Полыхающий закат

322 г. от З. Э.

Его разбудил пронзительный надрывный плач. Аша обливалась слезами, всхлипывала и пыталась разбудить Джона, выкрикивая его имя и толкая в плечо… За последние месяцы это стало столь обыденно, что он лишь тяжко вздохнул и, не открывая глаз, прижал ее к себе. А после, как бы жестоко и бесчувственно это ни было, позволял себе подремать, пока Аша не выплачется. — Что на этот раз? — зевнул Коннингтон через полчаса. Однако вместо ответа его жена снова всхлипнула и прижалась к губам в настойчивом и поразительно требовательном поцелуе. Джон не возражал, но насторожился. — Я думала, ты умер, — сдавленно пискнула она, наконец отстранившись. Сердце кольнуло при виде ее опухших, заплаканных глаз. Полные губы все ещё подрагивали, а щёки покраснели от слез. Одну из них, что застыла на пушистых ресницах, словно осколок хрусталя, Джон собрал губами. — Это просто сон, мое счастье, — прошептал он, пока ее ласковые, пусть и шершавые от мозолей, ладони гладили его по лицу и плечами, стискивали руку, обвивали шею, будто Аша не верила глазам, будто желала убедиться, что ее муж жив, здоров и целую ночь грел ее в своих объятьях. Коннингтон оставил на лбу жены поцелуй и уложил ее буйную голову на плечо. — Я с тобой… — Не сон, — всхлипнула она, уткнувшись носом ему в шею. — Мне показалось, что ты не дышал! Я думала… думала, что ты уже не проснёшься. Джон тихо усмехнулся ей в макушку и накрыл опухший живот ладонью. Почувствовав отца, ребёнок начал пинаться, развеивая тоску матери. Однако, пусть губы Аши и дрогнули в подобии улыбки, по щекам продолжали катиться слёзы. Она накрыла его руку своей. — С чего бы? — рассмеялся Коннингтон. — Ты ведь уже немолод, — надломленно пробормотала его жена. — Старики, вроде тебя, часто уходят во сне… Ему послышалось. Наверняка, Пекло, послышалось, потому что Аша бы не посмела произнести это вслух! Старики? Вроде него?! Губы дернулись, словно в оскале, а брови сошлись у переносицы. Может ему уже не сорок, как при их первой встрече! Может морщины избороздили лоб, уголки глаз и губ! Может ему уже не хватает выносливости, чтобы драть ее ночи напролёт, но Аша всегда выдыхается первой, и ни дня не проходит, чтобы Джон не довёл ее до изнеможения, не заставил скулить от удовольствия в постели, в ванне, на столе или просто пригвоздив к стене, едва за спиной закрывались двери покоев. Коннингтон даже поседел ещё не полностью, и пламя все ещё полыхало в бороде и на макушке, уступив пеплу лишь виски и затылок! Его не мучали ни суставы, ни желудок, не терзало старческое слабоумие или проблемы с памятью. Джон оставался здоров, силён и крепок, не уступая в энергичности молодым сыновьям! Он наивно полагал, что Аша гордится таким мужем. Но вот она плачется в плечо, боясь, что Коннингтон покинет ее во сне, не поцеловав ее покрепче напоследок и не сказав, как сильно любил до последнего вздоха… Потому что он не собирается помирать, дерите Семеро Ашу и ее беременную глупость! — Так значит я стар? — печально спросил Джон, щедро расточая иронию. Он осторожно переложил голову жены с плеча на подушку, выпутал пальцы из ее цепкой хватки и навис сверху. Не совсем удобно, с ее огромным животом и всего одной рукой, но за последние десять лет Коннингтон нашёл время приловчиться. Опираясь на локоть, он задумчиво накручивал на палец темный локон, а Аша тихо смеялась, опаляя губы горячим дыханием… — Ты ужасно стар! — выдохнула она, разводя ноги шире. Льняная сорочка бесстыдно задралась, обнажая покатые бёдра и темную поросль волос внизу живота. Не стоит Джону так жадно на неё глазеть, не стоит желать. И уж точно не стоит пристраиваться между прекрасных ног жены, дразняще ведя пальцами вверх от колена. Он знает, чем чревата похоть на таких сроках. Два недоразумения с его лицом и именем не дают забыть. — Нам не стоит, — благоразумно напоминает он, но Аша уже вскинула бедра, а он для удобства подложил под них подушку. Но рука уже огладила плавные изгибы столь вожделенного, несмотря на беременность, тела и задрала сорочку до самой шеи. Но Джон уже смял ее губы в грубом и требовательном поцелуе, словно наказывая за нанесённое оскорбление, уже обласкал языком шею и плечи возлюбленной жены, совсем легко задел чувствительную грудь и плавно толкнулся во влажное лоно. В Пекло приличия и здравый смысл! Коннингтон изголодался по своей женщине, и раз уж она хотела его ничуть не меньше… Что ж, кто он такой, чтобы вставать между леди и ее желаниями?

