Полыхающий закат

Было нечто завораживающее в том, насколько белой казалась ее кожа по сравнению с его чуть смуглой, какой идеально чистой по сравнению с его усыпанной веснушками. Алин бережно коснулся ее спины, прочертил линию вдоль выступающих позвонков и, оставив поцелуй за ухом своей жены, поднялся с постели. Слишком много волнений свалилось на ее хрупкие плечи в последние дни, и меньшее, что заслужила Бейла, — лишний час спокойного сна. Однако Алина ждёт новый день и ещё одна маленькая принцесса. — Милорд, — присела в неуклюжем реверансе Джейна, кормилица маленькой Элейны, и Алин ответил ей широкой улыбкой. — Миледи сегодня проснулась ни свет ни заря! Так что мы успели и дважды покушать, и даже принять ванну. — Не капризничает? — лукаво поинтересовался он, доставая дочь из колыбели. Ее глазки, такие же серебристо-серые, как у матери, до этого взиравшие в пустоту, застыли на его лице, внимательно изучили густую бороду и шапку рыжих волос, а потом Элейна расплылась в беззубой улыбке, узнав во внезапном посетителе папу. — Доброе утро, моя радость, — тихо рассмеялся Алин, чувствуя себя счастливым, как никогда прежде. — Ты можешь быть свободна, Джейна. Я найду тебя, как только Элейна проголодается, но сейчас хочу вместе с ней повидать сестер и матушку. — Конечно, милорд. Благодарю, — поклонилась она и бесшумно выскользнула из комнаты, направляясь к собственной дочери. Едва за ней затворилась дверь, Алин выгнул бровь, пытливо глядя на Элейну: изучил румяные щечки, покрытую алым пушком голову, пухлые ручки и ножки в алых носочках из тонкой шерсти. — До полудня ещё четыре часа, а вы покушали уже дважды, миледи? — в притворном изумлении прошептал Алин, широко распахнув глаза. Дочь ответила ему неопределенным кряхтением. — Вы, несомненно, так же красивы, как ваша матушка, но неужели хотите быть такой же большой и сильной, как папа? Я могу понять… Но поймите и вы! Ваш дедушка не переживет такого унижения. Едва ли можно было подобрать худший момент, чтобы покинуть детскую. Потому что именно в тот момент, как Алин ступил на винтовую лестницу, образующую в центре Башни просторный «колодец», нос с носом столкнулся с отцом. Пекло, и сколько он слышал? — Не слушай его, волчонок, — не сводя с Алина строгого взгляда, произнёс отец. Мгновение, и Элейна оказалась на сгибе руки дедушки. — Я очень надеюсь, что ты вырастешь достаточно большой и сильной, чтобы он сполна познал мою боль. О, и особенно благодарен я буду, если ты проявишь к папе то же уважение, что он проявляет ко мне… Идём, посмешище. Аша отказывается завтракать, пока ты к нам не присоединишься. Алин передразнил недовольное выражение его лица отцу в спину и, даже приложив все усилия, не удержался от того, чтобы показать ему язык. — Занудный старик, — пробормотал Алин себе под нос, двинувшись вверх по лестнице к покоям родителей. — Уверен, ты невероятно горд собой, — фыркнул отец, не оборачиваясь. — Мы все молимся, миледи, чтобы ум и чувство юмора вы унаследовали от бабушки. Для вашего же и всеобщего блага.

***

Словно врата безжизненного ада: тлен и пепел, стены из красного камня, покрытые чёрной копотью, зияющая в стене дыра на месте изящной резной двери, а в глубине, будто издевка, злая насмешка, нетронутое пламенем высокое окно с причудливым витражом и цветные солнечные блики на полу… — Не смотри туда, — махнула рукой матушка. — В полдень должен зайти плотник — оценить ущерб и прикинуть сроки восстановления. Но Джон обещает мне, что уже через неделю все будет как прежде. — Нужно всего две колыбели, солнце, — устало улыбнулся отец матери. — Пару сундуков для детских вещей можно изъять у старших, а ковры приобрести у городских торговцев. — А сами вещи? — требовательно вскинулась матушка. Мирно завтракающая на ее руках Барбра скуксилась, испугавшись громкого звука, а Элейна и вовсе стала хныкать. Но, к огромному удивлению Алина, отец утихомирил ее, лишь слегка качнув. — А разве они закончились? — не отвлекался от спора он. — Ты столько нашила за время беременности, что мы сможем одеть каждого ребёнка столицы и ни разу за три недели им не понадобится надеть одну и ту же вещь! Закатив глаза, матушка глотнула клюквенного морса, послащенного настолько, что у Алина сводило зубы от одного лишь вида напитка. Рядом с ним на столе ожидали тыквенная каша с изюмом, запечённые яблоки в меду, вареные яйца, тёплый хлеб и даже маринованные помидоры. Так значит к ним присоединиться ещё и Дейси. — Больше половины моих трудов сгорело! — тем временем продолжала возмущаться мать. — И почти половина осталась, — уже спокойнее указал ей отец, ткнув носком сапога в приличного размера сундук у подножия