Полыхающий закат

— Не лезь, Эртур! — рявкнул на него старший брат. — Не до тебя. Впрочем, это и не требовалось — он сам все прекрасно понимал. Потому что двор Красного Замка озарялся ослепительным светом, словно посреди ночи взошло солнце. Потому что языки ненасытного пламени лизали иссиня-чёрные небеса и пачкали ясный простор облаками едкого серого дыма. А в самом сердце этой преисподней оставались его маленькие сёстры: застенчивая Элия и неугомонная Барбра. Рядом с Эртуром, сгибаясь пополам в приступе удушливого кашля, стояла Дейси с плачущей на ее руках Рейнирой, Эллард помогал их сестре держаться на ногах, Алин же укачивал Элейну, безотрывно уставившись на пожарище — почти четверть часа назад туда вошла его жена Бейла, а следом за ней, игнорируя причитания венценосного отца и Королевской Гвардии, сорвался и принц Деймон. Папу, изо всех сил рвущегося к маленьким дочкам, в четыре руки приходилось удерживать Королю и дяде Эртуру. Он, в отличие от юных драконов, неопалимым не был, однако даже для них оставалась опасность обрушения Башни и удушья дымом… И чем дольше принц с принцессой отсутствовали, тем мрачнее становились лица столпившихся вокруг придворных, тем надрывнее звучал плач Королевы, обнимающей Дейнис и… совершенно равнодушную к происходящему Рейну. Эртур крупно вздрогнул. Он виноват в случившемся. Он по глупости выманил матушку из детской, позволив изменникам устроить там пожар! Да ещё и отправил ее, в одном лишь платье с мечом наперевес, сражаться в одиночку против троих до зубов вооруженных мужчин. Почему же не отыскал дядю Эртура, или Алина, или хоть кого-то из Королевской Гвардии?! Сейчас Эллард лишь отмахнулся от него, не став и слушать. И Алин, слишком взволнованный судьбой жены, не внемлет. Не помогут ни отец, ни дядя… — Сир! — пробормотал Эртур, дёрнув Бейлона Сванна за белый плащ. — Сир, пожалуйста. Тот повернулся резко, раздраженно, бросив ругательство себе под нос, и Эртур уже приготовился к отказу. Он ведь Лорд-командующий Королевской Гвардией! Его долг охранять Короля и его наследника, сейчас буквально шагнувшего в огонь. Однако мальчику понадобилось всего два слова: — Моя матушка… Чтобы рыцарь окинул толпу внимательным взглядом и, не заметив среди толпы придворных прекрасного лика Аши Сноу, коротко бросил: — Где? Эртур кивнул в сторону обширного сада, ветвящегося многочисленными дорожками, уходящими во тьму, и в то же мгновение Бейлон умчался на помощь своей леди. Взгляды придворных были прикованы к разверзнувшемуся Пеклу, и ни один даже случайно не поймал вдруг взметнувшийся белый плащ — мальчик поспешил за ним. От усталости, и страха, и шока непослушные ноги заплетались, но словно парили над землей. Быстро и неумолимо несли Эртура к матушке и сестре, эгоистично брошенной на растерзание изменникам. Первым, что они с Бейлоном услышали, были тихие причитания матери. Ни слез, ни криков и проклятий. Только беспрестанное бормотание: — Моя бедная, бедная девочка… Прости меня, моя радость. Прости. Его сердце замерло, пораженное страшной догадкой, и отчаянно отказывалось биться, не уверившись, что его сестра жива! Что она дышит! Что Эртур не убил ее своим трусливым побегом…. Однако Санда не двигалась. Ее платье было безжалостно изорвано, клочки нежно-голубой парчи напитались кровью, бегущей из ран на руках и стекающей по подбородку вперемешку с чём-то до ужаса напоминающим мужское семя. Боги, что же с ней сделали? Отчего-то Эртур ожидал, что мама стиснет свою дочь в крепких объятьях, что станет баюкать ее, прижав к груди, и попытается укрыть от всего мира, от всех напастей, и бед, и страхов. Но матушка не прикасалась к ней и на колени упала в целом шаге от