я с тобой возился: читал тебе, играл с тобой, успокаивал, когда тебе снились кошмары. Я был рядом, когда ты в этом нуждался, и всегда буду. Все, чего я прошу взамен, — это оказать ту же услугу нашему брату. Лицо брата превратилось в каменную маску. В разномастных глазах не осталось ни раздражения от просьбы матери, ни сожаления от отказа Эртура. Лишь обида затаилась среди их холода, скрылась подо льдом. Обида, которую могли заметить разве что мама и Алин, выучившие повадки Элларда наизусть, но и сам Деймон, тоскливо понуривший голову, стоило услышать в ответ холодное: — Конечно, Ваше Высочество. Как пожелаете. Любая ругань была лучше молчания, что неизменно повисало в воздухе после каждой перепалки Элларда и Деймона за последний год. Тот «розыгрыш» с поцелуем многое изменил в их отношениях, и прежней легкости в них не осталось. Остальные встревожено переглянулись. — Ладно, — протянула Дейси, наполняя и без того напряженную тишину новой неловкостью. — Мы возьмём Эртура с собой при условии, малыш, что ты не станешь пить, когда мы отвернемся, и ляжешь спать вместе со всеми на земле, а не будешь проситься в мягкую постель! Брат просиял, наконец подняв голову и расплывшись в улыбке. Но радость его длилась не долго. — На земле?! — рявкнула мама. — Позвольте узнать, молодые люди, куда это вы собрались? — На ночевку в Королевский лес, — услужливо подсказал ей дядя, не скрывая злорадства. — С бочонком тирошийского бренди и двумя бурдюками той северной дряни. Мама поджала губы, едва сдерживая гнев. Рука, что не поглаживала младшего сына по плечу, сжалась в кулак. И Алин едва не подскочил на месте от радости, зная наверняка, что означает ее беспомощная ярость. Она сказала, что отпустит их куда угодно, если возьмут Эртура с собой, — они согласились. Теперь им открыта дорога хоть в Асшай, хоть в самое Пекло. — Приятно провести время, мои дорогие, — пробормотала мама сквозь зубы. Надеясь выдавить нежную улыбку, она оскалилась. Алин лишь невинно моргнул, поднимаясь со стула, и, приблизившись к матери, оставил поцелуй на щеке. Она смягчилась. — Если что-то учудите, я отказываюсь брать за это ответственность, — добавила мама. — Получите от отца по полной. Дейси вздрогнула. Однажды за ссору с принцессой Рейной ее на целую недели определили ей во фрейлины, обязав потакать каждому желанию. Самого Алина за игры с едой на завтраке уложили спать на псарне, среди равных по разуму. Малыша Джона заставили переписать толстенный гроссбух за нежелание обучаться финансам. Досталось даже Санде: за попытку проверить один из новых паралитических ядов на Элларде она целый месяц провела в Росби в качестве чашницы тети Алинны. Отец был терпелив. Но нарушать границы этого терпения было опасно. — Конечно, тётушка, — со всей серьезностью кивнул ей Деймон. — Мы не подведём вашего доверия.

