Полыхающий закат

Может отец и был прав, называя его неопытным мальчишкой, просидевшим всю жизнь в безопасности замка, но Эллард был уверен, что подобным зрелищем будет восхищаться и в десятый, и в сотый раз так же, как в первый. Целое поле, покуда хватает горизонта, усыпано разноцветными шатрами: большими и малыми, богатыми и бедными, зелёными, серыми, алыми, жёлтыми. Между них, словно бесчисленные звезды на небосклоне, огоньки костров, а вокруг — люди, просто бесчисленное множество, столь мелкие на фоне целой армии, что легко сошли бы за муравьев. И все же у каждого из них был дом, семья: жена, стервозная или ласковая, неблагодарные сыновья, капризные дочери. Всем им было куда возвращаться и что терять. И Элларду ни в коем случае нельзя этого забывать. — Челюсть подбери, — усмехнулся дядюшка Лестер, подравнявшись с ним на вершине небольшого холма. В густой бородище, почти полностью седой, пряталась улыбка, а глаза его сверкали в предвкушении славной битвы. — Их… много, — шумно сглотнул Эллард, крепче сжав поводья, и его перчатки противно заскрипели. Он будущий грандлорд Штормовых Земель! Так почему, Седьмое Пекло, он боится собственных людей? — Немало — это верно, но на Севере и того больше, однако я сомневаюсь, что твой кузен-волчонок поджимал хвост, глядя на собственную армию! — фыркнул Лестер, причмокнув своей лошади и пустив ее шагом по склону. Коннингтон направился следом. — И пускай ты перетрахал половину их сестер, дочек и, насколько мне известно, прошёлся даже по некоторым сыновьям, в горло они тебе не вцепятся. По крайней мере потому, что и сами в молодости ходили по юбкам… — Я несу ответственность за этих людей! — вдруг перебил его Эллард, болезненно скривившись. — Их жизни — моя забота, и смерти будут на моей совести. Морриген лишь закатил глаза и спешился, передавая поводья услужливому мальчишке-оруженосцу. Эллард и не заметил, как они достигли лагеря… — Но ты их лорд, а не отец, парень! — сказал Лестер, едва Коннингтон вновь почувствовал землю под ногами, и поманил его в командный шатёр. Благо, сейчас там было пусто. — Твоё дело — следить за порядком в лагере, обеспечивать их провизией и не бросать в самое Пекло в бою, а сопли им пускай мамочка подтирает. Понимаешь, к чему я клоню? К тому, что его «мамочка» сейчас на полпути в Харренхолл. К тому, что Лестер ему хоть и родственник, но отнюдь не отец, и возиться с ним, как с мальчишкой, не станет. Морригена приставили к нему, как учителя, наставника, а не няньку, и его дело — готовиться к предстоящим битвам, а не помогать наследнику своего лорда справляться с душевными кризисами. Эллард привык, что за его спиной, пусть незримо, всегда стоят родители, к которым он может обратиться в случае неудачи. Привык, что может положиться на дядю Эртура, когда не достаёт собственных сил. Привык, что рядом с ним Дейси, Алин, Санда, Эртур, даже Джос, и любые последствия они встретят вместе, плечом к плечу. Теперь же он остался один посреди десятитысячного войска, окружённый тремя десятками лордов, ожидающих, что юный Коннингтон проявит выдающиеся умения в стратегии, дипломатии и военном деле. Пекло, как же одиноко ему было… Но будь он проклят, если действительно опустится до того, чтобы скучать по маминой ласке и писать отцу письма с просьбой о помощи. Он же Коннингтон, дери его Семеро! Он их лорд и повелитель. — Я знаю своё место, милорд, — прошипел вдруг Эллард, глянув на Морригена исподлобья. Не повышать голос, не поддаваться гневу! — А вы знайте своё. Может отец и доверил вам войско, но ещё раз проявите ко мне подобное непочтение — вас высекут у позорного столба на глазах у всех этих людей. Вам ясно? Лестер медленно вздохнул, прожигая его гневным взглядом. На щеках его играли желваки, а брови то и дело сходились у переносицы с новым выражением: недоумение, презрение, отвращение, ярость. Поразительный спектр для недалекого вояки вроде него! — Ясно. — Стало быть не совсем, — ухмыльнулся Эллард, заткнув большие пальцы за пояс с ножнами, и покачнулся с пятки на носок. Отец ненавидит, когда он так делает! Пару раз даже прогонял с глаз долой вместо положенной выволочки, подозревая, что не удержится от рукоприкладства. Интересно, что станет делать дядюшка Лестер. — У доброго батюшки добры и детки, — процедил он, едва слышно, но постарался стереть с лица любые признаки непочтения и даже напустил в голос покорности, произнеся: — Ясно, милорд. — Чудно! — хлопнул Эллард с самой мерзкой улыбочкой из арсенала. — А теперь, раз уж мы разобрались, кто сверху, я бы хотел почитать донесения разведчиков и провести с лордами совет.