Санды, словно… Словно она и была для дочери главной бедой. — Аша, — осторожно позвал ее Бейлон, сделав робкий шаг, но матушка не отозвалась. Тогда он шагнул смелее и позвал настойчивее: — Аша. Она поникла. Ее имя, этот требовательный тон звякнули, будто цепи, не позволяющие уйти в себя и спрятаться от действительности в фантазиях и светлых воспоминаниях. Они потянули ее назад, и мама снова оказалась в саду, на коленях возле растерзанной дочери. Ее руки, по локоть в крови, дрожали. Однако не от страха или отчаяния. Мать сотрясал гнев. — Ты обещал мне, Бейлон, — просипела она, не отводя взгляда от Санды. Та, кажется, провалилась в спасительное забвение — дайте ей, Боги, сил проснуться. — Пришла пора платить по долгам. Этот замогильный голос заставил гвардейца едва заметно вздрогнуть и побледнеть. В недоумении его брови сошлись у переносицы, а глаза наполнились неприкрытым опасением. Он собирался что-то спросить у матушки, но… Но брезгливым движением она бросила голову к ногам Сванна. Та, прокатившись по пыльной садовой дорожке, замерла. Стеклянные глаза, карие, точь-в-точь как у самого Бейлона, уставились в дымные небеса. Эртуру пришлось отвернуться и прикрыть рот обеими ладонями, чтобы сдержать тошноту. Это же Роберт Сванн, сын и наследник лорда Доннела! А тот второй — вернее, то, что осталось от обглоданного Неведомым трупа, — был Роннелом Пенрозом, молодым лордом Пергаментов, известным своим горячим нравом и… верностью Баратеонам, не забытой даже спустя столько лет после их низвержения. Что ж, они выбрали сторону. Выбрали ударить в спину своему лорду, поднявшему с колен некогда немноголюдное и бедное Королевство, и Королю, достойно наградившему их за преданность. Показную, как оказалось. — Доннел умрет за это предательство, — без колебаний выдохнул Бейлон, расстегнув серебряную фибулу, удерживающую белый плащ на его плечах, чтобы завернуть в него Санду. Матушка, морщась и стискивая зубы, все же не возражала. Тогда Сванн поднял маленькую леди на руки, и ее мать поднялась следом. Вот только куда ее нести? Эртур оглянулся на Башню Десницы, единственный дом, который он знал. Всё-таки Дейси родилась в Винтерфелле и на пару с Алином, что провёл целых два года за Стеной, регулярно навещала столицу Севера и их кузена Бриндена. Эллард любил Штормовой Предел и частенько сбегал туда поохотиться и повидаться со своими любовницами. Эрмесанда же рассказывала, что во всем Вестеросе ей, как и родителям, нет уголка милее, чем Звездопад, в котором она несколько раз гостила с бабушкой, принцессой Элией и дядей Эртуром. А он родился и вырос в этих стенах. И они были всем, что Эртур когда-либо знал. Каждую трещинку и выбоину, ступеньку и окошко, знал, что скрывается за каждой дверью, обычной и потайной, как войти и выйти из покоев незамеченным, знал, где прячут от Элларда вино, а от Дейси сладости. Эртур знал Башню Десницы, как самого себя, а теперь смотрел, как она горит и все, что ему дорого, обращается прахом. — Там сейчас… — рискнул произнести Бейлон, но матушка резко его оборвала. — Мне все равно. Там мои девочки или нет — я не хочу знать! Потому что либо они живы, либо мертвы и мне не изменить этого. Я не стану изводить себя, когда больше всех во мне сейчас нуждается Санда, — она умолкла, устало махнув рукой в сторону Твердыни Мейгора — там они найдут пристанище в покоях дяди или старых комнатах родителей, и какое-то время они впятером с Неведомым, который тащил в зубах мясистую руку Пенроза, шли молча. А потом мама вдруг подняла глаза к небу и слабо прошептала: — Скоро рассветет, и эта ночь наконец закончится. Все закончится. Тогда и будем подсчитывать потери. Ни Эртур, ни Бейлон не нашли, что ей возразить.

