Краса Меда

***

      Рыков выполняет собственное обещание в точности. Планомерно, день за днем он вписывает себя в и без него насыщенную Ольгину жизнь. Правда для этого приходится навести хоть какой-то порядок в своей собственной.       Круглосуточная работа медленно, но неумолимо сходит на нет. Коллег своих Рыков такими внезапными переменами озадачил не на шутку. И ведь молчит, как партизан, только улыбается совершенно искренне. По отделению взрывной волной проносится громкий слушок, что со своей зазнобой Леночкой Павел расстался. Ничего не понимающие друзья с недоверием косятся на внезапно одухотворенного и подозрительно окрыленного мужчину.       Таська принимает Павла с недетской проницательностью и без единого вопроса, чем порядком удивляет Арефьеву. Нет, конечно, Ташка — девочка общительная. Ей нравятся новые люди, и даже ко взрослым девочка относится с непринужденной легкостью. Но Рыков — это отдельная история. У них будто бы своя волна. Павел на самом деле и сам не понимает: почему все происходит так легко и быстро. Как по маслу.       Дочка радуется его внезапным вечерним визитам. Забирается к нему на колени, с присущей ей красочностью выбалтывает ему все, что случилось с ней за день. Требует сказок из толстой книги с красивыми картинками. Уйти Павел может только после того, как девочка засыпает. Ольга, глядя на них, ловит внутри себя какую-то робкую, сдавленную теплоту и покой.       — Мам, а можно с тобой? — Тоненький голосок ребенка выдергивает Арефьеву из обволакивающей сонной дымки.       — Конечно, Солнышко… — Женщина отодвигается от края постели, чтобы освободить дочери место.        Ташка быстро забирается под одеяло, крепче прижавшись к матери. Ольга обнимает маленькие детские плечи, уткнувшись носом в копну темно-русых волос. От дочери пахнет сладким детским шампунем и шоколадом.        — А Паша давно ушел? — Таська поднимает на Ольгу заинтересованный взгляд. Непослушные пряди лезут в глаза и девочка вскидывает голову.       — Недавно. — Односложно отвечает Арефьева, вглядываясь в уставшее глаза ребенка. — Он сказал, что ты заснула.       Рыков и, правда, ушел только полчаса назад. Долго сидел с Ташкой, читал уже неизвестно какую по счету сказку. Девочка никак не засыпала, только лежала, укрытая пуховым одеялом и буквально пожирала мужчину своим пронзительным детским взглядом. Но, потом, усталость все-таки взяла свое и Таська провалилась в неглубокий сон. Рыков отложил книжку в сторону и, подоткнув одеяло плотнее, вышел из детской.       — А он придет еще? — Девочка слегка вздрагивает и боязливо ежится.       А Ольга в который раз находит подтверждение своим страхам. Если бзик отцовства у Рыкова внезапно иссякнет, Ташке будет очень сложно выкинуть его из головы. Правда: понимает ли это Павел, Арефьева не может сказать наверняка. Хотя, верить ему хочется бесконечно. Это же Паша. Он искренний и открытый.       Вранья в их отношения, с его стороны, едва ли набралось бы на что-то серьезное. А вот эмоций было в избытке. Рыков всегда и любил и ревновал с, кажется, одинаковой силой. И, если первое Ольга ценила, то второе не раз доводило ее до истерик и нервных срывов. И в итоге: стало причиной их расставания.

***

      Это утро не встречает Арефьеву ничем хорошим. С порога женщину обдает сдавленным напряжением. Врачи и фельдшеры, как будто пыльным мешком оглушенные. Лиза перехватывает начальницу на посту охраны. На лице читается взволнованность. Ольга уже внутренне готова к самому худшему.       — Ольга Кирилловна, проверка из Министерства… — Лиза быстрым шагом следует за главврачом, считая своим долгом предупредить ту обо всех опасностях. — Такая она дотошная, всю душу вытрясет.       Арефьева молча усмехается, проходит в собственный кабинет, наказав Лизе ждать дальнейших распоряжений. В кабинете — приятно прохладно. Тянет чем-то давно забытым и приторно сладким. Ольга на миг закатывает глаза, а в следующую секунду почти теряет равновесие. И душевное, и физическое. Статная женская фигура у окна внушает что-то знакомое, но от этого — не очень хорошее. Одного взгляда в глаза достаточно, чтобы у Ольги заколотилось под левым ребром.       — Оля? — Голос звучит удивленно, но Арефьева пока не знает: верить этому удивлению или нет.       — Здравствуйте, Марина Леонидовна. — Права была Лиза. Эта, точно всю душу наизнанку вывернет. Принесла же ее нелегкая.