***

Он больше ничему не удивлялся. Джон был уже двадцать лет женат на Аше, вырастил малыша Эртура и ещё четырёх безумных детей, делил постель с двумя лютоволками, нагло привыкшими к мягкой перине, а порой был вынужден сражаться с ними за еду. Но открыв дверь в покои старшей дочери, Коннингтон никак не ожидал увидеть за одним столом беременную дочь и троих сыновей с кружками горячего чая и целым блюдом лимонных пирожных, медовых коврижек и яблочных пирогов. Картина столь умиротворенная и невинная, что невольно… настораживала. — Папочка, — смахивая сахарную пудру с носа, рассмеялась его Ромашка. — Ты присоединишься к нам? Такая красивая, несмотря на набранный за время беременности вес: здоровая, улыбчивая, румяная, энергичная, пусть и неповоротливая, веселая и счастливая, как никогда на его памяти. Носить дитя под сердцем, как и матери, ей к лицу. Но в противовес бодрой Дейси по обе стороны от неё сидели, выкатив глаза, близнецы, тихие, бледные и дрожащие от ужаса. Эллард стучал зубами о край маленькой чашки, Алин некрепкой рукой гладил пушистого кота, норовящего дотянуться до его тарелки и слизать с пирожного сливочный крем… — Имей совесть, милая! — возмутился Джон, широкими шагами пересекая покои дочери. — Совсем замучила мальчиков. Парни приободрились. Глаза заблестели давно потухшей надеждой, а с губ сорвался облегчённый вздох, словно их страдания наконец закончились, но… Коннингтон подошёл к Неведомому, замершему мрачной тенью за спиной Дейси, и Призраку сложившему голову на ее коленях. Грозные звери, испещрённые шрамами под густым мехом, с мордами, рассеченными чужими когтями, и изорванными ушами, пережившие едва ли не больше жестоких побоищ, чем сам Джон. Ему было почти больно видеть короткие косички с маленькими бантиками на концах, заплетенные на их загривках и шеях… — Мои бедные мальчики, — пробормотал Коннингтон, поцеловав Неведомого в мокрый нос и потрепав Призрака между ушей. Замечательные звери! Разумные и послушные, в отличие от его детей. А потому он вырвал у Алина из рук пирожное, уже порядком облизанное его котом, и отдал Ашиному волку. Тот довольно облизнулся, и они с Призраком поспешили покинуть комнаты Дейси. — А мы? — осторожно поинтересовался Эллард. Алин за эти слова получил затрещину. — Имейте совесть! — рявкнул Джон. — Вашей сестре одиноко и скучно! Неужели так трудно хоть пару часов потерпеть ее компанию? Быть может, действительно трудно. Алин никак не может простить себя за то, что его не было рядом с Дейси, когда она особенно в нем нуждалась. За то, что он был слишком далеко и ей пришлось обращаться за поддержкой к Деймону. Но особенно за то, что за все эти годы он не сумел вбить в ее голову одну простую мысль — нельзя пытаться удержать чей-то интерес собственным телом. Однако, что бы сын ни думал, вся вина за произошедшее лежит на Джоне — даже не Аше! — потому что именно он, как отец, как мужчина, должен был наставить ее, объяснить, как много у неё достоинств помимо округлых бёдер и пышной груди. Ведь Ромашка умна, отважна и отзывчива, ведь она ездит верхом, ходит под парусом и сражается лучше, чем любой из ее братьев или кузенов. Но единственными, кто мог разглядеть что-то за красивым личиком, к сожалению, были ее братья… Деймон не разглядел, а может намеренно закрыл глаза, чтобы не сожалеть о том, какого друга потерял. Эллард же, как бы ни пытался это скрыть и сколько бы ни искал для сестры оправданий, винил именно ее. За ложь, за тайны, но больше всего за то, что не мог ненавидеть. Он был без памяти влюблен в своего принца, а потому понимал Дейси, понимал, что на ее месте и сам не удержался бы от предательства, и сочувствовал сестре. Злился из-за стольких потерянных в пустую лет, но сожалел, что его счастье она купила ценой собственного. И