***

В конце концов они всё-таки добрались до старых покоев Десницы, и, оставив Санду на постели, сир Бейлон ушёл. Его внимания требовали Король и судьба принца Деймона, теперь либо вернувшегося из огня, либо навсегда там сгинувшего. По велению матушки Эртур сбегал до прачечной за чистым платьем для сестры и заодно прихватил большой кувшин с тёплой водой, чтобы — Боги, как же чудовищно это звучит! — омыть ее тело. Пригодилась бы и целебная мазь, и успокоительные настои, а лучше полноценный уход мейстера за ранами на ладонях Санды, но Великий Мейстер Эброз, разумеется, был занят здоровьем наследника престола и его сестры, да и прочие мейстеры, которых предпочитали держать при себе придворные, обхаживали господ, надышавшихся дымом… Под дверью, охраняя покой матушки и сестры, лежал чёрный, алоглазый Неведомый. Зловещий и свирепый, словно демон из самой глубокой преисподней, с наслаждением хрустящий человеческими косточками. И все же, когда Эртур прошёл мимо него в комнаты, это чудовище склонило голову в молчаливой просьбе почесать его между ушей. — Не стоило позволять ей уснуть, — пробормотала матушка, обращаясь то ли к Эртуру, то ли к самой себе. Он поставил кувшин на маленький столик возле кровати и перекинул платье из изумрудной парчи через спинку кресла, рядом повисла нижняя сорочка. — С такими ранами она может и не проснуться. Эртур мало смыслил во врачевании. Но он рос с Дейси и Алином, а потому неплохо понимал в ранах. — Она потеряла не так уж и много крови, — утешил он матушку, встав подле неё. — Сначала рану закрывал сам нож, а потом ты ее как следует перетянула… А вот сон ей необходим, чтобы немного… отдохнуть. Матушка как-то мрачно и совсем устало усмехнулась. На ее губах — жестокая ухмылка, но глаза лучатся знакомой нежностью. Все лицо ее, словно маска безразличия и непоколебимой уверенности, но под ней отчаяние, боль, агония. Тяжко вздохнув мама отложила мокрую тряпицу, которой стирала кровь с рук Санды, и ласково коснулась щеки сына, провела пальцем по скуле, прямо под пустой глазницей. — Я люблю тебя, Эртур, — сказала она. — Люблю всех твоих братьев и сестёр, но тебя больше всех за эту… чистоту. Как бы мне хотелось, чтобы ты никогда не лишился бесхитростности, малыш. Несмотря ни на что. Чтобы ты не знал, что сны порой так же жестоки, как окружающий нас мир. И все же Эртур прекрасно об этом знал, вероятно, лучше многих. Потому что вот уже целый год, закрывая единственный глаз, он возвращался в тот страшный день, когда их тётка явилась на свадьбу Алина, когда она ранила брата, пыталась навредить матушке и угрожала убийством невинных детей, что три женщины носили под сердцем. Во сне у Эртура было оба глаза, и он мог смотреть в зеркало, не вздрагивая при виде собственного отражения. И взгляд его был широким, но со всех сторон мальчика окружала кровь. Однако сейчас он выдавил улыбку и поцеловал матушку в щеку — на губах осталась соленая влага ее слез. — Все будет хорошо, — сказал Эртур, осторожно вложив в ее руку мягкую тряпицу. — А сейчас… я могу чем-нибудь тебе помочь? Мама нашла силы улыбнуться в ответ, но едва ее пристальный взгляд коснулся Санды, она вновь помрачнела. Дрожащей рукой она задрала юбки дочери до колен и стала утирать с голеней кровь. — Расплети ей волосы, малыш, — коротко бросила матушка. А после не сдержала всхлипа, добравшись до бёдер Эрмесанды, — на них уже начали расцветать синяки.