***

      Пашина мать. Женщина со стальной хваткой и нервами-канатами. Ольга видела ее всего пару раз и то — мельком. Но и этого суммарного часа Арефьевой хватило с лихвой. Да и Рыков, хоть был и не многословен, настроение в отношении своей матери выражал с максимальной четкостью: «Не знаю о ней ничего и знать не хочу…»       Аверина очевидно решила построить успешную карьеру, раз уж со счастливой семьей вышла осечка. Хотя, прошло уже достаточно времени, чтобы Рыкова попустило.       — Не ожидала тебя здесь увидеть… — Аверина сдержанно улыбнулась, явно имея ввиду кабинет главврача подстанции. — Давно ты в должности?       — Чуть больше двух лет. — Ольга нетерпеливо дергает плечами. Ощущать на себе ее изучающий взгляд женщине неприятно.       Однако разум все же берет верх и Арефьева изо всех сил гонит от себя давящие мысли. Не топить же она ее пришла, в самом деле. Через пару часов этой самой уверенности в Ольге убавляется. Марина Леонидовна выполняет свою работу самозабвенно, копается везде, где только можно и нельзя. Уже вскрыты незаполненные бригадой Ломагина карты вызовов, слишком большое количество штрафов ГИБДД, ну и так: по мелочи всякого разного.       Когда Ольга уже близка к нервному тику, Аверина вдруг захлопывает архивную папку с документами и переводит тему разговора.       Профессиональный цепкий взгляд хватается за фотографию на Ольгином столе. Таська улыбается, глядя прямо в объектив камеры, а осенние глаза светятся огненным теплом. Таким, как у Паши Рыкова. Аверина чуть заметно поднимает бровь и сдавленно выдыхает.       Ольга чертыхается про себя. Заметила все-таки она эту фотографию. Но, одно радует: пока молчит. А фотография эта Павлу тоже уж больно нравится. Говорит, что у них с Ташкой ямочки на щеках — под копирку. Да тут и не только ямочки, если быть честными.       К полудню все нервы у Ольги истрепаны в край. Ее буквально трясет изнутри в десятибалльном цунами. Навязчивое желание не покидает ее уже достаточно долго. Совершенно глупое желание. Хочется немедленно позвонить Рыкову и все ему высказать. И про его мать и про него самого. Собственно, это Арефьева и делает.       — Я слушаю, Оль… — Чем дольше он не поднимал трубку, тем больше у Арефьевой внутри клокотало.       — Рыков, вот вроде, взрослый мальчик, а за мамкину юбку до сих пор прячешься! — От необоснованности данной претензии Павел на миг немеет. — Да и потом, это просто-напросто — подло!       — В чем я опять виноват? — Мужчина втягивает воздух сквозь сжатые зубы. — Арефьева, кончай орать, как Иерихонская труба! — Сам, между прочим, орет уже не меньше.       — Ко мне сегодня проверка нагрянула… — На полтона ниже, недовольно на выдохе. — В лице Марины Леонидовны Авериной, помнишь, Рыков, еще такую?       Про себя он пару раз матерится, а для Ольги только сдавленно выдыхает. И почему только, появление матери знаменует для него конец спокойной жизни? Так было уже ни раз. И сейчас именно этого Павлу хочется меньше всего.       Все же наладилось только-только. Таська его обожает, да и Арьфьева почти оттаяла. Позволяет вечерами задержаться подольше и просто побыть рядом с ней в тишине зимних вечеров. Появление мамы в планы Рыкова никак не входит.       Да и вообще, надо признать, что «мама» давно превратилась для Павла в абстрактное понятие, вызывающие внутри бурю все больше негативныйх эмоций.       — Чего замолчал-то? — Недобро рычит женщина на том конце провода. — Сказать нечего?       До Арефьевой, конечно, постепенно доходит весь абсурд происходящего. И ясно становится совершенно, что Павел тут ни при чем. Зачем позвонила? Захотелось кого-то обвинить, кому-то пожаловаться, чтобы кто-то поддержал.       — Я заеду вечером, и мы поговорим… — Твердый рык заставил Ольгу вздрогнуть. Ну, вот и доигралась. — У меня сейчас операция будет.       — Не надо, Рыков…– Она прекрасно понимает, что заднюю включать уже поздно, но попробовать-то стоит.       — Заеду, я сказал! — Чтобы в следующий раз думала, прежде чем нести всякую чушь, отрывая его от работы. — До вечера…