платяного шкафа матери. — Нам есть во что одевать близняшек. В крайнем случае, уверен, Дейси и Бейла одолжат им пару распашонок, любовь моя. Тебе не нужно переживать. Мама надулась, как делала всегда, когда победителем из их спора выходил отец. А он, как всегда, расплывшись в нежной улыбке, вернул Элейну на руки Алину и подарил матери долгий и жаркий поцелуй. Тактичный кашель, разумеется, не сработал. И все, что оставалось Алину, — исследовать уцелевшую часть родительских покоев. Крепкий стол из светлого дуба и с десяток стульев вокруг, мамин туалетный столик с начищенным зеркалом, в котором отражалось… впрочем, неважно. По обе стороны от него двери в комнату прислуги и гардеробную, а у другой стены огромнейшая кровать под балдахином из голубой, под цвет расписных плиточек, парчи. Должен ли Алин удивляться, что властители Севера и Штормовых Земель, двух Королевств, наиболее богатых железостволом, из которого строили крепчайшие корабли, использовали его для изготовления собственной постели? Семь Адов, Алин умрет от стыда, если это станет известно кому-то вне их ближнего круга! Во многом потому, что им с Бейлой ломать кровать ещё не доводилось… — Ну, хватит! — возмутилась Дейси, едва пересекла порог родительских покоев, как всегда, с Рейнирой на руках. Очевидно, их ожидают посиделки молодых мамочек с чашечкой чая и обсуждением кишечных колик. Чудесно. Родители мигом отпрянули друг от друга, восстанавливая дыхание после затяжного поцелуя. Отец утёр большим пальцем кровь с безжалостно укушенной губы, матушка поправила растрепавшиеся волосы, совершенно невинно глядя на старшую дочь. — А мы заждались тебя, — невозмутимо улыбнулся отец, отодвинув для Дейси стул по правую руку от матери, сам устроился по левую и Алину оставалось лишь опуститься рядом с сестрой, поудобнее перехватив малышку Элейну, засмотревшуюся на густые огненно-рыжие кудри тетки. Как бы не дернула… — Вижу я, как вы заждались, — фыркнула сестра, отправив в рот маленькую виноградину, а после обратилась к Алину. — Ты почему застыл столбом? Не мог что ли разнять их? Пекло, повезло, что я пришла раньше, чем отец приступил к завтраку… — Дейси! — вдруг осадил ее отец, нахмурившись. И с точностью скопировав это выражение лица, сестра ответила: — Папа! А матушка звонко рассмеялась, немедленно рассеивая напряжение, нависшее над столом. Отец поймал этот смех поцелуем, Дейси улыбнулась, пусть и закатив глаза. — Как Элия? — спросил тогда Алин, пусть и возненавидел себя за дрогнувший в глазах матери свет. — Жива и это главное, — ответил вместо неё отец. — Пока ожоги не затянутся, Эброз советовал… сократить количество посетителей, чтобы избежать занесения инфекции. Так что к Элии пускают лишь его и Ашу. Но уже через пару недель будет возможно переместить ее в детскую, а вам — повидаться с сестрой. — Барбра капризничает, — вдруг сказала мама, укачивая младшую дочь на руках. — Вы с Эллардом не любили находиться вдвоём, Алин, словно надоели друг другу уже в утробе, но девочки не могут друг без друга… Элия, когда я прихожу к ней, постоянно озирается по сторонам, будто ищет Барбру, а она отказывается спать без сестры. Я и не думала, что расставание дастся им так тяжело. — И всё-таки они очень скоро воссоединятся, любовь моя, — напомнил отец, обняв матушку за плечо и коснувшись лбом ее виска. А она поёжилась, когда его горячее дыхание пощекотало шею. — Все будет хорошо. Но мама, как бы ни хотелось ей пригреться в объятьях отца, расслабиться хоть на мгновение и позволить себе насладиться единственным спокойным утром, не могла забыть, что «все будет хорошо» не у всех. — Как Санда? — спросила она у Дейси, и та едва не подавилась яблоком от неожиданного вопроса. — Она… восстанавливается, — уклончиво ответила сестра, прокашлявшись. — По крайней мере, не боится покидать свою комнату и Башню. В сад, разумеется, даже ступить боится, но я видела, как они с Элией и Эртуром ездили в лес на соколиную охоту пару дней назад. — Думаю, ей хочется казаться опасной, — осторожно подал голос Алин. Он узнал об их вылазке на охоту от самого Эртура, и дядя же ему рассказал, как… равнодушно смотрела Эрмесанда на тело убитой соколом утки. — Я знаю, матушка, ты боишься, что случившееся заставит Санду чувствовать себя… грязной и испорченной, но мне, кажется, что оно лишь ожесточило ее. — В каком смысле? — едва сдерживая нарастающий гнев, прошипел отец. И Алин бы стушевался, если бы не видел, как смотрит на него Дейси, если бы не знал, что озвучивает то, что боялась сказать она. — Я не могу сказать, что понимаю хоть четверть того, что она чувствует, но я знаю, что такое быть использованным против воли. Ей хочется контроля