Полыхающий закат

Он превосходно знал, как помочь ей забыться. Мог одним поцелуем, единственным прикосновением свести с ума, заставить умолять, метаться, выть в экстазе. Лишить всех здравых мыслей, оставив лишь одну: «Не останавливайся». Но рано или поздно эта сладостная пытка кончалась, и за часами блаженного забвения неизбежно следовало возвращение в жестокую реальность. Реальность, где ею владели не ласковые руки мужа, а отчаяние и всепоглощающее горе. Аша вздохнула, устало уткнувшись лбом в обнаженное плечо Джона, влажное, от пролитых ею слез. Прижавшись губами к волосам и мерно поглаживая по спине, он не шептал ей слов утешения, не обещал пустого «все будет хорошо». Джон помнил, как далеко война разбросала их детей, Пекло, ещё слишком юных для этой боли и жестокости, помнил, что некоторых из них ему может вовсе не довестись увидеть вновь, и обещал лишь: — Вместе мы справимся с этим, мое солнце. А Аша верила ему, потому что кроме этой веры и крохотной надежды на воссоединение с семьей у неё больше ничего не осталось. Она тяжко вздохнула, но не решилась поднять взгляд. Знала, что, посмотрев в льдисто-голубые глаза мужа, уже не наберется смелости ни то, что сделать необходимое, но даже заговорит о нем. — Мы оба знаем, к чему все ведёт, — прошептала Аша, неловко поёрзав на его коленях. — Знаем, как остановить это безумие, пока не стало слишком поздно… В конце концов, главной целью Арьи был спектакль, жестокий и поучительный. И она не станет продолжать его, лишившись главного зрителя. Она не Тайвин Ланнистер, сколь бы хитрой и умной себя ни мнила, не Эйгон Завоеватель, сколько бы человек ни встали под ее знамёна, а обиженная равнодушием девчонка, что возвела свою зависть и ненависть в абсолют. Арья прекратит убийства и мучения, если… — Даже не думай, — строго оборвал ее Джон, грубее, чем следовало, подняв голову за подбородок. Аша зашипела от боли, но он и не думал ослабить хватку. Когда дело касалось ее безопасности и благополучия, Коннингтон был не умолим. — Я понимаю и разделяю горе и чувство вины, что тебя гложет. Видят Боги, я понимаю твоё желание пожертвовать собой, лишь бы все это закончилось! Но твоя смерть не вернёт Эшару и Элейну, не поможет ни Эртуру, ни Санде и уж точно не заставит Алина чувствовать себя лучше. Ты нужна нам всем живой, моя радость… — Живой я нужна Арье, чтобы искупать меня в вашей крови, — в отчаянии всхлипнула Аша, жадно стискивая запястье мужа. Как же она устала! Джон был прав: ей хотелось, чтобы все наконец закончилось. Пусть даже ее смертью! Но видеть, как страдают ее близкие… Уж лучше на живую вырезать сердце из груди. — Она не остановится. Не остановится пока не сложит головы наших детей и внуков к моим ногам. Пока не запытает тебя до смерти на моих глазах, чтобы «я почувствовала ту же боль, что и она!» Щеки уколола жесткая, ещё не целиком сдавшаяся седине борода, и в ее рот по-хозяйски, просто бесцеремонно вторгся чужой язык, пока пальцы единственной руки путались в волосах. Бесстыдник, хам и наглец, за двадцать лет брака так и не научившийся дослушивать ее излияния до конца! Аша сердито замычала в губы, накрывшие ее собственные, но не стала противиться. Наоборот, ответила со всей страстью, на которую было способно ее истерзанное, истосковавшееся по любви сердце. Будь Джон проклят, если думает, будто способен победить в споре, заткнув ее поцелуем! Если думает, что заставит ее забыть о безрассудном самопожертвовании, вновь уложив на стол, Пекло, все ещё тёплый после их недавней близости, и взяв так, словно это их последняя ночь… И все же она забыла. И признала в споре поражение, стыдливо уткнувшись носом в изгиб его шеи, лишь бы не видеть торжества, тлеющего на дне голубых глаз. — Будь здесь