Эртур. Эртур, что за последние полгода произнёс едва ли пару слов, никогда больше не позволял заплетать свои прекрасные светлые волосы в косы, надеясь, что, падая на лицо, они прикроют чудовищных шрам, уродливую дыру на месте правого глаза. Он спал целыми днями, покидая покои лишь на ночь, зная, что не встретит презрительных взглядов придворных. Он запретил зажигать свечи, чтобы другие не видели его безобразности, и бил зеркала, изрезая руки в кровь, чтобы не смотреть на неё самому. Мучился ли он от чувства вины за своё первое и ужасающе ранее убийство или горевал по любви, которую, по его мнению, никогда не познает с таким изъяном, Джон не знал. Ни он, ни Аша, ни кто-либо из их детей — никто. Вечно замкнутый Эртур после того страшного дня и вовсе закрылся в себе. Вот они — гордые Сыны Грифона и обаятельные Сукины Дети, чьей красоте, влиянию и богатству завидовали поголовно все юноши Семи Королевств, о чьей любви мечтали все юные девушки. Отчаявшиеся, разбитые, сломленные. Раздавленные грузом ответственности и вины, что несли на своих плечах. Слишком молодые, чтобы познать всю горечь жизни… — Зачем ты пришёл, папа? — вырвав его из мрачных мыслей, улыбнулась Ромашка. Джон согнал Алина с места по правую от неё руку, опустился на стул и прижал к губам ладонь дочери. Она насторожилась. — Папа? — У мамы начались схватки, милая, — спокойно произнёс он. — И я очень прошу тебя не покидать до вечера своих комнат, чтобы лишний раз не волноваться. В твоём положении, тем более на таких сроках, это может быть опасно… Дейси лишь кивнула, растянув губы в улыбке, но Эллард расслабляться не спешил, и рука с кружкой замерла в воздухе на полпути ко рту. Алин же встал позади сестры, собираясь опустить ладонь на ее плечо. Не успел. Едва между его пальцами и мягкой тканью ее шерстяного платья остался дюйм, Ромашка подорвалась с места с поразительной для ее положения прытью. Губы задрожали, а дыхание участилось. Она приложила прохладную ладонь ко лбу, силясь унять головокружение, но все тщетно. С каждым мгновением ее все больше охватывала паника. — Значит, мне тоже скоро рожать?! — сбивчиво бормотала Дейси, поглаживая живот. — Уже на днях? Уже на днях… В ее окружении было достаточно матерей, пожалуй, даже с избытком, и каждая на протяжении последних месяцев хоть раз беседовала с девушкой на тему грядущих родов и ухода за новорожденным малышом. Аша, Санса, Элия, Эшара, Лианна, Ирма и даже скромная Королева Бетани! Ни одна женщина в истории Семи Королевств не знала такой поддержки, как Дейси и Бейла. Однако пустых разговоров, как оказалось, было недостаточно, чтобы спокойно встретить новость о том, что ее мать рожает, а значит и срок самой Ромашки близок. — Эллард, — коротко бросил Джон, приобнимая дочь за талию. — Приведи сюда бабушек. Живо! И не вздумай попасться на глаза матери! Его средний сын кивнул, побледнев, и бросился к двери, едва не сбив с ног Эртура, подорвавшегося с места и теперь тревожно глядящего на сестру. Дейси поморщилась, взглянув в ответ… Их мать была здоровой и удивительно плодовитой женщиной. Другие после рождения и одного ребёнка могли слечь в постель на несколько месяцев, а близнецы вовсе оставляли матерей бесплодными и нередко убивали. Аша родила четверых, словно кошка, не испортив ни здоровья, ни фигуры, но Эртур… Эртур родился раньше срока, и выходил, по словам мейстера, вперёд ногами, а не головой. Сноу рожала его чуть ли не целые сутки и потеряла много крови. Даже слишком много. Одним лишь чудом ее удалось спасти от родильной горячки, и, несмотря на заверения Эброза о том, что ее женское здоровье не было подорвано тяжелыми родами, что после нескольких месяцев восстановления Аша сможет подарить ему ещё много крепких сыновей и дочерей, Джон упорно поил ее