***

— …нет кораблей, будь у неё хоть стотысячная армия! — развёл руками лорд Роджерс, его, кажется, дальний родственник. — Возможно, эссоские магистры и имеют некоторые претензии к правлению Короля Эйгона, раз уж дали Арье ссуду для покупки наемного отряда, но они, в первую очередь, торговцы и явно не настолько безумны, чтобы выделять для этого сомнительного предприятия суда, приносящие им прибыль… С ним отец предупреждал быть крайне бдительным, памятуя о том, что во время прошлого Восстания Оленьей Шлюхи Роджерс поддержал Баратеонов. Однако Морригену хватило ума доверить ему разведку. Что дальше? Отдаст командование авангардом лорду Уайлду, ещё одному предателю?! — Он прав! — скривив губы, вздохнул Фелл. — Мы глубоко и искренне скорбим о ваших потерях, милорд, и понимаем, что эти нападки не могут остаться безнаказанными, но… Ни по эту, ни по ту сторону Узкого Моря никто и знать не знает о собираемой Баратеонами армии! С чего вы вообще взяли, что ваша тётка планирует вторжение, а не пытается просто отомстить? К неудовольствию Элларда многие лорды закивали, и в просторном шатре поднялся согласный ропот. Фелла поддержало подавляющее большинство, но и остальные не спешили возразить — выжидали. Он задыхался от душного жара, а тканые стены давили, словно Коннингтон был заперт в застенке! Пламя свечи поплыло перед глазами… — Вы правы, — кивнул Эллард с напускной озабоченностью. — Месть — самое верное определение того, чем занимается моя тётушка, и было бы бесчестно заставлять стольких благородных лордов складывать головы в борьбе двух сестёр! Конечно, вы вольны вернуться в свои замки, к любимым жёнам и детям, распустить доблестных людей, составляющих нашу армию. Но, видите ли, в чем дело… Он поднялся, легко и непринужденно, демонстрируя всю смертоносную грацию, которой, спасибо дядюшке Эртуру, было наделено его тело. Повёл плечом с ленивой улыбкой, прошёлся по шатру и замер за спиной Фелла. Хороший маленький трюк, которому его научила матушка, — скрыться из поля зрения противника и позволить ему чуток поволноваться в неведении. Фелл, конечно, был слишком горд, чтобы оглянуться, но, когда рука Элларда тяжело упала на его плечо, когда приблизился к самому его уху и тихо усмехнулся, тот все же вздрогнул. — У вас не получится отсидеться в стороне, — медленно проговорил Коннингтон, и все разговоры в шатре смолкли. Каждый прислушивался к нему. — А значит, вы либо на нашей стороне, либо на стороне изменников, и если покините лагерь без моего прямого приказа, я пойму, в чью пользу вы сделали выбор. А потом вы поймёте, почему сделали его неправильно. Повисшая тишина была буквально оглушительной, словно все их войско замерло в ожидании ответа Штормовых лордов, затихли кони, псы и птицы, сам ветер. Эллард знал или, по крайней мере, догадывался, о чем они думают. Безумный, избалованный мальчишка, которому ударила в голову внезапная власть! Лорденыш, возомнивший себя самое малое — Королем, а то и Богом. Лорды переглядывались, безмолвно разделяя эти мысли, со страхом ли, недоумением или гневом они бегали глазами по шатру, ища поддержки. Мертинс с опаской глянул на Баклера, Уайлд кивнул Роджерсу, Стедмон едва заметно качнул Грандисону головой в то время, как Эстермонт гневно скривился в сторону Уайтхеда. Пекло, мечутся словно тараканы в погребе! Но Морриген… Морриген улыбался ему. — Вы, по крайней мере, угрожаете нам, а не нашим семьям, милорд, — вдруг подал голос юный сир Хасти. Кажется, он приходился красавице Венде кузеном, но с встречаться с Эллардом им ещё не доводилось. — Когда Арья расправится с леди Ашей и всем, что ей дорого, думаете, она успокоится, милорды? Великодушно простит то, как двадцать лет назад все вы изгнали ее с родных берегов? А мне что-то подсказывает, что Оленья Шлюха не успокоится, и хоронить сестер и дочерей, подло убитых среди ночи в собственном