***

Будто мертвая: кожа бледная, со множеством синяков и следами кровоподтёков, под глазами темные круги, и дыхание ее редкое, прерывистое. За одну ночь — Пекло, всего за пару часов! — Санда похудела почти в два раза, постарела на несколько лет, словно жизнь ушла из неё вместе с пролитой кровью. И все же лицо ее было спокойным и умиротворенным, словно во сне она нашла свою тихую гавань, уголок радости и благодати. Мама переодела Санду в чистую льняную сорочку, Эртур сумел распустить ее причёску и даже расчесать, с каждым движением все больше удивляясь тому, сколько волос оставалось на расческе после пережитого ею ужаса. Теперь она напоминала куклу, красивую, но неживую. — Не отца, не брата, не дядю, даже не Эйгона, который ни за что бы не отказал тебе в помощи, — тихо рассуждала матушка, нахмурившись. Эртур и прежде замечал, как далеко от страданий порой уводили ее мысли. — Но ты привёл Бейлона. Почему? Потому что Бейлон был его другом: он без жалости смотрел в его единственный голубой глаз, не называл Эртура малышом и научил стрелять из лука, как настоящий марочник, быстро и без промаха. Мальчик прикусил губу, задумчиво покачиваясь с пятки на носок, и, избегая матушкиного взгляда наконец произнёс: — Он ведь Королевский Гвардеец! Но и дураку понятно, что по приходе в Башню Десницы Деймон в нем не нуждается… А я нуждаюсь. — Я не совсем тебя понимаю, малыш, — нахмурилась мама. В окне за ее спиной потухло рыжее зарево: пожар утих. — В том и дело, что для него я не малыш! — вспылил Эртур, и сердце отчаянно сжалось от вины за то, что сейчас он лишь добавляет матушке волнений. Однако давно ему пора быть с ней честным. — Он не отмахивается от меня, как Эллард, не жалеет, как вы с отцом и Алином, и не относится, словно к своей кукле, как Дейси и Санда! Я устал чувствовать себя побитой собакой, которой вы время от времени чешете пузо, когда совесть заест. Бейлон хотя бы относится ко мне, как к человеку, и даёт в руки лук вместо треклятой арфы. Потому что мне уже опостылели струны! Он рассказывает мне, как вы веселились, когда были молоды, и… Пекло, он слушает меня! Возможно единственный во всем замке. Вот почему я пошёл к нему, матушка. Потому что только он согласился меня выслушать. В ее глазах слезы, а едва успокоившиеся руки вновь дрожат. И дыхание сбилось, словно она еле сдерживала рвущиеся всхлипы. Боги, как же Эртур мог такого ей наговорить?! Мама обвела его взглядом с ног до головы, а потом посмотрела на разбитую Санду. — Никудышная из меня мать, — прошептала она. — Всего лишь та, которая не может принять, что ее дети уже выросли, — возразил ей Эртур. — Тебе всего восемь! А ей шестнадцать… Вы все ещё дети, и моим долгом было оградить вас от всего этого! Он опустился на краешек кровати рядом с матерью и обнял ее. Она прижала его в ответ. — А ты наша матушка, — пробормотал Эртур, уткнувшись носом в ее плечо. Звук получался глухим, и даже он сам едва мог разобрать слова. — И мой долг, как мужчины, оберегать тебя. Он не мог ожидать от неё смеха, но надеялся хотя бы на печальную улыбку. Однако мама заплакала.