лунным чаем, не давая своему семени прижиться в ее чреве. У них пятеро детей. Пекло, шестеро, считая дочь Десмеры! И этого достаточно, ведь так высок был риск лишиться его милой Аши. Но она настояла на ещё одном ребёнке. Пожелала родить в последний раз, чтобы не жалеть на склоне лет о возможности, упущенной из-за необоснованных страхов Джона. А он боялся. До дрожи в коленях и тяжести в груди боялся узнать, что Аша переоценила свои силы, что она погибла, подарив ему ребёнка. И Дейси боялась… — Алин, — прокашлявшись, произнёс Коннингтон, стараясь не терять лица. Он должен быть опорой дочери, а не подкреплять ее страхи! — К Бейле. И постарайся не пугать ее, во имя Семерых! Я не готов в один день стать отцом и дважды дедом. Нам и без того хватает хлопот. И сын ушёл, осмелившись напоследок одарить Джона и развернувшийся по его вине хаос дерзким взглядом. Весь в мать, коварную бесстыдницу! Вдруг Дейси вскрикнула, схватившись за живот, и подняла на Коннингтона взгляд, полный отчаянного ужаса. — Ничего страшного, Ромашка, — спокойно улыбнулся он, поцеловав ее в лоб, несмотря на то что и сам едва держался на ногах, сражаясь с испугом. — Все будет хорошо. Она попыталась кивнуть, но тело не слушалось, а взгляд застыл на Эртуре, нервно переминающемся возле стола. — Я не хочу умирать, — едва слышно выдохнула Дейси, и Джон встряхнул ее за плечи, прогоняя дурное наваждение, страхи и любые мысли кроме одной: к следующему утру она станет матерью. Однако пока ей надо постараться. — Не умрешь, — упрямо процедил Коннингтон прямо перед тем, как дверь в покои распахнулась, пропуская Эшару, уже порядком истощенную родами Аши, вечно невозмутимую Ирму, стайку повитух и служанок в компании замкового мейстера, о котором Эйгон попросил Цитадель, узнав, что под крышей Красного Замка оказались сразу три беременных женщины, и Эллард. Эллард со струйкой крови, бегущей из носа, и разбитыми костяшками. — Мне стоит знать? — лишь спросил Джон, передав дочь в заботливые женские руки. — Определенно нет, — криво усмехнулся его сын, поморщившись от боли. — Просто… пересеклись с Деймоном. Коннингтон не сдержал усталого вздоха, медленно прикрыв глаза. Ну конечно… Иные бы побрали кронпринца! То он бесчестит его дочь, то ложится под сына, не волнуясь о том, какой разлад может внести в семью. Как бы не предложил им обоим разделить постель, когда Дейси оправится от родов. Уж ей, влюблённой девчонке, хватит глупости согласиться, да и Эллард не станет долго думать — ляжет и с родной сестрой, лишь бы исполнить желание своего серебряного принца. Но вот он здесь. Отогнал подлого ящера от Ромашки, рискуя лишиться его любви и доверия, и пришел поддержать ее в самый трудный момент. Забыл о собственных желаниях и надеждах, о любви, о которой мечтал, сколько себя помнит, о зависти и ревности. Сестра на поверку оказалась для Элларда важнее всего. — Ты молодец, парень, — шепнул Джон, хлопнув сына по плечу, и одарил его гордой улыбкой, когда тот поднял замутнённый сотнями мыслей взгляд. Коннингтону было плевать, скольких фрейлин Эллард обесчестил, скольких людей пытал или убил, плевать, что он пьёт как не в себя, подворовывает и пытается организовать шпионскую сеть. Главное, что он любил свою семью и был готов ради неё на все. — Я могу остаться с ней? — словно сомневаюсь в разумности этого решения, спросил Эллард то ли у Джона, то то ли у Эшары. Но не им принимать это решение, не повитухам и не мейстеру. Они перевели обеспокоенный взгляд на Дейси, которой помогали избавиться от верхнего платья. Сквозь тонкую сорочку, с заходящим за окном солнцем, очерчивающим силуэт девушки, она казалась особенно маленькой и хрупкой, несмотря на огромный живот и мягкие изгибы располневшего тела, особенно юной и беззащитной в руках пожилых