Краса Меда

***

      — А вот и наша мама… — Рыков внезапно вскидывает глаза на Ольгу. Старается говорить по-доброму спокойно, но на нижних нотах скатывается в сдавленный рык, понятный только ей одной. — Здравствуй, Оля.       От такого Рыкова Ольге делается не по себе, но зато теперь не остается никаких сомнений. Он все безнадежно знает. И отступать, кажется, не намерен.       — Рыков, ты чего здесь в такое время? — Она старательно напускает будничную непринужденность, но получается из рук вон плохо.       — Оль, нам поговорить бы с тобой. — Павел оставляет увлеченную Ташку за спиной и подходит ближе к Арефьевой.       — Паш, ты время видел? — Внутри внезапно просыпается любовь к дисциплине и порядку, она недовольно косится на часы. — Таське спать давно пора. Да и потом…– Она не успевает договорить.       — Муж заругает? — Издевательский смех звучит катастрофически близко. От Рыкова тянет приятной терпкостью, от которой сами собой горят щеки. — Так ведь нет мужа-то уже, Оль. — С мерно самодовольной улыбкой на губах.       Так и хочется сейчас съездить по этой наглой самодовольной физиономии. Ну и что, что мужа нет. Так ведь это — еще ничего не значат. А он там внутри себя уже каких-то замков воздушных настроил. Ну уж нет. В одну реку дважды она входить не собирается. Пусть даже этой Рекой будет Рыков.       — А тебе до всего этого какая забота? — Женщина ядовито улыбается, пристально глядя ему в глаза. — На старые дрожи потянуло? Так это пройдет. Так — секундное помутнение.       — Наверное, такое же, как и тогда?

***

      То самое «Тогда», о котором так вовремя вспоминает Рыков, произошло почти шесть лет назад. Через два года после выпуска. Все случилось до смешного — банально. В компании общих друзей, под мелодичное бренчание гитары и сладкое вино. Она теперь — не Краса Меда, а жена мужа.       Рыков тогда тоже вскользь упомянул о своем новом статусе. «Женился…» Толпа студенческих друзей только и разводила руками. Не случилось — не сбылось. Через пару бокалов вина Павел все же уболтал Ольгу на «всего один танец». А через несколько медленных композицией они и вовсе поспешили уединиться. Закрывшись в маленькой и темной прохладной комнате на втором этаже.       Целовались долго. Рыкова буквально трясло изнутри от нахлынувшего напряжения. Хорошо все-таки было. Он целовал а она позволяла. Все из головы вон. И их тяжелое расставание за несколько недель до государственных экзаменов и ее горькие слезы ночами в подушку и обещания, что «Больше никогда… Ни при каких обстоятельствах…»       Им просто тепло, просто хочется друг друга до внутреннего озноба. И совесть у обоих — спит беспробудным сном. Да, несвободны. Да, изменяют. Но, это, кажется, уже не имело никакого значения.       Ольга чувствует приятную тяжесть и родное тепло. Податливо выгибается под его губами и пальцами. Дышит часто и гортанно постанывает. Рыков входит скользящим движением, целуя ее искусанные губы. Сладкие. Ее влажные ладони накрывают его плечи. Сильные руки сжимают ее напряженное как струна тело. Головокружительно хорошо.

***

      Осознание произошедшего накрыло уже много позже. Когда они лежали в обнимку на перекрученных простынях. Ольга вдруг почувствовала привкус вины на еще пылающих от поцелуев Рыкова губах. Захотелось немедленно это все остановить, а лучше, чтобы это все оказалось просто сном. Но лежащий рядом Паша был как нельзя реален. Горячими пальцами по обнаженной коже и мягкими губами по синей венке. Арефьева оказалась сильнее. Вытянула сама себя из его родных и теплых объятий, наспех оделась, и уходя, наказала Рыкову об этом всем забыть и не приставать к ней больше никогда.