***

Когда она появилась в их жизни, Дейси была уже совсем взрослой, из-за исчезновения матери и долгой обиды на отца ещё и независимой. Алин и Эллард были мальчишками, по пятам следующими за папой, дядей Эртуром, порой и Королем, а потому не обнаружили ничего интересного в грубой старушке. Однако Санде она была близка, а для Эртура и вовсе являлась неотъемлемой частью жизни. Бабушка Ирма, женщина со злыми зелёными глазами и черствым сердцем. Женщина, что родила их отца, помогла матушке выжить на чужом берегу и никогда не отказывала в помощи своим внукам. Эртуру она позволяла скрываться в своих просторных покоях, битком набитых травами и настоями, от пристальных глаз, делилась с ним историями услышанными от людей с разных концов света. Ирма выходила его после потери глаза, но главное — она наставила его в том, как насолить мерзавцу Элларду! И до самого конца, до последнего своего вздоха она защищала маленьких внучек: Элию и Барбру — от предателей. Наверно, в смерти ее лицо наконец обрело безмятежность, разгладилась складка между вечно хмурых, совсем как у отца, бровей, расслабились гневно поджатые губы, а вот морщины, испещрявшие все лицо Эрмесанды Морриген углубились, прибавляя ее почтенному возрасту десяток лет, а то и два. Но эти размышления, бездоказательные и бессмысленные, не имели никакого смысла, потому что всем, что осталось от их бабушки, был обугленный труп на истлевшем ковре. Архимейстер сказал, что, умирая, она почти не мучилась, потому что причиной стал не огонь и не дым, как могло показаться на первый взгляд, а ножевая рана в грудь. Ещё несколько Эброз обнаружил на ее ладонях, плечах и возле горла — она сражалась. Сражалась не для того, чтобы сохранить собственную жизнь, а чтобы отсрочить этот треклятый поджог, чтобы не позволить огню пожрать два крошечных тельца. И стоя на коленях возле обожженного тела с почерневшей кожей, мама плакала, потому что никогда ей не вернуть этот долг, потому что даже поблагодарить ей некого. — Все было бы иначе, если бы ты позвал меня, а не в очередной раз спрятался под мамину юбку, — прошипел Эллард, стоя подле Эртура и наблюдая из темного угла за тем, как матушка бьется в истерике в крепких объятьях отца. Эртур потерял этой ночью бабушку, одна его сестра была жестоко измучена, а другая… Помогите ей, Боги. Но ему не понять и половины той боли, что испытывала матушка, и сердце обливалось кровью от ее пронзительного воя, полного вины и страдания. — Умолкни, — тихо рявкнул на него Алин, стиснув предплечье близнеца. — Окажись в саду ты вместо матушки, и Санда была бы мертва. Да и с тобой обошлись бы не лучше, мечеглотатель. Эллард оскалился, стиснув кулак, и уже собрался кинуться на брата, как за их спинами возникла Дейси и, ухватив обоих близнецов за загривок, выволокла из сгоревшей детской в коридор. Оба Эртура последовали за ними, напоследок окинув матушку взволнованным взглядом. — Не смей винить во всем этом Эртура! — распалялся Алин, наконец отмахнувшись от Дейси. — А ты станешь отрицать, что все это его вина?! — усмехнулся Эллард, разведя руки в стороны. — Баратеон явился сюда, чтобы отомстить за своего братца! Того самого, которого Эртур пристрелил в тронном зале прямо на глазах у Арьи, решив поиграть в героя! — Он же твой брат, — воззвал к его совести дядя Эртур, устав от этих пререканий. — А Санда — сестра! И Элия тоже! Но одной из них придётся жить с тем, что ее девичество забрали силой, пригвоздив к дереву, а другой — с ожогами по всему телу. Впрочем, будет ли она жить вообще? — Ему восемь! — возразила Дейси. Ее лицо исказилось гримасой боли, а руки крупно вздрогнули, стоило Элларду задать последний вопрос. Вопрос, мучавший