***

В ушах звенел визг Эртура, мигом метнувшегося с пустым бурдюком к берегу залива, но куда громче вопил Эллард, стаскивая воспламенившийся дублет. Страх за собственную жизнь оказался в его пьяном сознании гораздо крепче страха за благополучие кронпринца, воткнувшегося носом прямо в горящие поленья. Не больше четверти часа назад Деймон отошёл вглубь леса, чтобы отлить, однако по возвращении, не успев добраться до упавшего дерева, что он занимал уже полночи, вдруг качнулся и повалился в костёр. Происходящее было столь безумным, что казалось игрой разбушевавшейся фантазии: мало того, что будущий король грозил обзавестись ожогом на все лицо, при условии, конечно, что выживет, так и тушить его по ошибке стали крепкой северной настойкой, взметнувшей пламя до небес. Тогда-то сунувшийся за ним в огонь Эллард и опалил руки. Широко распахнутыми глазами Алин наблюдал, как по его вине на их уютной полянке разверзлось настоящее Пекло. Малыш Джон бросился за Дейси и Бейлой, что уже больше часа купались в заливе по совету доброго дяди Эртура, Санда же рвала нижние сорочки сестры и кузины на лоскуты, готовясь перевязывать ими ожоги Деймона, который почему-то молчал… — Где его носит? — отчаянно выл Эллард, не зная, как вытащить принца из пламени, уже охватившего его волосы, ворот рубахи и рукава. — Пекло, Эртур! Но девочки подоспели раньше. Укутанные лишь в плащи на голое тело, они дрожали под пронзительными порывами ветра. Не от страха. Ни Дейси, ни Бейла в отличие от прочих не поддавались панике. Не раздумывая ни секунды, принцесса сунула руки в огонь и схватила брата за ворот. Алин бросился за ней, но… не успел. Буквально два шага, единственное мгновение, и Деймон, мертвецки пьяный, но без единой раны, преспокойно похрапывает на влажной траве. Пусть без волос и без бровей. — Пустоголовый балбес! — прорычала Дейси опрокинув на принца и его все ещё тлеющую рубаху полный бурдюк воды. Судорожно втянув воздух, тот подскочил на месте, и сестра, чтобы закрепить эффект, влепила звонкую пощечину. Деймон мигом протрезвел. — Слабо сказано, — плюнула ему под ноги Бейла, придирчиво оглядывая безупречно мягкие белоснежные ладони. И снова никаких ожогов. — В следующий раз, когда так налакаешься, будь добр забиться в угол и не подвергать опасности продолжение трехсотлетней династии, Ваше Высочество! Алин переглянулся с Сандой, столь бледной, что ее кожа казалась сотканной из инея. Сестра крепко сжала его дрожащую руку, пока Бейла и Дейси как ни в чем не бывало натягивали тёплые шерстяные платья. — Как? — шокировано выдохнул вдруг протрезвевший Джон. Впрочем, после такого потрясения оставаться пьяным было тяжело. Для них всех. — Огонь не может убить дракона, — глухо пробормотали Таргариены в один голос. Санда забористо выругалась, удивления не сдержал и Алин, но Дейси… — Так ты знала! — выдохнул он. — Как давно?! — Мы с Деймоном были неразлучны, когда ты ещё пешком под стол ходил, а Санды не было и в помине, — пожала сестра плечами. — Пару раз он схватился за каминную решетку, ещё пару раз опрокинул свечу на одежду, но когда он начал перебирать раскалённые угли в руках, считать это обычным везением стало невозможно. Лет в пять мы попробовали так же проверить Бейлу. И никому не сказали. Алин помрачнел, стиснув зубы. Разумеется, они не обязаны были делиться друг с другом абсолютно всем. Но делились. Каждой глупостью, вроде безумного сна о восстании деревянных ложек против серебряных вилок, и болью — от безответной любви до разочарования в самом себе. Коннингтон не пожелал взглянуть в полные раскаяния глаза своей принцессы. — Алин, — дрожащим голосом позвал его Эртур. Он обернулся. Отчего-то