***

      Забыть не получилось. Потому что в положенный срок ничего не случилось. Так, мазнуло пару раз и все. Арефьева долго уговаривала себя, что всему виной: нервы, стресс и низкое атмосферное давление. Но потом стали случаться приступы утренней тошноты и боли в пояснице. И она поняла: тянуть дальше смысла нет никакого. Врач районной больницы поставила диагноз точно и быстро. «Беременность 5 недель». Как снег на голову свалилось четкое воспоминание, что с Рыковым они не предохранялись. Путем нехитрых вычислений Ольга поняла, что беременна она не от мужа.       Судьбу этой беременности она решила в одночасье, собственно, как и судьбу своего брака. Ребенка рожать. А с Арефьевым оформлять развод немедленно. Врать и изворачиваться перед супругом она не хотела. А смысл? Она же прекрасно понимала: рано или поздно правда все равно откроется, и тогда…       Конечно, можно бы было признаться в измене, попросить прощение и жить, как жили. Но, главная проблема была не в самой измене, а в том, что Ольга Романа никогда и не любила. Развелись они тихо и быстро. Ольга тогда была месяце на третьем.

***

      Разговор, усилиями Ольги, удается перенести на улицу. От свежего морозного воздуха в голове проясняется. Ольгу отпускает давящая боль в затылке. Павел немного остывает, но на Ольгу все равно смотрит волком. Таська, уставшая от этого бесконечного дня и еще более бесконечной недели, без задних ног спит в машине. А Рыков с Ольгой стоят на улице.       — Почему ты тогда мне ничего не сказала? — Его голос смешивается с завыванием декабрьского ветра.       — Ты женат был. — Небрежно бросает Арефьева, спрятав лицо в облаке сизого дыма. — Говорил, что даже счастливо… — На губах — издевательская усмешка.       — Арефьева, ты дура? — Риторический вопрос звучит глубоким рыком прямо над ухом. — Стал бы я тогда с тобой.… Если бы был счастлив в браке. — Последние слова он буквально выдыхает. Потому что сил кричать уже не остается.       Оба затихают на пару минут. Кажется, что громче этой самой тишины нет ничего на свете. Она смотрит на него слегка усталым и поверхностным взглядом. А, может зря она ему тогда правду не сказала.?       Не хотела разрушать чужую иллюзию семьи, достаточно было того, что ее собственная ячейка общества в тартарары полетела. А Паша… Дураку ведь понятно было, что с этой Наташей он и года не протянет. Не протянул… Развелись. Ольге сразу птичка на хвосте принесла. Таське тогда чуть больше трех месяцев было. И тогда, подумалось, что если он придет, то она позволит остаться. Рыков не пришел. Потому что думал, что Арефьева замужем. Даже проверять не стал       — Моя, Оль? — Он уже и без слов понимает, что Ташка — дочка. Но, почему-то хочет услышать это именно от Арефьевой.       — Твоя, Паш…– Оглушающе тихо, но он понимает.       Нестерпимо легче. Обоим. Она, как будто наконец сбросила с плеч тяжелую ношу. Сердце замирает, а затем отзывается очередью бешенных ударов о ребра. В нем словно второе дыхание открывается. И теперь Рыков точно знает: чего именно хочет и от себя, и от Ольги, и вообще — от жизни.       Ему безумно хочется ее сейчас поцеловать. Такую уставшую и красивую, такую сою и родную. Прямо-таки — жизненная необходимость какая-то. Сгребает в охапку накрывая ее губы своими.       Так долгожданно и явно. Кажется, что он чувствует ее как никогда до этого дня. Ольга бьет кулаками по его крепким плечам, но удары быстро стихают.       — Никогда так больше не делай… — Морозный воздух свистит сквозь сжатые зубы. — Ты меня понял?       — Как скажешь… — Он, обессиленный нехваткой воздуха и ее близостью, лишь сдавленно усмехается. — Вот только, Арефьева, от меня ты теперь никуда не денешься. И не надейся.       У нее по спине — табун мурашек. Рыков говорит абсолютную правду, и отрицать это Ольга теперь не видит смысла.

***