Эллард, — вдруг пробормотал Джон, задумчиво накручивая ее чёрные, пронизанные серебром локоны на палец. — Сказал бы, что нам не стоит волноваться о смерти наших детей, потому что у тебя не возникнет трудностей с тем, чтобы нарожать новых. — Одним больше, одним меньше, — горько кивнула Аша, припоминая пропитанные иронией слова среднего сына. Боги, как же он боялся лишиться брата или сестры в ходе этой войны! И винить Элларда за надменную пренебрежительность, за которой он прятал этот страх, просто не могла. — Дейси бы, в таком случае, предложила начать с него. — А Эртур бы добавил, что на то они с Алином и близнецы, что одного вполне достаточно… — …чем бы очень обидел Санду, которая принялась бы защищать Элию и Барбру! — тихо рассмеялась Аша, дотянувшись до уголка губ мужа. Мысли о детях несколько отогнали желание глупого самопожертвования, но и навеяли тоску. — Я так скучаю по ним. Бывали моменты, когда я действительно жалела, что нарожала семерых, и мечтала об уединении… — … но теперь тишина лишь угнетает, — закончил за неё Джон, понимающе кивнув. Он прижал ее покрепче к груди, силясь отогнать чувство холодного одиночества, и окинул ленивым взглядом их шатёр: походная одежда, подернувшаяся плёночкой жира вчерашняя еда, беспорядочно разбросанное оружие и до блеска начищенные доспехи на стойках. Картина, ставшая уже привычной за долгую и богатую на сражения жизнь. Однако за последние годы Аша успела привыкнуть к другой: к оставленным посреди комнаты детским игрушкам, на которые обязательно кто-нибудь да наступит, разразившись гневным криком, к недоигранной из-за внезапной ссоры кайвассе, неудобным туфлям, валяющимся у подножья лестницы, и фруктовой вазе, полной одних лишь косточек. Аша до боли в сердце скучала по мелким деталям, на каждом шагу напоминавшим о присутствии детей в ее жизни. Словно без этих едва заметных следов не существовало ни Дейси, ни Алина, ни Элларда, Санды, Джослин, Эртура, Элии и Барбры. А без них не существовало и Аши. — Все это очень скоро закончится, — прошептал Джон, оставляя дорожку горячих поцелуев от ее плеча до мочки уха. — И мы все снова будем вместе. — На том свете или на этом, — бросила Аша угрюмо, и ее муж вдруг громко и заразительно рассмеялся, крепче сжимая ее в объятьях. Столь же раздавленный горем Джон, что за последние месяцы едва ли дважды улыбнулся! Смеялся! Она вперилась в него недоуменным взглядом. — Что? — Представил, как надуются Эртур с Эллардом, узнав, что ты в них не веришь, — выдохнул он, и Аша тоже не сдержала улыбки.

***

— Лорд Мандерли пишет, что флот Арьи вошёл в Черноводный залив, — сквозь стиснутые зубы пробормотал Бринден, тяжёлой походкой ворвавшись на утренний Совет. Усталые глаза, под которыми залегли тени, ввалившиеся щеки, покрытые неопрятной щетиной, выдавали бессонную ночь. Едва ли всего одну. Никому из них не было легко. Аша ожидала, что он, если не передаст пергамент ей в руки, так хоть сердито бросит его на расстеленную на столе карту! Однако племянник проигнорировал и ее выжидающий взгляд, и взгляды лордов-знаменосцев, предав бумагу огню. Ее сердце испуганно затрепетало, заглушая поднявшийся гул шумом крови в ушах. — Что с Дейси? — опередил ее вопрос Джон. Не спроста же Бринден был так молчалив и мрачен! Аша до побелевших костяшек стиснула край стола, силясь обрести опору, но ничего в целом мире не было надёжнее объятий мужа. Его рука легла ей на талию. Дрожь в ногах отступила, но страх — нет. — Цела и невредима, — немедленно ответил Старк. Наполнивший шатёр облегчённый вздох принадлежал и Аше, и Джону, и Хоуленду Риду, Джону Амберу, Реймонду Карстарку, братьям Хорнвудам, старому лорду Мандерли и молодому Гловеру. Даже мерзкая старуха Дастин, и та медленно