ему казалось, что брат, испугавшись, спрятался в лесу или притаился на берегу залива, ожидая, когда утихнут страдальческие крики и ругань, но вот он здесь, возле Элларда, что влажными от слез глазами уставился на свои обожженные руки: багровую кожу, выступившую сукровицу, белёсые волдыри на ладонях. Близнец дрожал то ли от боли, то ли от ужаса… то ли от обиды, что его жертва оказалась напрасной. А ведь все могло быть иначе, не посчитай сестра и кузены, что их неопалимость не стоит внимания. — Ты сделал это ради меня? — вдруг ослабевшим голосом робко спросил Деймон. Как ни странно, именно он оказался возле брата первым и, бережно взяв его за запястья, трепетно огладил здоровую кожу большими пальцами. Санда, что уже бросилась обрабатывать раны Элларда, вдруг замерла, наверняка разделяя мысли самого Алина: будь близнец не так пьян и ошеломлён, уже визжал бы от радости, словно девица, нареченная Королевой Любви и Красоты. — Я бы умер за тебя, — мрачно пробормотал он. — Что мне пара ожогов? — Я бы предпочёл, чтобы ты для меня жил, — улыбнулся Деймон, наконец встречаясь с разномастными глазами Элларда. Тот залился румянцем, и боль его, кажется отступила. Они дружно переглянулись, гадая, не было ли это зрелище общим помешательством. Дейси непонимающе нахмурилась, Бейла поджала губы, любопытно склонив голову набок, но едва они раскрыли рот, собираясь выдать пару ядовитых комментариев, Санда смерила их строгим взглядом. — Принцу нужна новая одежда, Дейс, — холодно бросила она. — Возьми Джона и Эртура и постарайтесь найти что-то в ближайшей деревне, не привлекая внимания. Я пока займусь ранами Элларда, а вы, Ваше Высочество… Сестра замялась, раздумывая, куда спровадить острую на язык принцессу. То ли просто не хотела, чтобы Бейла болтала ей под руку, то от надеялась, что в уединённой обстановке Деймон с Эллардом зайдут чуть дальше тоскливых взглядов. — Я, кажется, забыла серьги на берегу! — поразительно быстро нашлась с ответом кузина и многозначительно пихнула Алина в бок. Он застыл, как застыли в замешательстве и сестры. Санда предостерегающе качнула головой, призывая не поддаваться уговором принцессы, но не зря отец говорил, что Алин слаб характером… — Я помогу, — натянуто улыбнулся он, взяв Бейлу под локоть. — Вместе управимся быстрее. Какой бы катастрофой это ни обернулось.

***

— Вы избегаете меня, милорд? — томно прошептала Бейла, прижав его к дереву, едва они отдалились достаточно, чтобы пламя костра затерялось во тьме, а голоса среди шелеста листьев на ветру. Алин сглотнул, медля с ответом, и жадные глаза принцессы проследили за тем, как дернулся его кадык… По растянувшимся в хищной ухмылке губам пробежался юркий язычок. Следом он коснулся его горла. — Как смею, моя принцесса, — простонал Коннингтон, оглядываясь. Однако никто не спешил ему на помощь. Стоило внять предостережениям Санды и помочь ей с ранами Элларда, но он так боялся огорчить своим отказом Бейлу… Она ведь была его кузиной, его другом! В том, что Алин остыл к ней за два года разлуки, не было ничьей вины. Но разве не был он сам виноват, что за целый год не нашёл в себе сил, чтобы признаться ей в этом? Слабак… Коннингтон гулял с Бейлой по саду и собирал для неё розы, столь же белые и прекрасные, как ее волосы, бесстыдно похищал у учителей и септ, чтобы вместе насладиться свежей клубникой, приносил книги в ее покои и порой до самого утра они зачитывались романтическими балладами. Он украл ее первый поцелуй, да и целая сотня последующих принадлежала ему. Алин любил ее так нежно и чисто, как любят только в первый раз, пока не понял, что не любил никогда… Однако Бейла была им просто одержима. Целый год