женщин, что не собирались церемониться с очередной роженицей. И эта паника в ее взгляде… Будто она снова была маленькой девочкой, потерявшейся в толпе на пышном пиру, будто снова стояла на пристани, глядя на горизонт, за которым в рабстве прозябала ее мать, будто снова отворила дверь в родительские покои и дрожащим голосом рассказала о том, что к ней пришла первая лунная кровь. В глазах Джона, наверно, Ромашка навсегда останется такой: нежной и наивной, и всегда он будет ее беречь. Она поджала дрожащие губы и шмыгнула носом, зябко обнимая себя за плечи. — Вы… вы оба останьтесь, пожалуйста, — едва не всхлипнула Дейси. Смелая и никогда не унывающая Дейси, что сейчас была лишь одинокой девочкой и нуждалась в паре крепких рук, что помогут ей выстоять. — Бабушка, можно они останутся?! Его жена рожала уже в пятый раз, и ни разу Джону не дозволили присутствовать. То ли Аша боялась предстать перед ним «некрасивой», то ли опасалась, что после такого потрясения Коннингтон не сможет видеть в ней соблазнительную женщину и никогда более не захочет. Глупость, конечно, но глупость, в которую Сноу твёрдо верит, и он устал от попыток ее переубедить. Но Дейси просила Джона остаться. Дрожала от страха, всхлипывала и едва не умоляла ее не бросать. Он не бросил. Коннингтон на пару с сыном водил ее по комнате, помогая справиться со схватками, успокаивал, когда Ромашка впадала в панику и держал за руку. Держал, как бы мучительно ни было наблюдать за ее болью. Держал, как бы отчаянно мейстер ни прогонял их за дверь. Держал до самого конца, пока в руки истощенной: бледной и взмокшей — Дейси не передали новорождённую девочку, его первую внучку — крохотного вопящего младенца с чёрным, как смоль, пушком на голове. К удивлению Джона не Эшара и не Ирма плакали при виде правнучки, не он сам, хоть глаза и были на мокром месте, даже не Дейси, чьё лицо лучилось скорее любовью и благоговением. Это был Эллард. Его сын опустился на колени у постели сестры и дрожащей рукой коснулся одеяльца, в которое была завёрнута его племянница. Он смущенно усмехнулся, встретившись взглядом с Дейси, и поспешил утереть бегущие по щекам слёзы краешком алого рукава. — Она такая хорошенькая, — в своё оправдание заметил он. Прислуга тем временем незаметно покинула покои, и лишь мейстер задержался для дальнейшего осмотра молодой матери. Джон присел у неё в ногах, Ирма поднесла к сухим губам кубок с водой. Эшара же помогла внучке расшнуровать рубашку и стала учить ее прикладывать ребёнка к груди. Дейси осталась крайне недовольна этим процессом. — Для человека без единого зуба, она слишком больно кусается! Маленький волчонок, — возмущалась она, морщась. — Вся в мать, — ласково поддел Джон дочь. — И как же ее зовут? — Тебе не понравится, — несколько неуверенно пробормотала Ромашка и плотно сжала губы, но под испытующим взглядом отца быстро сдалась. — Я хочу назвать ее Рейнирой… Что ж, Дейси была права — ему не нравилось. Не нравилось Таргариенское имя, не нравилось, что старшего, пусть и непризнанного, ребёнка кронпринца будут звать как Королеву, развязавшую междоусобную войну в борьбе за право своего первородства. Ему, как Деснице, виделось слишком много знаков возможного мятежа и восстания. Но, как отец, а теперь и дед, Джон смотрел на маленькую девочку с лиловыми, как у ее бабушки, глазами и знал наверняка, что если она захочет, если он доживет до того момента, он обратит Семь Королевств в пепел по одной ее просьбе, а после водрузит корону на чёрные кудри и наречёт ее своей Королевой. Имя же… понравится Аше. А потому Джон расплылся в счастливой улыбке, смахнув капельки слез, что собрались в уголках глаз, принял милую Рейниру из рук дочери, молясь удержать ее в своей единственной, и произнёс: — Значит, она станет моей Отрадой.