доме, придётся уже не Коннингтонам, а нам! — Нет у неё армии! — настаивал Роджерс, но уже много тише и смиреннее, словно слова Хасти заставили его задуматься о своей судьбе и пришёл он отнюдь не к утешительным выводам. — А защитить свой дом от отряда головорезов я уж смогу… — Как раз армия у неё есть, — задумчиво пробормотал лорд Берик, старый мамин друг. — Вы сами говорили нам об отрядах Ворон-Буревестников и Младших Сыновей, ставших единым лагерем возле стен Мира. О присоединившихся к ним пентошийцах и лиссенийцах, даже нескольких тысячах Безупречных, если мне не изменяет память. — Да, говорил, — неохотно кивнул Роджерс. — Но эта армия в Эссосе, а по эту сторону Узкого Моря у Арьи нет ни единого человека! — Упокой, Неведомый, лорда Доннела, — хмыкнул Морриген, задумчиво покачивая в кубке арборское вино. Боги, какая редкость спустя десять лет после низвержения Редвинов! И какой наглядный знак для лордов противившихся командованию Коннингтона… — К слову о недоброжелателях Короля и лорда Десницы, — неодобрительно глянув на Лестера, продолжал Дондаррион. — Кто-нибудь помнит шестнадцатые именины леди Дейси? — Вы о том, милорд, что у девушки были синие волосы, или о том прекрасном платье, в которое вырядился ее брат? — рассмеялся Стедмон. От улыбки на ещё щеке натянулся ровненький длинный шрам — подарок матери Элларда. — Он о том, как безумный братец лорда Элларда спалил сотню кораблей верхом на проклятом драконе! — вмешался Кафферен, прожигая Коннингтона гневным взглядом. Это были его первые слова за весь совет, и стоит ли удивляться, что заговорил он, лишь заметив возможность унизить будущего зятя, подорвать его авторитет и доверие лордов. — Вы, сир Хасти, говорили о том, что Коннингтоны, в отличие от Арьи, не станут карать за предательство наши семьи? Оленья Шлюха, по крайней мере, предлагает быструю смерть от меча, а эти ублюдки выжгут все твоё наследие! Или вы, милорды, забыли о Тиреллах? Может быть, имена Фреев, Болтонов и Редвинов вам уже ни о чем не говорят? Старший Коннингтон — жестокий ублюдок, а жена его к тому же и безумна, но их дети… Дети превзошли их стократно. Семь Адов. Пекло, пусть Эллард ошибся, пусть ему показалось! — Что ж, Монтерис Веларион действительно имеет все основания поддержать тётушку Арью, — прокашлялся он, проигнорировав слова Кафферена так же, как и шум за ширмой, где располагалась его походная кровать. Хоть раз в жизни, Боги, будьте милосердны и позвольте Элларду ошибиться. — В таком случае, вероятно, нам стоит быть готовыми противостоять и Тирошу, с которыми тот находится в весьма близких отношениях… — Столь же близких, как и с твоей сестрой, мальчик? Или эта потаскуха принесла в подоле не от него? — фыркнул Кафферен, скрестив руки на груди и вальяжно рассевшись на стуле. Дурак был Эллард раз решил, будто, проигнорировав предыдущий выпад знаменосца, заставит его отказаться от новой атаки. Дурак был Кафферен, раз решил, будто его сюзерен стерпит нанесённое его семье оскорбление. Лорды тревожно замерли, ожидая развязки этого спора, принимая последнее и самое важное решение — довериться ли, проявить ли уважение к их новому грандлорду или показать мальчишке его место. Ведь плевать им было, кто его отец и что тот сделал для них, плевать, кто его мать и сколь крепкая дружба их однажды связывала… Нет, Эллард не ошибся, ему не показалось. — Я люблю и глубоко уважаю вашу дочь, милорд, которую по возвращении, волей Богов, назову своей женой и вашей леди, — процедил он, не отводя от Кафферена взгляда. Что ж, серьезным упущением было пялиться в ответ. Или тот просто не слышал того, что слышал Эллард? Досадная невнимательность, в таком случае. — И ради неё я готов найти в сердце немного терпения к вам, снисхождения к тому, что вы не желаете проявлять уважения к моей семье, раз уж вы не нашли его даже для своей собственной. Однако видите