Коннингтон пытался наладить с ней тёплые родственные отношения, обрести ту же связь, что и с Дейси, Сандой, Джослин. И целый год принцесса обращала его старания в пепел: она флиртовала, соблазняла, томила, поджидала в темных закутках Красного Замка, чтобы поцеловать так, как не должна целовать сестра, и коснуться там, где сестра не должна… И Алин не смел отказать ей, опасаясь потерять. — Мы уже не так малы и невинны, моя принцесса. Не думаю, что мне хватило бы поцелуев, — вздохнул он, взяв ее за руку. Кажется, безопасный ответ. Не совсем приличный, однако убедительный для разгоряченной алкоголем принцессы. Пусть думает, что все ещё живет в его сердце, а холодность Алина обуславливается лишь заботой о ее чести. Пусть посмеётся, подразнит парой смелых прикосновений, но внемлет его словам, вспомнит, что она дочь Короля и уже через пару лет должна выйти за знатного лорда, отдать ему девичество и нарожать множество детей, таких же прекрасных, как сама Бейла… Но она прижалась лишь крепче. — Мы уже не дети, милорд, — горячо прошептала принцесса, потянувшись к шнуровке платья. Пара ловких движений, и оно опустилось на холодный песок серой лужицей. Там его взгляд и застыл, не поднимаясь выше коленей. — Нам не обязательно останавливаться на поцелуях… И все же она красива. Великолепна, как ясный небосвод над их головами. Глаза ее, голубовато-серые, точно чистейший лёд, а волосы, безупречно белые, как свежий снег, густой волной спадают до самой поясницы, и кожа у неё такая же: бледная и тонкая, словно бы прозрачная, с причудливым узором бирюзовых вен. Разглядывать ее было сущим удовольствием, но не как объект вожделения, а скорее… произведения искусства. Даже острые ключицы и налитую грудь с нежно-розовыми навершиями, выступающие рёбра и впалый животик, белоснежную поросль волос в самом низу и чуть угловатые бёдра — не целовать, не трогать, не осквернять. Лишь любоваться. Но Бейле было достаточно задержавшегося на ее теле взгляда и вполне естественной реакции тела самого Алина. Их губы встретились, и Коннингтон понадеялся, что мнимое удовольствие в его стоне возобладало над досадой. Так и было, судя по бесконечно счастливому смеху принцессы. А поцелуй ее оказался горьким и, несмотря на грушевую сладость выпитого бренди, отдавал пеплом разрушенных чаяний и надежд. Алин поддался ей, как поддавался в детских играх, чтобы не расстраивать свою принцессу поражением, как поддавался весь прошедший год, не отказывая в поцелуях, как поддался четверть часа назад, согласившись сбежать от сестёр и братьев и кузенов. Одна рука зарылась в безупречный шёлк ее волос, другая притянула за талию. Бейла коротко всхлипнула, когда кожи коснулись железные заклепки дорожного дублета и бляшка ремня. Она отстранилась, смерив его поистине царственным взглядом. — Ваша принцесса готова отдаться вам сию же секунду, милорд, а вы все ещё не потеряли от радости штаны? — невинно хлопая ресницами, поинтересовалась она. Смешливая, как всегда, забавная и так не кстати желающая его… Он стянул и дублет, и рубаху, и сапоги, помедлив, даже брюки. Теперь залюбовалась Бейла. На испещрённую множеством веснушек бронзовую кожу, поразительно смуглую по сравнению с ее собственной, на крепкое и по-мальчишески гибкое тело, увитое мышцами, на дюжину шрамов, расчертивших грудь, живот и руки. Принцесса коснулась одного, самого старого, уродливого и, как ей наверняка казалось, наиболее опасного. — Откуда этот? — спросила она, пройдясь по контуру влажным языком и опалив плечо горячим шепотом. Алин проказливо рассмеялся. — Лет пять назад мы поссорились с Эллардом, и он швырнул мне в лоб тарелку! Голова-то дубовая — ей ничего не