***

Он не смог задержаться в покоях дочери надолго, как бы сильно этого не желал. Потому что буквально через полчаса после того, как разродилась Дейси, проведать сестру и племянницу заглянул бледный, в цвет своим одеждам, Алин. — Поговорим с глазу на глаз? — нервно пробормотал он, кивнув в сторону двери. Джон насторожился, предполагая худшее, и, оставив заботу о дочери Ирме, Эшаре и Элларду, покинул ее покои. — Поздравляю, — тут же озадачил его сын с виноватой улыбкой. — Ты стал дедушкой дважды за час! Мог ли Коннингтон ударить своего сына? Нет. Хотел ли? Определенно, и, пожалуй, имел для этого все основания. Всем, что защищало Алина в данный момент, было чувство безграничной любви к своей семье и радость от рождения внучки. — Что во фразе «не дай Бейле разродиться в один день с твоей сестрой и матерью» было неясно? — едва сдерживая раздражение, прорычал Джон. — Это говорит мне человек, который пришёл оградить свою дочь от волнения и преждевременных родов, а в итоге лил слёзы, держа маленькую внучку?! — накинулся Алин на него в ответ. Справедливо, пожалуй. И Коннингтон унял свой гнев, что черпал силу в неуёмном волнении… За Ашу, за Дейси, за Бейлу, за своего ребёнка и двоих внуков. Слишком много потрясений, слишком много риска для одного дня. А Джон слишком стар, чтобы переносить это спокойно. Он сделал глубокий вдох и притянул закипающего сына в объятья. Тот, ожидая удара, а не ласки, напрягся и застыл в замешательстве, не решаясь ни вздохнуть, ни обнять отца в ответ. Некоторое время они простояли в неловком молчании, пока Алин не решился сцепить руки за его спиной и тихо пробормотать: — У меня тоже девочка. Элейна. У неё серые, как у Бейлы, глаза, но волосы… Боги, они даже не рыжие, а алые, клянусь! Словно листья чардрева. И она такая… Такая славная и очаровательная! Я так ее люблю. Джон добродушно усмехнулся и, отстранившись, чтобы взглянуть в разномастные глаза сына, сжал его плечо. Алин выдавил неуверенную улыбку, боясь, видимо, что отец вновь найдёт к чему придраться, обвинит его в мягкосердечности и слабохарактерности, закатит глаза, как делал каждый божий день, и проклянет судьбу за такого бестолкового сына. Коннингтон знал, что был к нему слишком строг, но просто не мог иначе, не мог подпустить его ближе, не мог опекать, как Дейси и Санду. Ведь он был парнем. Пекло, уже мужчиной с женой и ребенком! Алин должен быть самовлюблён и заносчив, как любой лордёныш, должен кичиться своим богатством и помыкать мелкой знатью, просто потому что мог… Но он был справедлив, и честен, и великодушен, напрочь лишён гордыни и амбиций — истинный сын своей матери! И все ещё, даже после стольких лет разочарований, ждал одобрения от отца: единственного слова или хотя бы взгляда. А Джон отказывал ему в этом, опасаясь… Опасаясь чего? Избаловать его вседозволенностью? Напротив, вырастить сына слабаком? Или, может, он боялся собственной слабости и того, как ее могут использовать враги? Джон отстранялся от Алина, думая, что так сможет его защитить. И теперь жалел об этом как никогда… — Я рад за тебя, — вкрадчиво прошептал он, сжав плечо сына, и вдруг снова притянул его в объятья. — Ты лучший сын, о котором только можно мечтать, и я знаю, что ты станешь таким же прекрасным отцом. Затянувшуюся тишину нарушил всхлип, потом ещё один, и вдруг спина Алина задрожала под его рукой. — Спасибо, пап, — усмехнулся он, стесняясь своей слабости, и Джон обнял его крепче. — Спасибо за все…