ли, в чем дело… Боги, каких же усилий ему стоило не рассмеяться в тот самый момент! Знаменосцы едва сдерживали дрожь, хотя скрыть шок были не в силах. Кто-то даже взирал на Элларда со смесью ужаса и благоговения… Но не Кафферен. Тот лишь вздёрнул подбородок и продолжал смотреть на Коннингтона со всем возможным непочтением, даже не замечая двух дюжин предупреждающих взглядов. — Мой брат не столь терпелив и снисходителен. Челюсти Призрака сомкнулись на его воротнике, так близко к шее, что Кафферен наверняка почувствовал эту нежную щекотку белоснежных волчьих усов. Он завопил, словно был по меньшей мере заживо освежеван и сварен в кипятке. Этого унижения бы хватило, но лютоволк, а вернее человек, чьей воле он следовал, явно считал иначе: Призрак дернул несчастный ворот, и под душераздирающий треск ткани Кафферен повалился на землю вместе со своим стулом. Он продолжал визжать, остальные, кажется, шептались, хотя Коннингтон не мог сказать наверняка, и все же все звуки стихли, когда, приблизившись к будущему тестю, Эллард наступил на его плечо. Хищник, заявивший права на поверженную дичь. — Ещё раз назовёте члена моей семьи шлюхой, — вкрадчиво произнёс он. — И мы посмотрим, кто из нас плохо кончит. Поразительно, каким гневно-бордовым было лицо Кафферена по сравнению даже с алыми сапогами Элларда! Он усмехнулся, почесав ворчащего Призрака меж ушей, и, позволив себе ещё несколько мгновений триумфа, дал знаменосцу встать. Больше никто не решался шептаться. И даже довольная ухмылка Морригена уступила место почтительному выражению, наконец-то искреннему. Война ещё впереди, но из этого поединка он, кажется, вышел победителем. — Благодарю за советы, милорды, — обворожительно улыбнулся Коннингтон. — Можете быть свободны. Они исчезли даже раньше, чем он успел наполнить кубок. Наверно, Элларду стоило почувствовать облегчение, наконец оставшись наедине со своими мыслями, без всяких масок. Но, Пекло, как же страшно ему было… — Как хорошему брату, мне следовало бы отчитать тебя за своеволие и пинком под зад направить в сторону столицы, — вздохнул Эллард, устало потерев переносицу. Мало ему было разыграть спектакль перед знаменосцами, не будучи уверенным, что они его оценят, так теперь нужно разобраться с нерадивым братцем. Слишком многое свалилось на его преступно трезвую голову! — Да перестань! — фыркнул Эртур, показавшись из-за ширмы. — Я не Деймон и не Штормовые лорды — меня не возбуждает твоё превосходство. Эллард угрюмо усмехнулся, разом осушив кубок. Вот тебе и восьмилетний мальчишка, прожженный страданиями и чувством вины настолько, что даже не пытался делать вид, будто все в порядке… Может, в том и заключалась их непонятная взаимная неприязнь? Говорят, нас раздражают те, кто на нас похож. Потому, наверно, что позволяют взглянуть на собственные пороки со стороны, а эта картина редко оказывается приятной. — Я все маме расскажу, — угрожающе сощурился Эллард, указав на малыша Эртура кубком. — Что сначала ты ослушался их с отцом приказа оставаться в столице, а теперь не слушаешься меня! — Попробуй, — пожал брат плечами, и бурая кожа его дорожной куртки заскрипела. — Но без лишней скромности смею напомнить, что я стреляю лучше, чем вы все вместе взятые! И до матушки твоё письмо не доберётся. Он едва не зарычал от раздражения, устало прикрыв глаза, но, сделав глубокий вздох, выдавил улыбку. Нужно быть понимающим, отзывчивым или, по крайней мере, вежливым, если Эллард хотел получить ответы и впредь держать Эртура на виду. А тот и доволен его потугами! — Как ты сюда попал? Скрываться ты мастер, но обойти часовых среди бела дня не под силу даже тебе. Если только никто не помог изнутри… — Да вы сама проницательность, милорд! — ядовито усмехнулся кто-то за его спиной. Эртур вдруг опустил глаза, и Эллард был готов поклясться, что на его прекрасном личике расцвёл столь же