будет, а тарелка разлетелась, и один из осколков застрял в плече… Брат испугался, что отец накажет его, и зашил мне рану сам. Погано, как видишь. Но никто кроме нас с ним о том случае не знает. — А теперь и я, — очаровательно улыбнулась Бейла, хлопая пушистыми ресницами. Пекло, флиртует! А ведь Коннингтон не оставлял надежд, что она увлечётся рассказом и они смогут увести беседу в более мирное русло. Несмотря на то, что оба были обнажены. — Однажды ты женишься на мне, — мечтательно пробормотала принцесса. Ее руки скользнули вверх по его груди, шее и замерли на щеках. Против воли Алин прильнул к ласковым ладоням, стараясь не вникать в ужасающую суть ее слов. — И у нас будет целая жизнь, чтобы ты рассказал мне обо всех своих шрамах и… страхах, и желаниях, и мечтах. Обо всем, что ты любишь или ненавидишь. Мы так давно об этом мечтали! Ты помнишь, Алин? Как ты назовёшь меня своей женой, а я тебя мужем. Как много у нас будет детей. Как крепко мы будем любить друг друга… — Я всегда тебя любил, — вздохнул он, вытирая слёзы, блеснувшие в уголках ее прекрасных глаз. Алин любил Бейлу, как сестру, подругу, соратницу, готов был разделить ее чаяния и страхи, да хоть целую жизнь! Плевать, что он никогда не желал ее, как она его. Коннингтон хотел сделать ее счастливой… и мог. Нужно всего лишь прикрыть глаза и коснуться пухлых, чуть сухих от ветра губ поцелуем и сжать свою принцессу в объятьях, пока промозглый холод побережья не перестанет быть страшен обнаженным телам. Бейла поднялась на носочки, желая повиснуть у него на шее, но Алин подхватил ее под бёдра, натренированные и крепкие от верховой езды. Она скрестила ноги за его спиной, отсекая пути к отступлению. Впрочем, они давно перешли черту, и дороги назад уже не было… Коннингтон скосил взгляд на землю, разыскивая в ворохе их одежды свой плащ. Откинул ногой бриджи, рубаху — всё тщетно. А был ли он на нем вообще? А на Бейле? — В Пекло! — прорычала она, прихватив зубами его нижнюю губу почти до боли. Неугомонные жадные руки легко царапнули по плечам и груди. Их не разделяла ни одежда, ни даже воздух — так близки, что почти едины, но принцессе даже этого было мало. Алину, честно говоря, тоже. — Хоть на гальке, хоть на песке! Пожалуйста… И все же он отошёл от берега на добрый десяток футов и остановился, лишь когда трава стала щекотать ступни. Опасно. Если до них доносились обрывки разговора Санды и Элларда, то и они наверняка могли их услышать. — Не шуми, — коротко шепнул Алин, прихватив губами мочку маленького ушка принцессы. Жалобно всхлипнув, она кивнула, и он опустил ее спиной на холодную, чуть влажную землю. Бейла вздрогнула и покрылась мириадой очаровательных мурашек… Расплывшись в нежной улыбке, Коннингтон поцеловал ее дрожащий животик, прямо над пупком, а потом всё выше и выше, пока не добрался до заострившихся наверший ее аристократично маленьких грудей. Принцесса тихо засмеялась, и Алин поднял голову. — Ты колючий, — шутливо пожаловалась она, погладив его по заросшим щетиной щекам, и притянула для поцелуя, долгого и медленного, словно ему наконец удалось удовлетворить ее первый голод, успокоить, изнежить. Алин ответил, вторя ленивым движениям ее языка, целовал и целовал, пока голова не начала кружиться то ли от недостатка воздуха, то ли от пьянящей сладости его принцессы: ее губ, ее шеи, плечей и ключиц, груди, пока его не свели с ума совсем тихие рваные вздохи и полустоны, что издавала Бейла, стоило ему обвести языком ее ушко или ямочку под горлом, спуститься вниз и зарыться носом в нежнейший белый пушок на лобке. Он и сам едва не выл, однако торопиться не смел. Знал, что не имеет права, даже если член напрягся почти