над собственной жизнью, а значит и над своими эмоциями, чувствами. Моя сестра слишком горда, чтобы позволить зверству трусливых выродков влиять на неё. Ты заметил, как она одевается? Разве рукава ее стали длиннее или ворот выше? Разве Санда теперь боится затягивать корсет, чтобы никто не пялился на ее грудь, или перестала носить шёлк, чтобы никто не увидел ее бёдер? Она не считает себя жертвой. И хочет, чтобы ее боялись, а не жалели. — Я бы предпочла, чтобы она сказала это мне в лицо, а не держала в себе, — вздохнула матушка, погладив по пухлой щёчке Барбру, и на мгновение — всего одно короткое мгновение — Алину подумалось, что она боится остаться в одиночестве, стать ненужной собственным детям, уже слишком взрослым, чтобы делиться с матерью своими страхами и чаяниями. Что восьмерых детей она завела лишь для того, чтобы отсрочить этот момент. — А она бы предпочла, чтобы ты не терзалась такими мелочами, когда больше всего в тебе нуждаются Барбра и Элия! — воскликнула Дейси, сжав матушкину руку. — Помните, миледи, что вы в первую очередь мать и лишь потом владычица Севера, Штормовых Земель и Королевская Советница. Ваше дело — кормить дочерей и шить им распашонки, раз уж половина сгинула в пламени! Алин впал в замешательство. Слова сестры буквально сбили его с толку, да и отцу, судя по неприкрытому шоку в голубых глазах, казались по меньшей мере бредом… Однако матушка рассмеялась. — Нахалка! — закатив глаза, бросила она Дейси с напускным недовольством. — А помолиться за здоровье и процветание вашего лорда-отца, не желаете? Или, быть может, мечтаете об уроках вышивания с септой? — Что вы, леди-матушка! — в тон ей язвительно ответила Дейси. — Я лишь надеялась, что мы могли бы вместе читать Семиконечную Звезду. Семь раз в день, как завещала мудрая Старица. Они обе рассмеялись, и день, как показалось Алину, вдруг стал светлее, освещаемый их улыбками, словно двумя новыми солнцами. Хотя, вообще-то тремя… — Можете так не улыбаться, маленькая принцесса, — строго пробормотал он дочери. — Вас не минует ни септа, ни Семиконечная Звезда! И начнём мы прямо с завтрашнего дня, если это хоть как-то помешает вам потешаться над бедным папой. — О, так ты начинаешь понимать, — хмыкнул отец, и теперь Алину хватило стыда показать ему язык прямо в лицо. Улыбка мигом уступила место усталому разочарованию, однако мамин смех стал лишь громче. Пока его вдруг не прервало разъяренное бормотание за дверью. Эллард, разумеется. Кто ж ещё способен говорить «Да неужели?!» столь же надменно и самодовольно? — Поздравляю с новым семейным разочарованием! — воскликнул он, распахнув дверь. — Правильнее будет сказать «с очередным», — вздохнул отец, окинув Элларда, пунцового от гнева и растрепанного от быстрой ходьбы, оценивающим взглядом. — Но уверяю, за тобой это почетное звание закрепилось уже давно. Так к чему… — Не я! — нахмурился Эллард. — Эртур отличился! Славный малыш Эртур, единственная надежда и гордость семьи с тех самых пор, как Эллард стал бегать за юбками, а Алин… произнёс первое слово, вероятно. Идеальный сын, в равной степени отважный и разумный, сочетающий в себе тягу к искусству и природный дар к любому виду оружия. Пекло, настолько идеальный, что даже не кичится своими успехами! Оттого, наверно, и нравится поголовно всем. Кроме Элларда. Что же такого натворил их маленький брат, что близнец торжествует? Сестра и матушка напряглись в ожидании, но вот отец, чьё лицо мгновенно постарело на десяток лет от навалившейся усталости, казалось, был готов ко всему. — Полюбуйтесь! — фыркнул Эллард, с грохотом опустив увесистый сундучок на стол. Его содержимое звякнуло, словно горсть монет или… — Семь Адов! …дюжина золотых украшений. Тут и ожерелья, и кольца, и браслеты, усыпанные драгоценными каменьями всех мастей, даже нарядные ножны для кинжала и изящная тиара! В глазах рябило от обилия алых гранатов и рубинов, синих, словно морские глубины сапфиров и лазурита, тут и бирюза, и аметист, и штормовой янтарь, и йитийский нефрит. А как слепят отблески начищенного золота и граненых бриллиантов! — Откуда это все? — прошептала матушка, не смея даже предположить, где связь между малышом Эртуром и этим состоянием, но голос ее дрогнул в благоговении перед драгоценностями. — Ворованное, — скривился в презрении Эллард. — Наш милый братец унаследовал ваши, матушка, ловкие руки. — Это все сделано королевским ювелиром, — воскликнула Дейси, взяв в руки кольцо с опалом и играя камнем на свету. — Вот же его клеймо! Боги, Эллард… Не каждый придворный удостаивается чести заказать у него хоть одно украшение, а тут… десятка два не меньше! Что ни говори, а красть у Короля Эртур бы не решился. Тогда у кого? Брат умолк. В разномастных глазах его прежнее высокомерие, смешанное с гневом и раздражением, но губы Эллард поджал и подбородок привычно вздернул, словно это поможет ему не потерять лицо, пока отец будет щедро расточать угрозы и оскорбления. — А отличился-то не Эртур, — не скрывая удовольствия, пояснил Алин маленькой дочери. Как жаль, что Элейна слишком мала, чтобы осмеять дядю Элларда. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? — прошипел отец в негодовании, однако ни злости, ни даже разочарования в его голосе не было. Он словно говорил с неразумным ребёнком, который, кричи-не кричи, все равно не поймёт, что сделал не так. — Я знаю, сколько это стоит, — закатил глаза Эллард, взбешённый столь назидательным тоном лишь больше. — Я за это платил! Алин глотнул разбавленного вина, предвкушая интереснейшую сцену. Сцену, в которой ему наконец-то отведена роль зрителя, а не главного посмешища! — Блесни-ка знаниями, мальчик! — хищно улыбнулся отец, поудобнее устраиваясь во главе стола. Нежному маминому «Пожалуйста, Джон» он не внял. — Откуда по-твоему у нас берутся средства, для оплаты твоих… нужд. — Начнём с того, что и ты, и матушка получаете жалование за службу в Малом Совете, — скривившись, выдавил Эллард. — Также вы получаете доходы от собственного борделя и долю дохода Катайи за защиту ее предприятия. И все же наибольшая часть — это налоги со Штормовых Земель и торговля. Отец ухмыльнулся, очень довольный таким ответом, а вот матушка задумчиво прикусила губу, бросив всякие попытки защитить сына. Даже Дейси нахмурилась, слушая, как легко их семья «гребёт золото». Но пока ни один из них не бросился терзать Элларда нотациями, в разговор вмешался Алин. — Я бы сказал, каким трудом добывается в борделе каждый серебряник, но ты, боюсь, сочтешь за удачу количество членов, побывавших за щекой несчастной девушки для того, чтобы ты мог купить лишь одну такую побрякушку, — усмехнулся Алин, лукаво вскинув бровь. А когда брат проглотил это наглое оскорбление, не скривившись и даже не уколов в ответ… Боги! Алин едва не презирал себя за это злорадство. — А торговля? — вмешалась Дейси, надеясь урвать хоть часть унижений. — Ты думаешь, товар чудесным образом оказывается в нужном месте и деньги немедленно падают в кошель? — Нет, я так не думаю, — процедил Эллард и ни один мускул на его лице не дрогнул. Просто воплощение достоинства! — Хорошо, но знаешь ли ты сколько денег уходит на страховку судна? Как часто они попадают в шторм? Как часто на них нападают пираты? Или вся команда погибает от неведомой хвори или жажды, когда на сотни лиг вокруг лишь море?! Ты хоть представляешь, какого это — провести несколько месяцев в плавании, чтобы отгрузить в треклятом Кварте медвежьи шкуры, а потом ещё столько же, чтобы добраться до дома и привести золото, которое ты спустишь на камешки для своих потаскушек? — Целая ель стоит один золотой, — спокойно пояснила ему матушка. — Железоствол — три золотых, бушель пшеницы — десять, при том, что со среднего поля можно собрать около тридцати. — И не забывай о том, что мы получаем лишь десятую долю дохода Штормовых Земель, — склонил голову отец. — А королевское жалованье, с которого ты начал, целиком и полностью уходит на благотворительность и поддержание порядка в столице. — Но ты прав, дорогой, — вновь взяла слово мама, и один ее голос, полный любви и нежности к сыну, даже столь непутевому, смог усмирить раздражение Элларда, уже готового разразиться гневной тирадой. — Мы действительно не бедствуем и, возможно, имеем право зваться богатейшим Домом Семи Королевств после Таргариенов, но ты не должен забывать, каким трудом добывается каждая монета, сколько людей работают от рассвета и до заката, не распрямляя спины, чтобы ты мог одеваться в бархат и есть с золотых блюд. Это даже нечестно! Получается, на Элларда накричали лишь Алин и Дейси. Отец изобразил разочарование, а матушка и вовсе смягчила выволочку до простого наставления. Но видимо перестаралась, раз угасшая улыбка близнеца вдруг засияла с новой силой. — И чтобы Эртур мог вставить в глаз сапфир, размером с куриное яйцо, — будто невзначай бросил он, пожав плечами. И матушка вдруг замерла. Застыла словно изваяние, столь же холодная и безжалостная, как мраморная статуя, и лишь едва нахмуренные брови, лишь подрагивающая губа, выдавали в ней жизнь. Ярость. Отец тут же забрал малышку Барбру из ее рук и уложил в колыбель. Во вторую, ожидающую Элию, легли Рейнира и Элейна, обе достаточно тихие и терпеливые, чтобы выдержать час этого вынужденного соседства. — Эртур, — обманчиво мягко вдруг позвала матушка, и Алин повёл плечом, чтобы прогнать