кивнула, позволяя поджатым губам растянуться в улыбке. Северяне могли считать Санду изнеженной, Элларда — легкомысленным и наглым, а малыша Эртура — бесхребетным, пусть и ошибочно. Но Дейси, рождённая на Севере, и выросший за Стеной Алин были близки им по духу, разделяли их вольную натуру и неукротимый нрав. Потеря любого из них… была бы просто невосполнима, хоть боль северян и не сравнилась бы с Ашиной. — Ну и где собираются высаживаться эти наемники? Когда их ждать? — с кровожадной улыбкой шумно поинтересовался Амбер. Северяне ответили ему согласным гулом, и даже речники с долинцами поддержали хор нестройных голосов. Однако Бринден остался странно озабочен, встревожен. Аша попыталась поймать его взгляд, но племянник избегал встречаться с ней глазами, предпочитая пялиться в свой все ещё полный кубок. А потом вдруг осушил его единственным глотком. — По предположению лорда Тириона, отправившего это письмо, — сипло начал Старк, и знаменосцы его разом смолкли. — В течение недели или двух нам стоит ждать у Девичьего Пруда резервные силы этого флота и армии Арьи соответственно. — Бессмыслица, — прервал его Джон, скривившись. Рука мужа едва не до боли сжала Ашины ребра, но Боги, как же плевать ей было на эту боль! Та, что сдавила грудь в дурном предчувствии, стиснула сердце будто в стальных тисках, была сильнее стократ. — Если они уже вошли в залив, то логичнее было бы высадиться в Королевском Лесу! Взять столицу, пока ее охраняют лишь силы Штормовых Земель, им не составит труда, а уж ждать нас за стенами и подавно! Зачем вдруг поворачивать к Девичьему Пруду, где выбор поля боя будет за нами? И почему лишь силами резерва?! Против наших тридцати тысяч, десять из которых конные… Пекло, да не может их быть так много! — Двадцать тысяч, — кивнул Бринден, признавая его правоту, и северные лорды загудели в недоумении. Им доносили о невиданной доселе армаде, объединённых силах Лисса, Пентоса и Залива Работорговцев, не считая множества наёмных отрядов! Двадцать тысяч? Это просто смешно. Аша расплылась в кривой, нервной ухмылке, но Джон лишь поджал губы, не позволяя радости овладеть собой. — Резерв — это все, что у них осталось, — продолжил Старк, вдруг притихнув. И вот снова! Снова опустил взгляд. — Что случилось с остальными? — сурово потребовал Джон, и краем глаза Аша заметила, как Реймонд в страхе отшатнулся. Как сжался Хоуленд Рид и даже Амбер покорно склонил голову. Бринден молчал. — Я спрашиваю, что с остальными?! — Это был Алин, милорд, — нехотя признался он, и Коннингтон медленно прикрыл глаза с тяжёлым вздохом. Почему он так сделал? Что понял? Почему держит Ашу в неведении?! Ведь она не понимает. Несмотря на то, что в глазах уже мутно от набежавших слез, а дыхание сбилось, словно в преддверии истерики, на то, что сердце больно бьет по рёбрам и ноги отказываются держать. Что же случилось? Почему?! — Лорд Тирион пишет, что он сжёг едва ли не весь вражеский флот, но вместе с ним и четверть нашего, — выдавливал из себя Бринден, и с каждым словом его голос становился все тише, все слабее. — А потом приземлился на флагмане и скормил Ориса Баратеона Рейгалю на глазах его сестры и брата… Вероятно, это Дейси удержала его от более жестоких мер. — Зачем он это сделал? — не выдержала неведения Аша, но Джон перебил ее: — Вон! Все немедленно вон! — Зачем?! Торопливым шагом лорды Севера, Долины и Речных Земель покинули командный шатёр, не сказав Деснице и слова против. Впрочем, их взгляды были весьма красноречивы: в них скорбь мешалась с жалостью, сочувствие соседствовало с горем. Неужто и они догадались о том, что понял Джон? И почему же оно не укладывается у неё в голове? — Что происходит?! — прорычала Аша в гневе, толкнув мужа в плечо. Ударив по