до нестерпимой боли и собственная рука несёт лишь новые страдания, а не желанное облегчение. — Ты будешь первым, — вздохнула Бейла, преодолев стремительно нарастающее возбуждение. — Я знаю, принцесса, — кивнул Алин, бережно поглаживая внутреннюю сторону ее бедра и тщетно сражаясь с желанием его укусить… Она взвизгнула. — А я? Я буду твоей первой? Определенно нет. В первом десятке? Тоже. Но возможно войдёт в первую сотню. Пекло, Коннингтон был за Стеной! «Поцелованным огнем» там приходится бороться за свою невинность! Но против двоих копьеносиц шансов у него было ничтожно мало. — Первой любовью, — попытался извернуться Алин и, едва Бейла распахнула губы для возмущения, коснулся нежнейших лепестков ее лона. Влажных, будто юные грёзы. Ее протяжный стон разнесся далеко над лесом. Хмурый Алин опустил большой палец на чувствительное навершие ее промежности и несколько раз обвёл по кругу, качая головой, каждый раз, когда принцесса была слишком громкой. — Непослушная девчонка, — пробормотал он, заткнув ей рот поцелуем, но Бейла продолжала хныкать ему в губы. Нет, не умоляя, а требуя большего. — Избалованная принцесса! Но отказать ей было выше его сил. Алин приподнял ее бедра и медленно вошёл, не отрывая взгляда от ее прекрасного лица. То перекосилось от боли, когда последней преграды между ними не стало, и Бейла вздрогнула, инстинктивно пытаясь отстраниться. До безумия тугая, как любая девственница, узкая и мокрая — самое жестокое испытание его терпения и выдержки за целую жизнь! И все же Коннингтон нашёл в себе силы замереть. — Прости меня, — прошептал он, осыпая ее лицо поцелуями. — Прости. — Все нормально, — через силу выдавила покрасневшая Бейла. — Я знала, что будет больно, но это… приятная боль. Продолжай. Твердость в ее взгляде не оставляла места сомнениям. Алин качнул бёдрами. Медленно. Толкнулся ещё и ещё, прихватив губами тонкую жилку на ее шее и опустив ладонь на грудь. Принцесса шумно втянула воздух сквозь зубы. Она шипела, морщилась и вздрагивала при каждом движении и всё же губам Коннингтона поддавалась охотно, как и дарила собственные поцелуи, тягучие и сладкие, точно мёд. Этой ночью ей не получить удовольствия, но Алин к своему был близок. — Смотри на меня, — шепнула Бейла, коснувшись его щеки, и он повиновался — взглянул. Взглянул в серые глаза, будто озёра лунного света, на высокие скулы, тронутые легким румянцем смущения, очаровательный носик, осыпанный едва заметными веснушками, и прекрасные-прекрасные губы, сочного вишневого цвета, пухлые и манящие. — Я люблю тебя, — с чистым сердцем признался ей Алин, прежде чем достигнуть пика и излиться в самую замечательную девушку во всем свете. Его принцессу. Его и только его.

***

Он затянул шнуровку ее платья и обвил обеими руками талию Бейлы, прижимая, как можно ближе, касаясь ее лба собственным. — Тебе хоть понравилось? — с пунцовыми щеками спросила она. Алин лишь рассмеялся в ответ. — Шутишь? — уточнил он, обласкивая ее губы нежными поцелуями. — Ты была великолепна, моя принцесса. Я не стану жалеть о том, что между нами было, даже если по возвращении в Красный Замок твой отец потребует мою голову! Бейла улыбнулась, спрятав нос на его плече, и Коннингтон был готов поклясться, что почувствовал там влагу, как если бы она плакала… Спросить он не успел: из кустов, омытых золотым сиянием восходящего солнца, неловко вывалился Эллард. В объятьях своей принцессы Алин и не заметил, как настало утро. — Эллард Коннингтон! — язвительно процедила она. — Как всегда в самый подходящий момент. — Бейла Таргариен, — в тон ей уколол брат. — Как всегда мила и любезна. Если вы наконец закончили лобызаться, я бы хотел посплетничать