***

      В Ольгиной квартире он появляется уже поздним вечером. Вдребезги разбивает мягкую тишину темной прихожей. Ольга встречает Рыкова легкой тревожностью. Боязно все-таки. Разбудила в нем медведя своим внеурочным звонком. Теперь объясняться придется. Ольга скользит по мужской фигуре цепким взглядом. Он взъерошенный как черт. На лице заметным отпечатком лежит смертельная усталость. Ему выспаться бы хорошенько после тяжелого дня, а не по ночной Москве кататься.       — Паш, ты извини, что я тебя так сдернула… — Женщина инстинктивным движением пальцев поправляет сбитый воротник его пальто. — Глупо как-то получилось.       Ей действительно не по себе, ведь действительно глупо. Арефьева ведь знает наверняка, что Павел с матерью контактирует абсолютно никак. Разве что — нечастыми звонками, да и то — со стороны Авериной. Рыков же от матери отгородился глухой стеной и в жизнь свою ее не впускает. Слишком больно. Слишком бьет по больному, все еще. Его, вроде бы уже совсем взрослого Пашу Рыкова       — Арефьева, я, по-твоему, козел лицемерный? — Мужчина морщится то ли от яркого света в уставшие глаза, то ли от внезапно нахлынувшей усталости вперемешку со сдавленной обидой. — Ты серьезно подумала, что я могу на тебя Минздрав натравить?       По позвоночнику ползет парализующий холод. Ольга опускает глаза и молчит. Его резкий хриплый тембр попадает точно в цель. Она чувствует вину, а Рыков, как ни странно — не чувствует облегчения собственной правоты.       — Рыков, я извинилась… — Нетерпеливо фыркает женщина уже из гостиной.       — Тася спит? — Павел осознанно не продолжает этот разговор. Его положение и так пошатнулось в силу вновь открывшихся обстоятельств, да и устал он смертельно.       — Паша приехал…– Ташка не спит. Заслышав знакомый голос, оставляет теплую постель и выпархивает из детской топотом босых пяточек.       — Ах ты, егоза! — Руки инстинктивно тянуться к ребенку. Прижимает крепче, усаживает на колени. От него тепло и уютно. Тася внутренне успокаивается. А еще, замечает, что мама теперь успокоилась тоже. Не дергается, не вздыхает порывисто и поверхностно. А просто-напросто смотрит на них с мягкой улыбкой.       — Ты ужинать будешь? — Арефьева выдыхает Вроде обошлось. Павла попустило с появлением Ташки. И колючки опали, и голос приобрел ласковую теплоту. И на нее саму Рыков уже не косится. У него есть занятие порожнее.       — Буду…– Оживленно отзывается он, даже не взглянув на Ольгу.       С рук Павел дочку так и не спускает. Девочка устроена на его коленях, прижимаясь спиной к груди. Она что-то говорит. Без умолку. Слова льются чистой прохладной рекой. А Рыков слушает. Действительно вникает в то, что рассказывает ему дочка. О невкусной каше, о противной Ритке из соседней группы и о Максе — друге с площадки. Ольга даже не осознает, что все эти двадцать минут, что они сидят вместе за одним столом, она улыбается. Совершенно искренне. И прислушивается к своим ощущениям. Тепло, спокойно и даже — правильно. Своим появлением Рыков вносит в их жизнь покой и умиротворение. С ним — интуитивно хорошо. И это открытие Ольга принимает с невиданным спокойствием. Так и надо.       Ташка, укутанная в теплый плед, засыпает на руках Павла под его мерно теплый голос. Они переселяются на диван. И Арефьева тоже. Садится рядом, плотнее укутав босые ноги дочери. Рыков смотрит на женщину с теплым придыханием. Только теперь замечает, что на женщине — только легкая сорочка и шелковый халатик. Тонкая ткань липнет к голой коже, чертит изящные линии плеч и груди.       — Красивая…– Вырывается помимо воли.       — Рыков! — Громкий шепот и шутливо поднятая ладонь несильным ударом в плечо.        — Говорю, что вижу. — Вот ведь неуемный. И усталость как рукой снимает. — Кстати, ты насчет подстанции не волнуйся. Пара-тройка дней и проверка кончится. У нее к тебе претензий нет.       Ольга порывисто вздыхает, инстинктивно улавливая перемену его настроения. О «Ней» Рыков всегда говорил неохотно и через губу.       Воспитанная под мягким розовым куполом безусловной родительской любви, Ольга буквально не хотела понимать: как можно не общаться с собственной матерью. Они даже однажды вдрызг поругались, когда представитель департамента Здравоохранения Санкт-Петербурга встретилась им во время какой-то научной конференции. Паша сухо поздоровался с эффектной брюнеткой, не отпуская Ольгиной ладони. Аверина назвала его «Павлушей», он не назвал ее никак.       Представил ничего не понимающую Ольгу своей девушкой. Аверина отреагировала цепким и внимательным взглядом. А девушке этой вдруг стало не по себе. Спасало только Пашино дыхание на макушке в мягких волосах. Заметив живой интерес матери к напряженной как струна Арефьевой, Рыков бесстрастно свернул диалог, также сухо попрощался с матерью и поспешил утащить Ольгу прочь от этого ходячего рентгена. Незачем им общаться. Так лучше будет.        Ольга на эту встречу отреагировала со всей своей неподдельной эмоциональностью. На Павла обрушился шквал вопросов и упреков. Разговаривали тогда долго и мучительно, Арефьева допытывалась, а Рыков отмалчивался. Когда сил отнекиваться у него уже не осталось, Павел все рассказал. Медленно, вдумчиво, с характерным хрипом в горле.