руке, что притягивала ее в обьятья. — Скажи мне! Скажи!!! — Тетушка, вам нужно присесть и успокоиться, — пробормотал Бринден, пытаясь усадить ее во главе стола, протягивая кубок с вином, что слишком ясно вонял Сладким Сном. Что такого могло произойти, что эти двое пытались опоить ее ядом?! Аша стремительно поднялась со стула, и с противным грохотом тот рухнул за ее спиной. Отравленный кубок улетел в серый полог шатра, оставляя на нем будто кровавое пятно. — Уймись! — рявкнул мигом побледневший Джон, схватив ее за запястье. Аша рванулась, но не смогла… не смогла освободиться. Ни от мужа, ни от страха, чьё холодное дыхание вдруг ощутила на затылке… Боги, как же Коннингтон был стар. Особенно в столь глубокой печали, что прибавляла взгляду десятки лет и углубляла морщины, давно избороздившие родное лицо. Что его так опечалило? — Почему Алин это сделал? Джон плакал. И влажные дорожки, золотые в изменчивом свете огня, избороздили его щеки. Он ответил не щадя: прямо и честно. Но если раньше Аша любила в муже эту честность, то сейчас возненавидела всем сердцем и всей душой. — Брат за брата, — выдохнул он, и ей понадобилась наверно целая вечность, чтобы понять эти слова, принять их смысл, не отмахиваясь от очевидного. За ткаными стенами шатра, наверно, разрушались горы, сточенные ветром, иссыхали реки и древние озёра, династии и замки обращались пеплом, а все живое и зелёное поглощал тлен. Вечность. Прошли словно сотни и тысячи лет, и мир, такой знакомый, вдруг стал чужим, неузнаваемым. Вечность. А Аша все ждала, что ее муж или племянник скажут, что ошиблись. Ждала, что ее сын, живой, здоровый, откинет полог шатра с лихой ухмылкой и развеет все материнские тревоги. Она ждала сотни, ждала тысячи лет, целую вечность. А потом лишь кричала, кричала и кричала, тоже целую вечность. Аша не помнила себя, не помнила Джона, отчаянно прижимающего ее к груди, и беспокойно снующего по шатру Бриндена в поисках неважно чего тоже не помнила. Перед глазами стоял лишь Эллард — сначала такой, каким она запомнила его, уезжая: пристыженный и печальный; следом такой, каким привыкла видеть его на протяжении многих лет — смешливый и наглый, с косой ухмылкой и чуть склоненной набок головой; а потом увидела его мальчиком, совсем ребёнком, но с ужасно взрослым взглядом, полным осознания ответственности за свою семью, невыразимо усталым, пока он ещё не научился скрывать этот тяжкий груз за бравадой. И вот он был младенцем на ее руках, самым красивым мальчиком, которого она видела в жизни. Ее плоть и кровь, ее боль и ни с чем не сравнимая радость. Ее сын. Ее милый маленький сын… Горло нестерпимо жгло, словно медленно, но неотступно в него заливали расплавленное железо. Не от крика, но от стыда за все произнесённые утром слова. За глупые-глупые «шутки», что Аша позволила себе по незнанию и легкомыслию. Она смеялась над судьбой, наивно полагая, что вновь обманет смерть. Но теперь сама Судьба посмеялась над нею… — Мне так жаль, Аша. Так жаль, — всхлипнул Джон, прижавшись губами к ее виску. Кажется, они оба стояли на коленях, на холодной земле, и сжимали друг друга в объятьях, силясь обрести опору, найти смысл в этой бренной, лишенной всякой радости жизни, когда их сын и наследник… когда их надежда мертва. А Аша лишь выла и выла, и выла от горя, наивно и тщетно надеясь, что вместе с голосом лишится и боли потери. Наивно и тщетно. И все же лишь выла, и выла, и выла…