дрожь. С балкона донёсся странный глухой звук. То ли удар, то ли прыжок, то ли вовсе падение. А следом и голос, полный тоски и обиды. — Ты будешь ругаться. Или смеяться надо мной! И я не знаю, что хуже… — Ну, что ты, милый! — проворковала мама, медленно подкрадываясь к балкону. Занавески из тонкого голубого шелка развевались на сквозняке, вечно пронизывающем последний этаж Башни Десницы. — Я лишь хотела спросить, кто надоумил тебя заменить глаз сапфиром… Да и с чего ты взял, что я стану смеяться? Новое дуновение, и из-под складки шелка, в которой ещё мгновение назад никого не было, показался Эртур. Эртур с голубым аквамарином — а не сапфиром, как говорил Эллард, — на месте правого глаза, но главное — с чудовищно выкрашенной в синий цвет головой, и шкурой ройнарского волка на плечах. — Дядя сказал, что тебе понравится, если я найду этот плащ, потому что он твой любимый! — возмутился Эртур, глядя на молчаливое замешательство матери. — А Эйгон назвал меня Грифом и смеётся без остановки уже больше часа! Кто вообще этот Гриф? Отец медленно прикрыл глаза, отчаянно надеясь, что происходящее было лишь кошмарным сном или наваждением усталого разума. И все же он моргнул раз и другой, даже потёр глаза, бормоча одними губами молитву, однако Эртур все ещё стоял перед ним. С волосами, отвратительно выкрашенными в синий цвет, и в совсем старом плаще, который застал ещё их с Эйгоном путешествия на «Робкой Деве». Алин коротко прыснул и поспешил скрыть смех кашлем, однако Дейси заливалась без стеснения. Даже Эллард удосужился спрятать лукавую улыбку за бокалом! — Похож, — наконец кивнул отец устало, и матушка шумно поцеловала его в обросшую щеку, надеясь хоть так прогнать с лица это обреченное выражение. — Но сапфир бы больше подошёл к волосам! — Ага, — фыркнул Эртур в ответ, устроившись на стуле возле Алина. — Особенно хорошо он бы смотрелся на могиле, когда матушка бы свернула мне шею за то, что пытаюсь подражать Эймонду Одноглазому! — Так ты знаешь, кто он? — удивленно вскинул брови Эллард. — Так ты признаешь, что собирался подставить меня! — торжествующе рассмеялся Эртур, наставив на него палец. Впервые, кажется, Алин видел его таким… самоуверенным, лихим, наглым. Таким похожим на всю их семью. — Разумеется, собирался! — рявкнул Эллард, едва не подавившись вином от негодования. — На протяжении двух лет ты воровал у меня эти побрякушки! Ты хоть понимаешь, сколько денег я на них извёл?! — Много, полагаю, — пожал плечами Эртур, и губы отца впервые за этот день изогнулись в довольной улыбке. Боги, да он гордился маленьким мерзавцем! — Но заставлять тебя думать, что ты настолько рассеян, что потерял каждую из них, — просто бесценно. Она рассмеялась. Так странно было слышать ее смех, столь робкий и затравленный, несмелый и будто задушенный. И все же Санда смеялась. Впервые после той страшной ночи. — Наконец-то нашёлся тот, кто сумеет поставить тебя на место, — игриво сморщив вздернутый нос, проворковала она. На губах — издевательская ухмылка, в глазах — лукавые искры. Да и платье ее подстать жаркой погоде лёгкое, из лимонно-желтого шелка, с вышитыми на лифе цветами и открытыми плечами. Как и говорил Алин, слишком гордая, чтобы сломаться. Слишком сильная, чтобы сдаться или склониться перед горем. Единственная из них истинная Дейн, чьи «колени не сгибаются просто». — С каких пор я стал семейным посмешищем? — воскликнул Эллард, обводя семью требовательным взглядом. — Кажется, с тех самых, как ты влетел в эту комнату, визжа о том, как тебя обдурил коварный восьмилетний мальчик, — задумчиво пробормотал отец, и матушка звонко захохотала, тщетно стараясь спрятать этот смех на плече мужа. Однако никто из их детей не был столь тактичен. И вскоре даже Эллард расплылся в вымученной улыбке… Но их прервал стук — как раз вовремя, чтобы оборвать шум, пугавший троих малышек в колыбелях, — и робкий голос: — Я не помешаю? Девушка застенчиво выглянула из-за двери, и толстая рыжая коса длиной в добрых три фута качнулась в воздухе, отражая солнечные блики будто червонное золото. Широкие, как у лани, синие глаза мигнули. — Конечно, Джос, проходи, — улыбнулась матушка, утирая брызнувшие от смеха слёзы, и протянула падчерице руку. — Что-то случилось? Джослин казалась смущенной своим внезапным вторжением, а из-за прерванного по ее вине веселья и вовсе была готова заплакать. Однако раньше, чем кто-либо из них сумел бы подобрать слова утешения, сестра взмахнула ресницами, прогоняя слёзы, и натянула широкую улыбку. Крошечный воробушек в грифоньем гнезде, котёнок в волчьем логове. — Я не хотела вам мешать! Просто со двора заметила, как Эртур бродит по крыше, и решила удостовериться, что