прекрасный румянец! Заинтригованный, он обернулся. Ну… назвать ее красавицей не получалось даже с большой натяжкой и при всем умении Элларда находить в любой женщине привлекательные черты. Чего только стоила та тридцатилетняя вдовушка с растопыренными ушами и более, чем пышными формами… Но девушка, даже девочка, оказавшаяся перед ним была ниже Эртура на целую голову, хоть и старше на пару лет. Коренастая, ширококостная и тощая даже на его поистине не привередливый вкус. Да и черты лица у неё были излишне грубыми: почти квадратная челюсть, подбородок, который можно было бы назвать волевым, но лишь на мужском лице, кривой, поломанный однажды нос, тонкие губы, изогнутые в столь же кривой усмешке и пылающие изумрудным огнем бунтарства глаза. — Это Лира Морриген, — едва слышно пробормотал Эртур, и голос его трогательно дрогнул. — Наследница Вороньего Гнезда! — хмыкнул Эллард. — Говорят, миледи, вы раздробили булавой ногу одному из женихов, корыстно позарившемуся на земли вашего отца. — Случайность, — с напускным сожалением вздохнула она. Другая бы игриво склонила голову на бок или потеребила кончик косы, к слову густой и блестящей, обворожительно улыбнулась бы и прохлопала ресницами. Но в Лире не было ничего мягкого или гибкого, ничего, что обещало бы стать соблазнительным, по крайней мере, в привычном понимании этого слова. Как там говорят? Все женщины Мормонтов — оборотни, и пару они находят в лесу, превращаясь в медведиц. В таком случае понятно, чем старик Морриген привлёк леди Джорель и почему их старшая из четверых доченька выглядит так, что даже по пьяне Эллард опасался с ней любезничать… Эртур прокашлялся, все ещё избегая смотреть на Лиру влюблёнными глазами, и вынул из-за пазухи пергамент с алой печатью Таргариенов. Веселость разом покинула Элларда, уступив место волнению, стиснувшему сердце в дурном предчувствии. — Я тут вообще-то по делу, — пробормотал брат, протянув ему письмо. — Рейна сказала, что это срочно и доверить письмо ворону она не может. Вот оно что! Но Рейна? Зачем бы ей писать ему? Они редко пересекались, ещё реже общались и уж точно не были дружны. Едва ли письмо было вежливым интересом об успехах их ещё не начавшегося похода, но тогда… Тогда это могло быть только одно — предупреждение. Не мешкая, он разломал печать и принялся читать, мрачнея с каждым словом. Ох, Пекло… — Алин это видел? — коротко потребовал Эллард, предавая письмо пламени. Отчаянно надеясь, что ни брат, ни его спутница не видят его слез. — Сомневаюсь. Ты же знаешь, из комнаты он не высовывается и посетителей не принимает, — в недоумении пожал брат плечами, наблюдая, как Эллард мечется по шатру, вновь набивая только разобранную седельную сумку. — А в чем дело? О чем она писала? Но он проигнорировал эти вопросы. И их, и ещё добрую дюжину, последовавших далее. Слишком погружён был в свои мысли, мрачные предположения, в свой страх. Вдруг Эртур вспылил: капризно топнул, взмахнул руками и поразительно крепко ухватил старшего брата за запястье. Эллард и на это не обратил никакого внимания. Лишь накинул ему на плечи свой алый плащ, отороченный рыжим лисьим мехом, и положил руки, когда-то изъеденные пламенем, на щёки брата. — В мое отсутствие ты здесь главный, понял? — пробормотал Эллард, даже не найдя в себе сил напустить в голос строгости… А плащик-то волочился за Эртуром лишь на фут. И когда он успел так вырасти? — Ты их лорд, дери тебя Пекло, и пусть помнят об этом! Ты… ты справишься, я знаю. И он ушёл, ни разу не оглянувшись, не слушая, мольбы брата остановиться. Эллард покинул шатёр и палаточный лагерь, потом пересёк и кольцо часовых. Он даже не знал, заметил ли кто его спешный отъезд, гневались ли они, считая, что их лорд трусливо сбежал. Да и плевать ему было! В голове раз за разом повторялись лишь слова Рейны: Белое на алом и алое на белом — тело в крови и кровь на руках.