***

Боги, как же глупа она была, думая, что понимает боль Алина, что может представить, как он мучается после смерти Элейны. Но такую агонию Аша не могла и вообразить. Ночи проходили без сна, желудок отторгал даже те крохи, что Джон уговаривал ее съесть. Еда, вода и воздух, даже свет стали ей ненавистны! Каждый шорох за пределами шатра, каждая тень на его пологе заставляли сердце подпрыгивать в отчаянной надежде и раз за разом разбиваться вновь… Джон был при ней неотступно и каждое мгновение, каждую кроху этих неисчерпаемых и бесконечных страданий делил с Ашей, слишком подавленной, чтобы проявить или хотя бы почувствовать немного благодарности. Его самобичевания опостылели ей и почти раздражали! Как он мог корить себя, когда ее вина была всецела и очевидна? Не Джон виноват в мести Арьи, не его идеей было позволить Элларду командовать войсками Штормовых Земель! Это все Аша! Все на ее совести! Иногда она была даже… довольна — поскольку давно забыла, что такое радость, — что к ней не приходит сон. Что ее боль и самые большие страхи связанные со смертью Элларда не находят воплощения, не встают перед глазами иначе, чем в мыслях. А иногда ей становилось стыдно, что застряв в своём горе, Аша не помнила, сколько дней прошло с тех пор, как она получила ту страшную новость, с тех пор, как покинула столицу и видела Элларда в последний раз. Как долго он лежит в сырой земле? И Боги, лежит ли вовсе или был скормлен дикому зверью на потеху ее безумной сестрице?! Аша спрятала заплаканное лицо в ладонях, свернувшись на походной постели, и прикусила губу, отчаянно стараясь не позволить новому крику вырваться из груди. Она лишь скулила и всхлипывала, порой рычала в бессилии, но чаще всего лишь задыхалась от горя. Где же Джон, когда он так нужен? Почему он оставил ее наедине со скорбью, позволив тьме и тишине воплотить самые ужасные страхи?! Боги, Старые и Новые, это просто невыносимо… Она стремительно поднялась с постели, не находя более сил справляться с одиночеством, и тут же поморщилась от яркого солнечного света, ударившего по глазам после угнетающего полумрака шатра. Тело, прикрытое одной лишь сорочкой, неприятно укусил холод, заставив кожу покрыться мурашками. Плевать. И на босые ноги, почти по самую щиколотку утонувшие во влажной грязи, тоже плевать. И на жалостливые взгляды знаменосцев, молча провожающих обезумевшую… а кого? Ребёнка, потерявшего родителей, зовут сиротой, женщину, лишившуюся мужа, — вдовой, но кем теперь была Аша? Как назвать мать, похоронившую сына? Но нет таких слов, потому что это, Пекло, противоестественно! Не должны… не должны родители переживать собственных детей… Она и не заметила, как оказалась в командном шатре. Лишь когда смолкли десятки тяжёлых голосов, когда стих благостный шум, перекрывающий смех Элларда в ее голове, Аша моргнула. И огляделась. На короткое мгновение ее губы скривились в негодовании. — Ты жив, — едва слышно прошелестел ее голос. Не громче падающего снега, но стократ морозней. — Ты жив. А внутри поднималась жгучая ненависть, презрение при одном только взгляде в эти фиалковые глаза полные неподдельной скорби. Как он посмел? Как посмел стоять перед Ашей с кровью ее сына на руках и горевать о своей потере?! — Я всецело разделяю вашу боль, тетушка, — задушено пробормотал Деймон, имея наглость смотреть ей прямо в глаза. — Я любил Элларда ничуть не меньше… — Ничуть не меньше? — оборвала его Аша на полуслове, не сдержав оскала. О-о, какое сходство! Как же она не заметила раньше? Эта обида на несправедливый мир, уверенность, что окружающие и сама судьба настроены против него! Эта жажда признания и почитания, лицемерно скрытая за благородством и честью, что в него пытались вложить с раннего детства. — Воистину, ты сын своей матери и ничего в тебе нет кроме эгоизма и подлости, если смеешь говорить, будто потеря любовника соизмерима с потерей ребёнка. Эйгон дёрнулся, как от пощечины, болезненно скривившись, и покачал головой, отгоняя навязчивые мысли. Он понял! Пекло, тоже вспомнил и заметил сходства. — Тебе