все в порядке. — Ты какого Неведомого забыл на крыше, парень? — тут же насторожился Алин. — А ты думал, я здесь из воздуха появился? — вскинул брови младший брат, присаживаясь на краешек постели, чтобы Джос и Санда заняли последние свободные стулья. Просто образец рыцарства! — Именно! — воскликнула Дейси, распахнув глаза от удивления, и Эртур расплылся в довольной улыбке без капли злорадства или самодовольства, даже с долей смущения. И в родительских покоях наконец установилась блаженная тишина, столь редкая, когда вся их семья собирается вместе. — Хотите сказку? — несколько смущенно пробормотала матушка, воспользовавшись моментом, и Алин послал ей ободряющую улыбку. Сердце сжималось от боли при мысли, что мама считает себя ненужной собственным детям, нежеланной в их компании. — Конечно! — фыркнул Эллард, все ещё надутый от обиды. — Мне же восемь. Я так утомился, собирая в саду цветочки, что сказка и послеполуденный сон были бы как раз кстати! Возмездие окружило его со всех сторон: сидящая рядом Дейси, пихнула Элларда локтем, Алин побольнее пнул по ногам под столом, а Эртур отвесил ему столь смачную затрещину, что брат едва не окунулся носом в тарелку с кашей. — Ты потерял право голоса, парень, — жестко отрезал отец, сжав матушкину руку в утешительном жесте. — Так что будешь сидеть и слушать! Начинай, солнце… — Ну, не за столом же! — возмутилась Дейси, и, переглянувшись с Алином, они стали носиться по комнате, собирая с диванов и кресел подушки, добавляя поленья в очаг, роясь в сундуках в поисках тёплых одеял, словно им снова десять… — Вот теперь готово, — гордо провозгласил Алин, предлагая братьям и сёстрам занять места в сооружённом «гнезде». Матушке, разумеется, отводилось почетное кресло. Отцу, вернее, а уж она примостилась на его коленях и, получив короткий поцелуй, с совершенно детским энтузиазмом начала рассказ: — Давным-давно, когда по земле ещё ходили великаны и Дети Леса, и в каждом уголке Вестероса можно было найти чардрево, за тысячи лет до прихода андалов, во времена самых первых Первых Людей, ступивших на эти берега, жила одна женщина. И был у неё муж, убитый диким зверем на охоте. День и ночь эта женщина горевала о его кончине, ложилась в холодную постель и лила слёзы по его объятиям. Дейси, прижатая с одной стороны плечом Алина, а с другой — Сандой, сложившей голову ей на колени, грубо фыркнула, так возмущённо и несдержанно, что на короткое мгновение он вдруг снова ощутил себя маленьким мальчиком. Пока в его руках не шевельнулась крошка Элейна. Коварная девчонка, поджидающая пока ее отец расслабится, чтобы как следует дернуть за бороду! — Ну, конечно! — шепнула Алину Дейси, пока он целовал своей дочери ручки. — Очередная сказка, в которой женщина — жертва обстоятельств, ожидающая спасения. С улыбкой она пощекотала племяннице пятку и едва сдержала смех, когда та раздраженно отдёрнула ножку. — Ты хозяйка своей сказки, малышка. И тебе в ней отведена главная роль! А это — жалкое посмешище, льющее слёзы… уже который день? Санда шикнула на них, ущипнув сестру за бедро, и Алин с Дейси мигом притихли. — На ее отчаянный вой пришли Дети Леса, — невозмутимо продолжала матушка. — И велели женщине молиться алому лику чардрева. «Молись, — сказали они. — Чтобы муж твой обрёл покой. Молись, чтобы Боги приняли его в своих чертогах и позволили вам воссоединиться после смерти. Молись о тепле и жизни, ибо ночь темна и полна ужасов». — Это слова Красный Жрецов, а не Детей Леса! — не смог смолчать Алин. — Ты смешиваешь разные религии! Голова тут же дёрнулась от подзатыльника. — А ты мешаешь матушке рассказывать сказку, Дубовая Голова, — поразительно искренне возмутился Эллард. Да ещё и припомнил прозвище, которым наградил близнеца лет в семь! — Заткнись. Алин лишь закатил глаза и перетянул на себя медвежью шкуру, которую они с братом вместе накинули на плечи. Благо, ему не хватило наглости отвоевывать ее назад под маминым пристальным взглядом! — И стала эта женщина молиться, — продолжала она, стиснув в гневе папину руку. — Но не так, как велели ей Дети Леса. Она преклонила колени у могилы мужа и сказала: «Ибо не мила мне жизнь без тебя, ибо свет отныне обратился во тьму и сердце мое больше не бьется, прошу, вернись ко мне, моя жизнь, подари мне тепло своё и любовь. Вернись ко мне, ибо без тебя этот мир не лучше хладной преисподней»… — И что потом?! — против воли вырвалось у Джослин, примостившейся вместе с Эртуром подле кресла. И мама едва сдержала улыбку, погладив падчерицу по волосам. Вместо этого она понизила голос и взглянула на детей исподлобья, зловеще. — Боги услышали ее мольбы и вняли им. Муж этой женщины поднялся из