всех уже который час, пока Великий Мейстер занимался ожогами малышки Элии. Лучшее, на что они могут надеяться, это ее изуродованное на всю жизнь лицо и тело. Самое вероятное — смерть. — Тебе тоже было восемь! Но ты не побоялась всадить топор в голову этой суки Десмеры. И Алину было восемь, когда он пересёк половину Вестероса верхом на гребаном драконе и заслонил матушку от стрелы. Пекло, Санде и вовсе было пять, когда ее похитили сначала Тиреллы, а потом и Арья. Ей было пять, когда она голыми руками ухватилась за лезвие, лишь бы отвести его от горла! Но никто из нас не плакался мамочке о том, как несправедлива жизнь… Дядя ударил его так сильно, что сначала голова Элларда дёрнулась в сторону — так резко, что в пору считать удачей то, что он не свернул шею, — а потом его брат повалился на усыпанный пеплом пол, не найдя достаточной опоры даже в стене. Тогда Эртур опустился на одно колено и, смяв в кулаках алый бархат его дублета возле горла, дернул Элларда вверх. В разномастных глазах ненависть мешалась с удивлением, презрение — с обидой. Эртур никогда не был с ним дружен, это правда. Слишком тихий и податливый, мечтательный и робкий, он находил общий язык с Дейси, Сандой, Алином, даже Джослин, но никогда с Эллардом, надменным, горделивым и высокомерным. Матушка, замечая это, говорила, что ссоры — неотъемлемая часть братских отношений, отец лишь качал головой и просил Элларда смягчиться к младшему брату, да и сам Эртур считал их разногласия чем-то, вроде затянувшейся шутки, глотком свежего воздуха посреди душной скуки. Но теперь, глядя дяде прямо в глаза, его брат выплюнул: — Я сын волка и грифона, а он пернатая крыса. Это недоразумение мне не брат.

***

Ее колотило так, будто Санда решилась выйти на мороз обнаженной, а потом вдруг упала в ледяную реку. Каждое движение — дёрганное, взгляд беспокойно мечется от одного члена семьи к другому, словно она не находит знакомых лиц, а добросовестно перемотанные мейстером руки испуганно прижаты к груди. Эрмесанда, девушка с гордой осанкой, чуть вздернутым носом и идеальными манерами, сейчас походила на оленёнка с переломанными ногами, безжалостно брошенного в клетку к голодным львам. Все они «непринужденно» устроились на мягких диванчиках у очага, в креслах возле книжных шкафов и за небольшим столиком для игры в кости в просторном холе на первом, не пострадавшем от пожара этаже Башни Десницы. Они собирались здесь каждый день… Разве что повод обычно был не столь мрачный. Тревожно переглянувшись с матушкой, с трудом сдерживающей рыдания на коленях у отца, и напоследок покрепче сжав руку дяди Эртура, Элия поднялась с диванчика. Самая низкая и щуплая из них, самая добрая и ласковая. — Дорогая, взгляни на меня, — проворковала она, протянув Санде руку, но та отшатнулась, шумно втянув воздух. Заозиралась. — Все хорошо, милая. Теперь ты в безопасности. Теперь. Слово зазвенело в неловкой тишине залы, словно пощечина, и Эртур поморщился от боли. Что Санде это «теперь», если ей придётся жить с тем, что с ней уже сделали? Безопасность. Не далее, чем утром, она сама обещала эту безопасность маленькой принцессе, сестре и кузине. Происходящее все больше походило на дрянную шутку, вероятно, самую жестокую из всех. — Я хочу побыть одна, — молит она шепотом, вглядываясь в ониксовые глаза принцессы. На матушку, напротив, старается не смотреть, а от каждого мужчины, включая даже Эртура, и вовсе отшатывается. От дяди и братьев, от родного отца — потому что все они отныне для неё угроза. И почему матушка не сжалилась над ней? Почему не позволила спрятаться в уединении покоев, пока Санда не соберёт себя по кусочкам? В конце концов, пламя пожрало лишь детскую