нужно отдохнуть, — прошептал Джон, аккуратно накидывая свой плащ ей на плечи. Эртур что-то нетерпеливо втолковывал принцу, пытаясь его образумить. — Идём, любовь моя. Прости, что оставил тебя… — Прости! — фыркнула Аша, сбрасывая руку, обвившую ее талию. — А ты, мальчик, не хочешь ли извиниться?! Бесхребетный трус, вот ты кто! Как ты можешь говорить, что любил его, если стоял там и видел, как Эллард всадил нож себе в грудь? Если позволил ему пожертвовать собой, чтобы спасти твою никчемную шкуру?! Странно, но головная боль отступила, стоило в шатре подняться гулу. Шум заглушил ее боль, и вину, и страх, однако… Однако ярость ее лишь укрепил. «Трус, предатель, ублюдок!» — раздавалось со всех сторон. Их негодование от подобной подлости затмило даже отвращение от мелькнувшего слова «любовник». Северяне, речники и долинцы, западники, дорнийцы и даже просторцы, что пришли с Королем минувшим вечером могли не знать Элларда или вовсе не любить, но его жертва не оставила равнодушных. Она показала его как человека бесстрашного и верного, преданного до самого конца. Деймона же… выставила в не лучшем свете. Ругательства сыпались на него со всех сторон, а дальние ряды и вовсе не сдерживались в выражениях. Даже Эйгон не пытался защитить сына, опасаясь навлечь лишь больший гнев. — Откуда в тебе столько злобы? — одними губами прошептал он, даже не пытаясь перекрыть всеобщий гул. Наверно, Аша и не слышала его, но понимала сердцем. — Я ведь действительно любил его. И тоже потерял! Да потому что он искал жалости своему незавидному положению, утешения и избавления от чувства вины! Будь здесь Дейси, Аша не сомневалась, что он искал бы все это в ее постели. И всё же… странную формулировку он использовал, и горечь в ней была неправильная… — Неужели мой сын истёк кровью на твоих руках, но не соизволил на последнем издыхании сказать, что любил тебя? — хмыкнула она едко. — Так о ком же он вспомнил? Деймон скривился в раздражении и неловко повел плечом, едва раненным. Ашины слова ударили куда глубже. — Об Алине, — неохотно признался он. — Эллард сказал, что был горд называться его братом. Аша всхлипнула, резко взметнув ладонь к лицу, чтобы скрыть слёзы от нескольких дюжин знаменосцев, и с благодарностью опёрлась на подставленное мужем плечо. Они так часто ссорились! Грызлись словно бешеные псы, и ни один день не проходил без громких разборок близнецов, а порой и драки… Пекло, она знала, как они любили друг друга! Каждый знал. Но Боги, с каким же тяжелым сердцем, должно быть, уходил Эллард, жалея, что скупился на проявление этой любви! Ведь он мог вспомнить о Венде, своей несостоявшейся жене, в последний раз сказать Деймону о том, как дорожил им, мог подумать о боли, какую причинит его смерть Аше и Джону… Но он выбрал Алина, своего близнеца, вторую половину его порочной и грешной души. На последнем издыхании он исправил ошибку, которую день за днём допускал на протяжении всех восемнадцати лет. И Аша плакала, и плакала, и плакала, прижимаясь к Джону на глазах лордов шести гребаных королевств. Плакала, и плакала, и плакала, хотя думала, что слез уже не осталось. Она так гордилась им… и так редко говорила об этом. — Я прощаю тебя, пусть ты так и не признал своей вины, — прошептала Аша, пронзив кронпринца колючим взглядом, и на этот раз шум резко стих. Все прислушались к ее словам, к проклятью, что мать пошлёт на голову убийцы ее сына. — Но когда он придёт за тобой, я не встану между вами. Не остановлю его. — Ее ведь, — осторожно прокашлялся Эйгон. — Арью. — Не-ет, — протянула Аша, медленно расплываясь в безжизненной кровожадной улыбке, позволяя мстительности и злорадству торжествовать в сердце. — Нет-нет-нет! Не ее теперь следует бояться Деймону. Не ее, а Алина.