***

То, что лошадь не издохла прямо под ним, как и то, что Эллард умудрился не свернуть себе шею, пока гнал во весь опор на юг, было гребаным чудом! Однако удача покинула его вместе с силами и запасом еды среди глухого леса на исходе четвёртого дня почти беспрерывного путешествия. Он был измотан, голоден и умирал от жажды, но едва ли обращал внимание на своё состояние. Белое на алом и алое на белом… Темнело. Заметив в отдалении блеск ручья и уютную поляну для ночлега, Коннингтон попытался спешиться, но, перекидывая ногу через круп, не удержался за луку и стремительно полетел вниз… Прямо в руки мертвенно бледного от волнения Деймона, его принца. Хвала Богам, он нашёл его! — Семь Адов, ты словно вышел из ада! — выдохнул он, помогая Элларду вновь обрести равновесие. Его рука тяжело опустилась на плечо принца и крепко вцепилась в чёрный мех его плаща. Не чтобы удержаться на ногах, но для того, чтобы убедиться, что Деймон — живой, из плоти и крови — был реален. Успел. Он успел! Тело в крови и кровь на руках… — Что с тобой приключилось? — сыпал вопросами принц, приказывая сопровождающим отдать Элларду свежую лошадь, а его загнанную бедолагу срочно накормить и напоить. Догадаются ли и ему предложить воды? — Что ты вообще тут делаешь? Почему совсем один? — Не здесь, — наконец выдохнул Коннингтон, сожалея, что не умеет, как сестры, сваливаться по собственной прихоти в обморок. Как замечательно было бы проснуться, когда все его проблемы уже решены! — Но, Пекло, где мы вообще? — Лигах в двадцати к югу от Тамблтона. Мы стоим лагерем здесь, неподалёку, и отец отправил меня с разъездом, — ответил ему Деймон, помогая забраться на новую лошадь. Спешил доставить его в лагерь, где Коннингтона ждали бы ванна, горячий ужин и тёплая постель. Его забота, искренняя и безграничная, была даже забавна, а потому Эллард не смог сдержать улыбки, чуть смущенной, и тихого смеха, когда принц боязливо улыбнулся ему в ответ. Он жив. Они снова вместе! Тело в крови и кровь на руках… Таргариен сжал ладонь на его колене и поднял лихорадочно блестящий взгляд. На землю опускались сумерки, и солнце ещё не до конца скрылось за горизонтом, но в фиалковых глазах принца горели звёзды, загадочные и недосягаемые, бесконечно горячие, если рискнёшь подобраться ближе… Белое на алом и алое на белом… Боги, да Рейна же написала нелепицу чистой воды, пусть там и фигурировали цвета его дома, что ввели Элларда в ступор, кровь, не на шутку его разволновавшая, и… Почему он сразу подумал о Деймоне? Почему сорвался с места, самым наглым образом пойдя против отцовского приказа, да и ещё и свалив эту ответственность на восьмилетнего брата?! Дурак пустоголовый… — Я рад, что ты здесь, — вдруг серьезно сказал принц, вырвав Коннингтона из мрачных размышлений. Дюжина сопровождавших его рыцарей, в основном из Королевских Земель, отошла на добрый десяток футов, давая им возможность поговорить наедине. — Соскучился по своей Рейнис? — сумел усмехнуться Эллард, но… Деймон не понял. — Боги, да не так уж я и плох! Хорошая шутка. Сам же говорил о трёх головах дракона и о том, как мы будем править Семью Королевствами! Дейси — жена, которая родит тебе наследника, а стало быть Королева для долга — Висенья, а я для любви, потому и Рейнис! Пекло… Что б ты знал, пояснять свои шутки мне приходится впервые за восемнадцать лет и я понятия не имел, что это так унизительно. Но Деймон так и не рассмеялся. Напротив, его лицо помрачнело, а глаза покинул завораживающий блеск. Другая его рука стиснула в кулаке