близняшек, судя по всему, облитую маслом перед поджогом, и часть просторных покоев родителей, ту, где располагалась смежная дверь. Остальную спасло полное отсутствие ковров и гобеленов в комнате, а также мраморный пол и нарядные кафельные плиточки на стенах. Нижние этажи, занимаемые детьми, а теперь и внуками Десницы, не пострадали вовсе. — Мы ждём вердикта мейстера по поводу Элии, — совсем тихо пробормотал Алин, не сделав к сестре и шага из того угла, где прятался. — Разумеется, ты можешь вернуться к себе. Но мы подумали, что тебе тоже будет интересно… Подло. Как же подло давить на жалость и чувство вины! Как же подло заставлять Санду думать, что она не та, кто достоин волнения всей семьи. Эртур почти ненавидит брата за эти слова, но, кивая в подтверждение, ненавидит себя ещё больше. А Эрмесанда всё-таки сдаётся, тяжело вздыхает и аккуратно присаживается в кресло по соседству с тем, где Дейси, отвернувшись к очагу, пытается покормить Рейниру, и, кажется, беспомощно плачет от того, что потеряла молоко. — Может, стоило бы отдать ее кормилице Элейны? — мягко предлагает Алин, заметив терзания сестры, и едва успевает увернуться от летящего в голову деревянного дракона. С глухим стуком тот падает на пол, и матушка резко вскакивает с колен отца, чтобы образумить дочь, прежде чем она найдёт что потяжелее. — Тебе нельзя волноваться, Ромашка, — шепчет она, коснувшись щеки Дейси. Утирает горькие слезы. — Как и мне, между прочим! Успокойся, милая. Вдохни… И выдохни. Ты нужна своей дочери, помни об этом и не отвлекайся на всяких… дураков! Дейси коротко шмыгнула носом и даже улыбнулась, благодарно кивнув матери. А вот Эртур чувствовал лишь вину за то, что не верил ее методам, потому что Санда подняла яркую игрушку с пола и, маленькими шажками приблизившись к сестре, стала водить ею перед глазами Рейниры, мгновенно завладев вниманием племянницы. — Я так рада, что она не пострадала, — тихо вздохнула Эрмесанда, опустившись на колени подле их сестры. — Ни она, ни Элейна… — С Барброй тоже все хорошо. А над Элией корпят лучшие мейстеры Семи Королевств! — попыталась утешить ее Дейси, аккуратным и трепетным движением погладив Санду по волосам. Та испуганно сжалась, но… лишь на мгновение. А потом подняла на сестру глаза, полные слез. Глаза, в которых мерцали, словно битое зеркало, осколки ее души. — Ты не сломлена! — надрывным шепотом, игнорируя собственные всхлипы, уверяла ее Дейси. — Всего лишь напугана, а это пройдёт. Ты ведь моя сестра, Сан! Ты ведь такая сильная, я же знаю тебя. Только не сдавайся… Не ради меня или матушки, дурака Алина или кого-либо в целом мире. Сделай это ради себя, просто потому что можешь. Удивительно, сколь превосходно у всех в этой комнате получалось изображать глухих и слепых к происходящему. Отец привычно отчитывал Алина, Элия тихо беседовала с дядей, Эллард медленно цедил вино, с непривычно мрачным видом уставившись в окно. А вот Эртур едва сдерживал слезы, слушая разговор сестер, и сам не заметил, как стиснул матушкину руку в поисках поддержки. Вторую опустил на плечо Санды, смяв объемную парчу рукава. И Санда всхлипнула, накрыв его ладонь собственной. — А если не могу? — Мы в тебя верим, — не оборачиваясь, бросил Эллард, и впервые за несколько месяцев, если не лет, Эртур ощутил внезапный прилив благодарности брату. — Ты гораздо храбрее, чем тебе кажется. Едва Эрмесанда распахнула губы, чтобы ответить, ее прервали — распахнулась дверь, и в залу шумно влетел запыхавшийся мальчонка, кажется, помощник мейстера. — Будет жить, — отдышавшись кивнул он с широкой улыбкой, и Эртуру оставалось лишь удивляться быстроте, с которой Алин подскочил к матушке, свалившейся в обморок.