могилы, но ни тепла, ни жизни в его теле больше не было — все отдал он жене! Сам же был бледен, как мертвец, и так же холоден. «Я покажу тебе хладную преисподнюю», — ответили Боги его устами, и голос их был мягче свежего снега, жёстче многолетнего льда. Мужчина сжал свою жену в объятьях столь крепких, что жизнь покинула ее тело, но любовь, навсегда связавшая их с мужем, не позволила ей умереть. Алин взвизгнул, как юная девчонка, увидевшая дождевого червя, когда Элейна наконец дотянулась до его бороды с проказливой улыбкой. Сердце зашлось, как у больного, и он уже приготовился к шквалу насмешек, но даже Эллард был слишком поглощён историей, чтобы смеяться. — Так явились в этот мир первые Иные — плоды корысти и эгоизма с телом столь же холодным, как их сердца, и от них Белых Хлад разошёлся по свету… Пока Последний Герой, Азор Ахай, не победил их силой настоящей, горячей и самоотверженной любви. Крупно вздрогнув, Эллард всё-таки вернул себе часть шкуры, а внезапно озябшая Дейси вдруг нырнула под локоть Алина, надеясь согреться в его объятьях. — Правда? — полушепотом пробормотал Эртур, уставившись на матушку единственным глазом. Свет от очага причудливо играл на гранях драгоценного камня во второй глазнице. — Самая настоящая! — провозгласила матушка, набросив на его плечи отцовский дублет, давно перекинутый через спинку кресла. И ещё очень долго никто не смел нарушить воцарившуюся тишину, ужасающую и таинственную.

***

Если бы не крохотные звездочки на безлунном небосклоне за окном, он бы подумал, что ослеп. Час волка — темнейшее время ночи, когда солнце лишь подбирается к горизонту, но факелы во дворе уже погашены в ожидании. Как же Алина угораздило проснуться? Никаких кошмаров. Бейла мирно посапывает под боком, перекинув через него снежно-белую ножку. Он бы грешил на одного из своих питомцев, что частенько укладывались у него на груди или вдруг среди ночи решали вылизать ему шевелюру, но не слышал знакомого мурчания. Вообще. И, оглядев комнату, не заметил ни одной пары светящихся глаз, ни одного комка шерсти, свернувшегося в самом неподходящем месте. Алин бережно снял с себя ногу жены, сквозь сон нахмурившейся от недовольства, и встал с постели. Натянул сапоги, рубашку и выглянул в коридор. Там ничуть не светлее чем в покоях, однако напротив протянулась полоса света — то была дверь в детскую, а в ней, судя по всему, люди. Свои или чужие? Неважно, когда голень холодило лезвие кинжала в сапоге. Алин шагнул смело, отчаянно надеясь, что это Дейси заглянула среди ночи к Рейнире и Элейне, которые делили эту комнату, или кормилица поднялась покормить девочек… Пекло, кто угодно! Отец, матушка или Санда, пускай даже Эртур или Эллард вдруг заинтересовались племянницами! Только не… Пожалуйста, нет. Коснувшись ручки, Алин вздрогнул — навстречу вышел дядя Эртур, едва не расшибив ему лоб дверью. — Не спится, парень? — коротко усмехнулся он, не сдвинувшись ни на дюйм. Свет из покоев мешал разглядеть выражение лица, и все же его улыбка показалась Алину натянутой. — Не мне одному, видимо, — ответил он, немного расслабившись. Ни криков, ни стонов, ни лязга клинков — так стало быть все хорошо? — Полночи с Элией спорили, на кого больше похожа Нира! На Эшару, Ашу или бедную малютку Рейнис. Пришлось прийти взглянуть! — покачал головой Эртур, развернув Алина спиной к детской и набросив руку ему на плечи, но тот взбрыкнул. Попытался повернуться, пока не понял, что жест этот был не дружеским, а скорее… предостерегающим. — Шёл бы ты спать, Алин. На тебе лица нет! — Конечно, — отмахнулся он, изо всех сил стараясь обернуться, однако дядя держал крепко. — Только проведаю Элейну, раз всё-таки поднялся… — Наверно не сто… — Пусти его! — донёсся из-за спины надрывный плач матери, и сердце Алина оборвалось. Ему и поворачиваться было не нужно, чтобы понять, что все уже кончено. Однако он попытался и воспротивился лишь сильней, когда, повинуясь отцовскому «Выпроводи его отсюда!», Эртур стиснул его за плечи. Алин втянул носом воздух и наконец понял, что подняло его среди ночи, даже поразился, что не заметил сразу. Не свет, не шум, а запах. Густой и удушливый, тошнотворный запах свежей крови. — Ему нельзя это видеть! — ярился отец на рыдающую матушку, но и в его голосе, едва ли не впервые в жизни, Алин слышал подступающие слёзы. — Пекло, Эртур, убери его! Но было поздно. Оттолкнув дядю плечом, он замер на пороге комнаты. Там были не только родители, но лишь они смогли сохранить дар речи после увиденного. Дейси беззвучно выла, сжимая до побелевших костяшек бортик пустой колыбели. Позеленевшую Санду выворачивало в углу, а Эллард рыдал, стоя на коленях в луже крови… Это… То, что