поводья, пресекая любую возможность уйти от разговора. — Оставьте нас, — строго приказал он своему сопровождению. Те не спешили покинуть сюзерена, и тогда принц повторил яростнее: — Я сказал оставьте нас! Они не растворились в лесной тьме, как того ожидал Эллард, а ушли по широкой тропинке в сторону палаточного лагеря, что светился на горизонте рыжими всполохами костров, позволяя принцу наблюдать за их отдалением. Когда они ушли на сотню футов, Деймон вновь взглянул на Элларда. Не как любовник или давний друг, даже не родич, а наследный принц Семи Королевств: требовательно и горделиво. Но ему было не скрыть глубокой и нарывающей, словно свежая рана, обиды. — Так ты все знал, — холодно произнёс Деймон. — Про Рейниру. Ты знал, что она моя дочь. Семь Адов. В его голове были сотни, если не тысячи, вариантов того, что принесёт им это воссоединение, и все они были по-своему чудовищны, но этого Эллард не мог даже предположить. Не верил, что кто-то раскрыл бы принцу тайну Дейси! Как бы он его ни любил, семья, его стая, всегда будет стоять выше. Белое на алом и алое на белом. — Она дочь моей сестры, — непоколебимо произнёс он. — И ей решать, что тебе стоит говорить, а о чем следует помалкивать! Я не могу идти против ее воли. Если в тебе есть хоть капля уважения к Дейси, не станешь и ты. — Но она моя дочь! — вспылил принц, а потом… Потом все встало на свои места. Тело в крови и кровь на руках… По лесу разнесся тихий мелодичный смех, холодный, как сама смерть. Кровь застыла в жилах, а сердце испуганно замерло в груди, опасаясь, что биться ему осталось не долго. — Наконец ты начинаешь понимать, — снисходительно произнесла тьма. — Какого это — когда у тебя отнимают ребёнка, твоего первенца, когда тебя считают для него главной угрозой! А вскоре поймёшь, и какого это — когда какая-то безродная шлюха воспитывает в нем ненависть к тебе. Темнота сгущалась и вдруг приняла очертания невысокой и до боли знакомой женщины. Арья откинула капюшон, и с некогда красивого лица на них взглянули две чёрные бездны. Это зрелище является ему в кошмарах уже почти год, с самой свадьбы Алина, и все же реальность стократно превосходила в омерзительности и ужасе его воспоминания. — Уезжай, — коротко бросил ему Деймон. — Без тебя не сделаю и шагу, — яростно прошипел Эллард, не шевелясь. Сковал ли его страх или, действительно, это честь не позволяла ему бросить друга, он не знал. — Ну, что вы! — всплеснула руками Арья, и ее голос задрожал от удовольствия, словно все… все, что они говорили и делали, в точности следовало ее плану. Они оказались в ловушке, и захлопнулась она в тот самый момент, когда тётушка сняла со спины лук. Эллард не обманывал себя, даже не надеялся, что отсутсвие глаз заставит ее промахнуться. В конце концов, у неё было больше десяти лет и весьма сильная мотивация, чтобы приловчиться к обстоятельствам. Стоит им броситься наутек или позвать на помощь в надежде, что консорт принца их услышит, глоток быстро настигнут стрелы. Нужно хорошенько подумать, прежде чем предпринимать решительные меры… И все же Коннингтон рискнул — он спешился и ударил лошадь по крупу. Та рванула в лагерь. — Смело, — покачала Арья головой, поджав губы. — Вообще-то глупо, потому я могла бы пристрелить и лошадь, но смело, правда! И раз уж ты такой смелый, скажи, племянник, на что ты готов пойти, чтобы твоя подстилка беспрепятственно вернулась к папочке под крыло? — Ничего! — пожал плечами Эллард, растянув губы в привычной ухмылке, пусть и не совсем искренней. Как правильно заметила