***

С поразительной для его возраста прытью Коннингтон преодолевал ступени, взбираясь на последний этаж Башни Десницы, торопясь к своим покоям, к своей жене и уже наверняка родившемуся ребёнку. Мальчик или девочка — неважно! Главное, чтобы он и его мать были здоровы. Единственное, что на самом деле вызывало недюжинный интерес, это вопрос, кто всё-таки был старше — дитя Коннингтона или его внучки. Даже мейстер вряд ли сможет сказать наверняка, но… Тот факт, что Джон обзавёлся ребёнком хоть на четверть часа позже своих старших детей, щедро тешил самолюбие. Однако из-за двери все ещё доносились причитания повитух и надрывные крики уже охрипшей Аши, а не на шутку взволнованный Эртур мерил шагами коридор. — Она ещё не… — Нет, — покачал головой Дейн. — Мучается с тех пор, как ты ушёл, и, по словам Сансы, впереди ещё несколько часов… А где был ты все это время?! В другой раз Коннингтон бы вспылил из-за подобного непочтения, наглости даже столь близкого друга, как Эртур, но сегодняшний день для них всех был непростым. Поэтому он стерпел, сдержал собственное напряжение и, хлопнув Дейна по плечу, попытался успокоить его. — С Дейси. Я теперь дедушка! — улыбнулся он, несмотря на то что сердце рвалось из груди от крика любимой женщины и упрямо стремилось к ней. — Даже дважды, ведь… — Бейла тоже родила, — кивнул Эртур с натянутой улыбкой. Счастью, каким бы чистым и безграничным оно ни было, не место там, где жизнь шла об руку со смертью, и в любой момент Аша могла погибнуть. Почему? Почему так долго?! — Буквально через полчаса после твоего ухода сюда примчался Эйгон, — пояснил Дейн. — Сказал, что у неё начались схватки и потребовал Эброза. Элия ушла вместе с ним. Можно ли было ожидать другого? Бейла, несмотря на то, что по факту являлась леди Коннингтон, оставалась старшей дочерью Короля, а значит забота о ее здоровье стояла для архимейстера выше жены Десницы, но… если Эшара и Ирма пошли к Дейси, а Эброз с Элией отправились к Бейле, кто же остался с Ашей?! — С ней только Санса и пара повитух, — подтвердил самые страшные опасения Джона Эртур, и его сердце вдруг замерло в страхе за ее жизнь. Это, вне всяких сомнений, были тяжёлые роды. Ведь Аша уже не молода, ведь прошлые едва не стоили ей жизни, а эти начались раньше положенного срока, будь проклята ее ненасытность! И почему-то именно в этот раз, самый сложный из всех, ее оставили одну в компании лишь сестры и пары старух, словно Аша была женой мельника, а не Десницы Короля! — Я должен быть с ней, — отрезал Коннингтон, шагнув к двери своих покоев. Раздался новый крик, переходящий в долгое рыдание, полное страданий и отчаяния. Нет, она не может! Не может оставить его и их детей! Пекло, не может умереть! — Ты ничем не сможешь ей помочь, — осадил его Эртур, крепко вцепившись в локоть. — Только добавишь волнений! — Я нужен ей! И окажусь за этой трижды клятой дверью, даже если мне придётся перешагнуть через твой труп! Дейн дернулся, будто от удара, и отступил, распахнув глаза от неожиданности. Ни один из них ни на мгновение не поверил этим словам, но то, что они были произнесены… заставляло всерьёз поволноваться. В первую очередь за состояние Джона. — Вот поэтому никто не хочет пускать тебя к Аше, — прошипел Эртур. — Держи себя в руках, истерик! Он был прав. И Коннингтону не осталось ничего, кроме как опуститься на пол, привалившись к стене, как четыре раза до этого, и, собрав остатки терпения, просто ждать. Эртур присел рядом, глотнув из бурдюка что-то подозрительно напоминающее эль. Он предложил его и Джону, но тот был вынужден отказаться — не хотел испортить первое впечатление при встрече с новорожденным ребенком. — С каких пор ты пристрастился к северному пойлу? — глухо пробормотал Коннингтон, лишь бы отвлечься от переживаний, лишь бы не слышать Ашиной мольбы. — Пока ты делаешь новых детей, я воспитываю тех, что уже есть, — с деланной обидой хмыкнул Эртур. — А это то ещё удовольствие на трезвую голову! Знал бы ты, сколько раз Эллард заваливался в мои покои и выпивал все вино, что мог найти, просто потому, что его мучило похмелье. Пришлось перейти на дрянь, которую даже он терпеть не может! — А Алин? У него, говорят, эль бежит в жилах вместо крови, — улыбнулся Джон, на что Дейн лишь фыркнул, закатив глаза. — Именно поэтому я обещал вспороть ему горло и напоить собственной кровью, если