с братишкой. Принцесса с достоинством взмахнула волосами и удалилась в том направлении, откуда появился брат. Вместо ожидаемого раздражения Алин напрягся. Мороз, пробежавшийся вдоль позвоночника, поднял волосы на затылке дыбом, да и дружеское похлопывание по плечу возымело отнюдь не успокаивающей эффект. Дело было во взгляде Элларда — никогда в нем не было столько искреннего волнения. — Не тошнит? — уточнил близнец. — Голова не кружится? — Что происходит? — опешил Алин, вдруг осознав, что брат подталкивал его к стреноженным неподалёку лошадям. Он остановился, потребовав тверже: — Что, во имя нашей матери, с тобой творится?! Пока меня не было, ты следом за Деймоном окунулся в костёр? Я хотел его проведать… Почему мы вообще уходим?! Эллард встряхнул его за плечи, чуть поморщившись от прикосновения. Несмотря на то, что Санда крепко перебинтовала его руки, они, очевидно, продолжали доставлять дискомфорт. — Нам с тобой надо домой, братец, — побеседовать с дражайшим отцом и дядей Эртуром. Безотлагательно, — поразительно терпеливо пояснил он. — А теперь ответь. Тошнит? Голова кружится? Из торопливой и сбивчивой речи Элларда Алин понимал немного и с каждым его словом лишь меньше, однако лошади были споро осёдланы, и через пару мгновений они мчали через лес верхом… почему-то на одной лошади. Алин обнимал близнеца со спины и лица его видеть не мог, но чуял нутром, что тот бледен от волнения, а разномастные глаза беспокойно косятся по сторонам, пытаясь хоть краем выцепить старшего брата и убедиться, что тот не свалился на обочину пару поворотов назад. — Кружится, — кивнул Алин, с интересом наблюдая, как мир вокруг движется против его воли. — Но я не спал всю ночь! И выхлебали мы предостаточно. Готов спорить, ты и сам не отличаешь лево от права. Эллард промолчал, лишь пришпорил лошадь и, взяв поводья одной рукой, другой сжал запястье Алина, будто опасался, что тот действительно мог упасть… Не зря. Уже через мгновение он провалился в густую темноту забвенья.

***

Пробуждение мягким не было. Алин просто распахнул глаза, чувствуя сильнейший позыв очистить желудок, и согнулся с постели. Удачно, что возле неё оказался ночной горшок… — Тише, котёнок, — проворковала мама, поглаживая его разрывающуюся от боли голову. К этому, помимо тошноты, прибавилась и лихорадка: Коннингтона колотило, будто он снова имел глупость окунуться за Стеной в Молочную. — Скоро это пройдёт. Осталось потерпеть совсем немного. Долгий раздражённый вздох, последовавший за ее нежными словами, мог принадлежать только отцу. Нутро сжалось от обиды… И Алина снова вырвало. — Что со мной? — едва смог пробормотать он голосом слабым и полным жалкого отчаяния. Лба коснулась прохладная ладонь, заставившая помешательство временно отступить. Наконец Коннингтон разглядел, что находится не в своих и даже не в родительских покоях, а в кабинете отца, что свернулся он не на постели, а на крошечном диванчике, и под головой вместо подушки мамины колени. — Тебя опоили, малыш, — сочувственно пробормотал дядя Эртур. Всего их в солярии было шестеро: помимо родителей, дяди и самого Алина лишь Эллард, самый бледный и взволнованный, и бабушка Ирма, что занималась его ожогами. — Возитесь с мальчишкой, будто не он этой ночью обесчестил принцессу крови! — прорычал отец, глядя исподлобья. Хотел бы Алин назвать его тенью, трусливо притаившейся от солнечного света за спинкой массивного кресла, но Джон Коннингтон походил скорее на зверя, наблюдающего за своей добычей. — И мы все понимаем, что сделал это не по своей воле! — ощерилась на него мать. Ещё один зверь. — Я не понимаю, — рискнул вклиниться в их перепалку Алин. На мгновение ему