***

      Его отец был человеком сильным и бесшабашным. Бравый солдат Советской армии, хирург от Бога. Настоящий военный. Высокий широкоплечий брюнет с глубокими серо-зелеными глазами. Женщинам он всегда нравился. Понравился и Марине.       Молодой и не знавшей всех тонкостей гарнизонной жизни девушке вся их будущая жизнь казалась сказкой. Красивой сказкой со страниц Советской пропаганды.       Сказка не сбылась. Дмитрий жизни своей, пусть даже в угоду семейному счастью, менять не собирался. Да, и долг бы не позволил. Так и продолжал мотаться по огромной стране. Потому что должен.       Аверина его любила. До тряски. Надеялась, верила, ждала, а потом. Потом — устала. Устала чувствовать колючий холод бесконечно одиноких ночей, устала отвечать на назойливые расспросы подруг, устала растить сына практически в одиночку, довольствуясь резкими внезапными и непродолжительными отпусками супруга. Устала чувствовать себя вдовой при живом муже.       Духота летней ночи оседала мутной поволокой на женских плечах. Марина морщилась от тепла струящегося тусклого света и едкого сигаретного дыма. И так — дышать было нечем, а Рыков еще и закурить вздумал. Дмитрий стоял у форточки, безучастно наблюдая за пустынным полем за приоткрытой форточкой. Усталость подкатила к горлу. Пашка уже спал без задних ног, а жена очевидно хотела говорить. И Рыков всем своим нутром чуял: что-то из ряда вон. Марина вдруг устала молчать и душная тишина разбилась о ее сдавленный хрип. Ультиматум.

Или мы с Пашкой или твоя эта работа…

      А у Дмитрия сама возможность этого выбора в голове не укладывалась. Да как так можно? Он же любит их безмерно: и жену и сына. И службу свою любит. Он, в конце концов, просто не мог перечеркнуть все это в одночасье. Да ведь Марина и сама знала: за кого замуж выходила. Дмитрий смерил жену изумленным взглядом. Говорить с ней сразу не решился. Думал: отложить до утра, а там: Маринку попустит. Остынет, успокоится.       Марина не успокоилась. Ни утром, ни вечером. Продолжила выяснять отношения, и когда обстановка уже накалилась до предела, Дмитрий понял, что необходимо принимать решение. Взвешенное, обдуманное, осознанное.       Взглянул на спящую под мягким пледом жену, и вечно неугомонного сына и подумалось, что без службы своей он точно проживет, а вот без жены с сыном — не жизнь. Пошел к начальству, подал рапорт, уволился из армии в запас.       Мирная жизнь оказалась не для него. Текло все размеренно и уныло, будни сменяли друг друга. Марина успокоилась, расслабилась и задышала. А Дмитрий — напротив. Занервничал и напрягся. Внутри зрело какое-то неясное беспокойство и зияющая пустота. Рыкову все чаще хотелось выпить и заснуть. Потому что, казалось: так станет легче. Легче не становилось.       День ото дня тучи над ними сгущались темным полотном. Аверина не могла уже его выносить, а от былой любви не осталось и следа. Ушла, забрав сына в охапку. А он… Он умер месяца через три. Сердце остановилось.       Дмитрий Рыков был сильным человеком. В горячих точках, на краю смерти, да где угодно. Вот только, не в мирной жизни и не с единственно любимой женой.

***