покусится на мои запасы! — Жестоко! — в притворном неодобрении пробормотал Коннингтон. — Действенно, — настоял Эртур и продолжил после короткого молчания. Шепотом, словно боялся спугнуть удачу преждевременной радостью. — Как думаешь, кто это будет? — Честно говоря, — так же тихо ответил ему Джон, привалившись затылком к холодной стене. — Не знаю, что хуже — очередная девчонка, будто мне мало двух внучек, или ещё один парень, который, следуя древнему Старковскому обычаю, влюбится не в того и расколет Семь Королевств… Несмотря на мрачность этих слов, Эртур рассмеялся. — По моему опыту, не волки, а волчицы становятся виновницами восстаний. Лианна, что сбежала с Рейгаром, Санса, что раскрыла планы Неда Старка Серсее, предавшая Эйгона Арья, Аша, что вышла замуж за самого ненавистного в четырёх королевствах лорда, Бейла, склонившая Алина к женитьбе шантажом, Дейси, что легла в постель с принцем, без памяти влюблённым в ее брата… Кажется, ничего не упустил. Мальчишки Старки наоборот стараются следовать чести! — Лишь до тех пор, пока не влюбятся, — заметил Джон. — В таком случае, — вздохнул Эртур, подняв бурдюк в знак тоста. — За то, чтобы родилась девочка, похожая на леди Эшару Ланнистер, самую невинную из Старков. — А чем плоха Санда?! — Если мы говорим о той Санде, которая выращивает на своём балконе волчий аконит и каждый день носит при себе Душитель, вопрос должен отпасть сам собой. Что ж, с этим снова невозможно не согласиться… Но вдруг крики за дверью стихли, и на пугающе долгое мгновение во всей Башне воцарилась тишина, сжавшая сердце словно в тисках. Коннингтон не решался ни вздохнуть, ни шевельнуться, ни взглянуть на Эртура, пока не услышит Ашин голос, крик их новорожденного ребёнка или… хотя бы отчаянный плач Сансы. Хорошо или плохо, Джону лишь важно знать, что все кончено. И когда мгновение спустя густой от напряжения воздух разрезал звонкий, бесконечно счастливый смех его жены, когда ему стал вторить голодный плач новорожденного, Коннингтон наконец сумел вздохнуть спокойно. Эртур поднялся на ноги, подозрительно качнувшись, и подал руку Джону. — Я уже собиралась похвалить тебя за то, что ты наконец повзрослел и не стал устраивать истерик под дверью, — закатила глаза Санса, пригласив их внутрь. — Но час назад ты стал угрожать Эртуру переступить через его труп. Коннингтон лишь закатил глаза на эту «любезность» и, осторожно подвинув женщину с пути, поспешил к жене. Она взмокла от натуги, была бледна и истощена долгими родами, но счастлива. Аша улыбалась и глаза ее светились знакомым озорством. Джон не смог не вернуть ей эту улыбку, опускаясь на колени возле постели, и, сжав маленькую ладонь жены в своей, поспешил приникнуть к губам с нежным поцелуем, полным страха за ее жизнь и благодарности за этот риск ради… А ради кого всё-таки? — Ваша дочь, милорд, — торжественно провозгласила Санса за его спиной и постаралась как можно аккуратнее передать девочку ему. Очередную рыжую и голубоглазую девочку, похожую, однако, не на Коннингтона, а на красавицу-Ашу. И Дейси, соотвественно. Несмотря на то, как сложно было определить в лице младенца черты, которые оно приобретёт лишь с возрастом, Джон знал, что ее губы, как и щеки, впрочем, будут пухлыми, глаза по-северному круглыми, а маленький носик чуть вздернутым. — Мы должны назвать ее Эшарой, — припомнил Джон многочисленные угрозы тещи. Что же она обещала? Вырвать ему яйца или вспороть брюхо? — Обойдётся, — прохрипела Аша, смахнув слезу с его щеки. Коннингтон прильнул к ласковой ладони. — Хватит ей Сансиной Эшары. Если их будет трое, клянусь, я сойду с ума! Но, кажется… я знаю, как ей угодить. Кажется, знал и Джон. — Здравствуй, маленькая Элия, — проворковал он, укачивая ее, и уже повернулся с ухмылкой к Эртуру, как вдруг едва не выронил дочь из рук… Потому что точно такую же «маленькую Элию» держал Дейн. — Поздоровайся и с Барброй, моя любовь.