показалось, что не отравление и даже не похмелье стало причиной лихорадки, а мороз в льдисто-голубых глазах отца. — Заметил что-нибудь странное ночью? Пили-то мы все одно и то же, и все с горла, но может что-то не так было с Бейлой? Ее поведением или, может… вкусом. Бейла плакала, и поцелуи ее отдавали горечью, словно пепла в рот насыпали. Она краснела и отводила взгляд, но это можно было легко списать на смущение, а прочее на хмельной морок и разгулявшуюся от отчаяния душу поэта, но… — На вкус, как пепел, — признался Алин тихо. — И она много говорила… — Чтобы дать яду подействовать, — отрешенно покачав головой, закончил за него Эллард. — Прости, братишка, что не помог сразу, как мы с Сандой поняли, что случилось. Она сказала, на днях у нее похитили одну настойку. Думала, что это я пытаюсь так уговорить очередную фрейлину, а потом… ну, мы услышали вас, и все стало очевидно. — Тебе плохо, парень, — продолжил за него Эртур. — Потому что принцесса переборщила с дозой. С такой хочешь-не хочешь, но ляжешь даже под родного отца. Бейле сейчас наверняка не лучше… — Прошу прощения, что не испытываю к ее страданиям должного сочувствия, — огрызнулся Эллард. — Мне жаль только сестёр и Деймона, которым сейчас приходится с ней возиться! Алин прикрыл глаза, надеясь спрятаться от этой ссоры хотя бы в собственных мыслях. Зря. Голова все ещё нещадно болела и кружилась, вновь и вновь взывая к тошноте. Но даже это было лучше сурового взгляда отца, сочувственного — матери и извиняющегося — брата. Обманула, опоила, использовала. Так просто было объяснить это на словах и так трудно осознать. Бейла, его милая принцесса. Да, дерзкая. Да, острая на язык и непокорная, но, Боги, не насильница же! Эта мысль — такая очевидная! — что она опоила его, услышав отказ, использовала против воли, словно вещь, просто не укладывалась в голове. Насколько же одержима должна быть Бейла, если ей не нужна была взаимность? Только Алин. И удерживать его она готова любыми средствами. Любой ценой… Он вздрогнул, заставив маму заволноваться. — Тише, мой мальчик, — произнесла она, отводя от глаз пряди из растрепавшегося пучка. — Все хорошо… — Не вижу ничего хорошего! — прошипел отец. — Все хорошо! — рявкнула на него мать. — Твой сын жив и здоров. И теперь, какое бы решение он ни принял — жениться на принцессе или обвинить ее в насильном принуждении к этому браку, мы поддержим его! Отец медленно поднялся из-за стола, и отчего-то Алину стало неловко, что он лежит в его присутствии. — Ну уж нет, — отрезал отец. — Я не допущу этого брака. Не для того я пятнадцать лет растил Эйгона и возводил его на трон, чтобы какой-то бесхарактерный мальчишка, будь он хоть трижды моим сыном, снова низверг Таргариенов. — Каким, Седьмое Пекло, образом, Джон? — закатил глаза Эртур. Но мама притихла, избегая взгляда старшего сына, да и бабушка, что во время разговора пылала праведным гневом, пусть и молча, вдруг понурилась. Дяде ответил Эллард: — Пока Деймон не обзаведётся наследником, второй в очереди на Железный Трон стоит Бейла и ее муж в качестве консорта. — А значит любая пьяная ссора двух мальчишек может привести к тому, что Делателем Королей меня станут звать по другой причине, — грубо фыркнул отец. — Я люблю Деймона. Я растил его с самого детства, как родного сына, но будем честны, если дойдёт до драки или, упасите Боги, до нового восстания, против Алина у него нет шансов. Хотел бы он возразить, сказать, что никогда не пойдет против Деймона, которого всю жизнь звал братом, но… почему-то не стал. Почему-то ему вдруг показалось честным то, что он может отнять у Таргариенов нечто так же легко, как Бейла отняла у него право выбора.