лежало там… То, что осталось… у Алина не находилось слов и вовсе не было желания описывать это, но глаза, словно чужие, предательски вглядывались в месиво костей, и крови, и ошмётков кожи, и нутра столь крошечного, что он с трудом узнал в нем кишки, багряную печень, легкие, между которыми навечно замерло маленькое сердечко. Он не знал и не хотел знать, что с ней сделали! Почему на месте прекрасной головки с прямым носиком и по-детски пухлыми губками, с глазами цвета серебра и алым пушком волос осталась лишь каша из мозгов и совсем хрупких косточек черепа. Почему на стене, прямо над тем местом, где в луже все ещё горячей крови были разметаны останки его дочери, багровело влажное пятно и кусочки мяса, если присмотреться, остались на шероховатом камне. Почему рядом с ней собака с распоротым брюхом… даже не охотничья гончая, а простая голодная дворняга с городских улиц. Почему ее грязная морда в крови, а между челюстей зажат кусок плоти. Почему его прелестная девочка, маленькая Элейна мертва? А рядом ещё одно крохотное тельце, в котором Алин едва может узнать новорождённого ребенка. Кто бы ни пришёл сюда первым, он опоздал, и собаки, которых всего в детской было четыре, успели набить брюхо человеческой плотью. Неужели это… — Это не Рейнира, Алин, — едва слышно просипела Дейси, задушенная слезами и стыдом, что ее дочь избежала столь чудовищной смерти. А племянница нет. — Ее я забрала в покои на эту ночь, а освободившееся место Джейна попросила для своей дочери. Джейна, щедрая на смех и улыбку девушка, что любила Элейну, как родную, и ее бедный ребёнок, принявшие на себя безжалостное возмездие Арьи Старк. Эртур и Санда, потом Барбра и Элия, а теперь его милая девочка… такая маленькая, такая невинная. Элейна не успела увидеть этот мир, сделать первый шаг или сказать первое слово. Алин мечтал научить ее читать, и ездить верхом, а может и сражаться, если бы она унаследовала бабушкин мятежный дух! Но никогда… никогда ей не сорваться с обрыва в бушующее море, поддавшись уговорам бабушки, не порадовать деда очередной прочитанной книгой, никогда не пожаловаться тетушке Дейси на безответную любовь и не учиться у Санды придворным манерам, никогда ей не просить малыша Эртура похитить для неё с кухни лимонных пирожных и не краснеть, смеясь над бесстыдными шутками дяди Элларда. Она умерла. И ее жизнь кончилась, не успев начаться. А Алин сгорал от скорби, горевал по своей маленькой дочери и чувствовал, как все хорошее и доброе в нем обращается в пепел. Как он медленно забывает о чести, справедливости и милосердии, как исчезают совесть и даже страх, пока не остаётся лишь неумолимая ярость. Он отвернулся и сделал шаг, попытался сбежать из этой комнаты, даже зная, что никогда не сотрёт увиденное из памяти. Ну и пусть! Пусть стоит перед глазами улыбчивое личико Элейны и кровавое месиво, в которое превратила его ненависть Арьи Старк. Пусть оно служит напоминанием о том, за что Алин борется. За то, чтобы изломать безжалостной суке рёбра и вырвать из груди ее чёрное сердце. — Остановись! — вдруг рявкнул отец и ни на мгновение его голос не дрогнул, хотя, видят Боги, и его душа рвалась на части. — Сейчас ты ничего не добьёшься! Мы не знаем где она, не знаем кто ее поддерживает. — Я всадник гребаного дракона! — бросил Алин, не оборачиваясь. Просто не находил в себе сил вновь взглянуть на остывающий труп маленькой дочери, не хотел обнаружить новые детали, что не оставят его больше ни во сне, ни наяву. — И если потребуется, сожгу Семь Королевств дотла и отыщу среди тысяч костей тетушкины. — Ты это не сделаешь, — всхлипнула матушка, но в ее голосе не уверенность — мольба. И на мгновение решимость Алина дрогнула. Лишь на мгновение. — Кто же меня остановит? Он не слышал шагов за спиной, пока не стало слишком поздно, пока единственная рука отца не стиснула его плечо и не развернула обратно. Гнева на его лице Алин не видел, только лужу багряной крови, мешанину из костей и мозгов на месте головы, растерзанный собачьими зубами живот и крошечные ножки, которыми Элейна так забавно дергала при малейшем касании. Боги… Зачем же ему жить, если его прелестная девочка мертва? И заслуживает ли жизни, если не сумел ее уберечь? Он вырвался из отцовской хватки, но напрасно радовался свободе. На скулу пришёлся безжалостный удар, сваливший Алина с ног. Ещё один уложил его на лопатки, и любую попытку сопротивления отец предотвратил, надавив коленом на грудь. Ему не выбраться. Не уйти ни от следующего удара, ни от скорби. Не избавиться от чувства вины перед своей девочкой, перед Бейлой… Ему никогда, никогда не вернуть ее. И Алин не противился забвению, настигшему его за ударом.