***

— Все никак не возьму в толк, чего она хочет добиться, — покачал головой Эртур, беспокойно постукивая пальцами по эфесу Рассвета, покоящегося у него на коленях. — Она потеряла три четверти своей армии! А те, кто не сдохли на Черноводной, сочли за лучшее убраться подальше от наших берегов! Двадцать тысяч против уже семидесяти наших… Я помню, что она безумна, но неужели настолько? Вопросы, владевшие умами каждого, кто присутствовал на военном совете объединённой армии. Тогда они, не желая прослыть трусами смолчали, предпочитая обоснованным опасениям браваду, теперь же укрылись на ночь в своих шатрах в окружении сыновей и братьев, и задавались ими вновь и вновь, зная, что сон сегодня не явится. Аше к бессонным ночам не привыкать. Как и Джону, присевшему подле ее постели с очередным кубком, как и Эртуру, уже который час натирающему лезвие Рассвета, и Эйгону, что так же долго пялился в пугливое пламя жаровни. Не спал и Деймон. Впрочем, Аша без всяких раздумий предпочла бы его обществу компанию Тайвина Ланнистера или Короля Ночи… — Быть может, нам наконец улыбнулась удача? — пожал плечами Эйгон, подав голос впервые за этот мрачный вечер. — Мы разучились радоваться после всего, что произошло. Но это же не значит, что не может произойти ничего хорошего? — Арья знала, кого именно спровоцирует убийством Элларда, — покачал Джон головой, а после и вином в кубке. — И знала, что именно он обладает абсолютной властью над Рейгалем. Не хочется признавать, но она слишком умна для таких ошибок. Это был холодный расчёт. И если она не колеблясь пустила в расход сотню тысяч своих людей… — Страшно подумать, что она сделает с нами, — закончила за мужа Аша. — Джон прав. Это не везение. Везением будет, если мы переживем завтрашний день. Уже завтра. Их разведчики заметили лагерь Арьи в нескольких часах перехода, буквально за соседними холмами, где эссосцы не скрываясь расставляли цветастые палатки и жгли костры, вознося молитвы Владыке Света. Р’глор вернул Ашу к жизни много лет назад… Едва ли она имела права просить его о новом снисхождении, но, может, он питал к ней приязнь или хоть толику жестокого интереса. Может, он поможет ей в бою? Защитит, если не ее, то хоть Джона, Эртура, Эйгона, убережёт ее детей, где бы они ни были… Но все это тщетные надежды. — Вот только не смей жаловаться мне, что никто не допустил тебя до командования авангардом! — закатил глаза Джон, и его громовой, полный обиды и насмешки голос, так напомнивший ей Элларда, вырвал Ашу из раздумий. — Тебя хотя бы не услали по негодности в резерв! — Знаешь же, что не в негодности дело, — пробормотала она, мягко запустив руку в его пронизанные сединой волосы. Меньшее, что Аша могла сделать, чтобы хоть один из них сохранил спокойствие и трезвый рассудок. — Ты самый надежный человек среди старшего командования. И не мне объяснять тебе, чем чревата преждевременная мобилизация резерва. — Пущу его в ход раньше срока, и нас возьмут в клещи. Знаю! — нахмурился он, подставляясь ее ненавязчивой ласке. — Но ты же знаешь, как в такой ситуации убивает бездействие… Не хуже клинка — это верно. И все же Джону, по крайней мере, позволят сражаться. Аше, в ее состоянии, такого доверия не окажут. Да она и сама не была уверена, что не бросится на меч, едва увидит, или наоборот не станет рубить направо и налево, совсем позабыв о строе и защите. В завтрашнем бою она лишь наблюдатель. — Я люблю тебя, — прошептала Аша, заглянув в льдисто-голубые глаза мужа, вспомнив, что ей, может быть, больше никогда и не доведётся, что эта ночь могла стать их последней. И ей бы отдаваться ему до самого рассвета, пока первые лучи зари не коснутся влажной земли, и ему бы брать ее раз за разом, пока всякий страх не покинет разум, оставив лишь сладкое забытие и блаженство. Но жизнь уже никогда не будет прежней, и они не будут. Отныне ночи их полны мучений, а не страсти, и… Прозвучал рог, заполнив палаточный лагерь глухим тяжелым гулом, разом заставившим все разговоры смолкнуть. Пора. Боги, пора…