***

— А ты все дуешься! — нарочито равнодушно фыркнул Эллард, беспардонно ворвавшись в его покои. Эртур приложил все усилия к тому, чтобы действительно не «надуться», и все же нижняя губа капризно выкатилась. — Неправда, — лишь подтверждая слова брата, сказал он. Что вообще Эллард здесь забыл? Отец и матушка под пристальным надзором мейстера возятся с близняшками, Алин докучает своей навязчивой опекой Бейле, надышавшейся дыма, Дейси все не отходит от Рейниры, пытаясь накормить дочь, а дядя Эртур… видимо и надоумил Элларда извиниться. Больно нужны ему эти одолжения! — Если ты пришёл извиниться, то не стоит утруждаться! — закатив глаза, бросил Эртур. Серебряные арфа, струны которой он задумчиво перебирал до вторжения брата, умолкла. Не хватало только снова выслушивать, до чего бестолковы его «девчачьи» увлечения. Кто бы говорил! — Тебя наверняка ожидает принц и бочонок вина. Кто ж, если не ты, опустошит второй и заполнит… — Заткнись! — рявкнул Эллард, разом растеряв и терпение, и напускное равнодушие. Эртур едва сдержал торжествующую улыбку: вот с ним, наконец-то искренним и настоящим, он готов говорить. — Ты, кажется, хотел извиниться. — Сразу после того, как извинишься ты! — ярился брат, но… стоило ему моргнуть, как взгляд прояснился, и слишком ясно перед разномастными глазами встало осознание того, с кем и как он говорит. На мгновение Эртуру стало совестно. — Пекло, когда ты таким стал? — Давно, — пожал он плечами, с горечью осознавая, что столь ненавистное в Элларде равнодушие наполнило голос. — Вы можете думать, что я все ещё пытаюсь сочинять песни, что я гуляю по саду, потому что мне нравятся цветы и компания Джос, что я спокойно сплю по ночам и все ещё верю в честь и справедливость… А я буду делать вид, что так и есть, если вам от этого легче. Но раз уж тебе наконец стало интересно, должен признаться, что потеря глаза… меняет взгляд на мир. Эллард, я убил человека! Не по случайности и не от отчаяния — я знал, на что иду, и уже целый год мирюсь с последствиями. — Тебе всего восемь, — прошептал брат, как будто эта цифра должна оградить его от неотвратимой жестокости жизни. — Тебе тоже было восемь. Но ты пересёк Узкое Море, сумел помирить отца и матушку после его предательства и даже пытал невинную женщину, чтобы выяснить местонахождение Десмеры. Никто из нас не был невинным ребёнком. Возможно как раз потому, что проявляя жестокость, чтобы защитить эту чистоту… мы становимся примером. Разве не так? Эллард опустился на краешек постели, на которой Эртур комфортно расположился прямо в обуви, и тяжко вздохнул. — Это делает меня плохим братом, — с напускным осуждением пробормотал он. — То, что я подаю тебе пример… То, что ты берёшь этот пример! — Ну разумеется лишь это, а не то, что ты зажимал фрейлин в моих покоях, потому что твои собственные были заняты другими девушками! — возмутился Эртур, толкнув Элларда в спину. — Если бы отец узнал об этом, вырвал бы все, что даёт тебе право называться мужчиной! Брат раскатисто рассмеялся, запрокинув голову к потолку, и смех этот зазвенел во всей комнате, прошёлся по заваленному пыльными фолиантами столу, забрался под кровать, где Эртур прятал подаренный Бейлоном лук, коснулся высокого шкафа, чьи дверцы были сплошь усеяны щербинками от выпущенных стрел и метательных кинжалов. Впервые эта комната наполнилась смехом… — Боги, Эртур! — пыхтел Эллард, силясь восстановить дыхание. — Ты можешь быть убийцей, пусть даже самым жестоким ублюдком во всем Красном Замке, но эта святая невинность… Седьмое Пекло, ты действительно не можешь сказать слово «член»?