тётушка, если бы она хотела лишить их шанса позвать на помощь, пристрелила бы лошадь, если бы хотела убить, тоже сделала бы это, не колеблясь. А уж запугивание он как-нибудь переживет! Почему-то Арья рассмеялась. И Деймон вдруг завопил от боли, когда ее стрела с молниеносной быстротой насквозь пронзила его плечо. Он повалился на колени, взметнув к Элларду обезумевший от боли взгляд. — Я спрошу ещё раз, — великодушно предложила она. — И надеюсь, ты достаточно умён, чтобы понять, чем чреват ответ, который мне не понравится. Что ты сделаешь, чтобы спасти его?! Они были друзьями едва ли не с самого рождения, и никому Эллард не доверял больше, чем Деймону. И он любил его, любил за стойкость и непоколебимость, за мягкий, в противоположность вспыльчивому Элларду, нрав, за отзывчивость, за веру в лучшее, и он любил тот мир, который принц собирался построить, когда займёт отцовский трон. Честный, справедливый, дружелюбный к каждому вне зависимости от их взглядов, веры и прочих… предпочтений. Он верил, знал наверняка, что Деймон воплотит эту мечту, а сам Эллард… — Не смей! — рявкнул ему принц, зажимая рану. — Все, что угодно, — прошептал он, и тётка хищно улыбнулась. Белое на алом и алое на белом — то тело в крови и кровь на руках. Где подлость — жертвы отражение, один любовь убьёт, другой свою спасёт. Эллард понял, наконец-то. И недрогнувшей рукой вынул из ножен на поясе кинжал. Возможно, если бы не охвативший его страх и усталость последних дней, смысл принцессиной подсказки, которая не решилась на прямую просить его стать жертвенным агнцем, дошёл бы до него давно. Однако он понял лишь сейчас и ни о чем не жалел. — Не надо! — отчаянно выл Деймон, и по щекам его бежали влажные дорожки. — Прошу тебя, не делай этого! — Весьма удачно, к слову, что ты оказался здесь, — не замечая страданий сына, начала Арья. — Иначе пришлось бы умереть Деймону… Нужно же как-то сломить Его самовлюбленное Величество и твою мать, но это!.. Мне улыбаются сами Боги. Подумать только, сколько боли принесёт твоя смерть! Король, кронпринц, Десница с женой и их бесчисленный выводок… — Откуда мне знать, что ты сдержишь слово? — требовательно перебил ее Эллард, но Арья и не думала обижаться. — О, клянусь честью Старка! — рассмеялась она. — Что, не веришь? Надеюсь хоть то, что мне надо послать в столицу твою рыжую голову, а значит увести ее из-под носа людей Короля, станет мне достойным оправданием. Он неуверенно кивнул и посмотрел на разбитого горем Деймона. — Я люблю тебя, — всхлипнул принц. — Мы что-нибудь придумаем только… Боль. И ничего кроме боли, стремительно бегущей по жилам, наполняющей и тяжелящей конечности. Разве что запах крови, удушливый и тошнотворный. И пронзительный крик принца, полный все той же боли. Эллард тяжело повалился на землю, к его ногам. Но почему-то он думал не о Деймоне и не о Венде, хотя во всех песнях рыцари погибали с именами своих возлюбленных на устах. А Эллард думал о брате: о дочери, которую тот потерял, о его роли в пророчестве Рейны, и о том, как тяжело ему отныне будет смотреть в зеркало… И сердце его, бесстрашно принявшее смерть, вдруг наполнилось тяжестью при мысли, что он струсил, не решился прийти к Алину и утешить после смерти Элейны, что он не попрощался ни с ним, ни с Сандой и теперь едва ли мог припомнить, какой их разговор стал последним. — Скажи Алину, что без него я бы не справился, — пропыхтел Эллард, едва шевеля языком. — И я был горд называться его братом… Последнее, что он видел, это промелькнувшее по лицу принца раздражение.