Краса Меда

***

      В гостиной тихо. Лишь яркие отблески гирлянды на стекле нарушают умиротворение зимней ночи. В сумраке все чувства вдруг обостряются и накаляются до предела. Повинуясь инстинктивному порыву, Ольга роняет голову на крепкое мужское плечо. Рыков с остервенением вдыхает душисто влажный аромат ее волос, а перед глазами немного мутнеет от такой внезапно желанной близости. Теплые руки самовольно захватывают женщину в крепкое кольцо. Тепло его ладоней приятно согревает тонкую кожу в табун мурашек. Арефьева улыбается сквозь приоткрытые глаза.        — Ты с ней разговаривал? — Женская ладонь тянется к Ташке. Поправить растрепанные локоны.       — Даже виделся. — Сквозь широкую улыбку, почти в самое ухо. — И все это только для тебя.       — Лучше бы, конечно, для себя. — Арефьева вздыхает слегка недовольно, а от близости с Рыковым начинает становится жарко. — Но, я оценила, спасибо.       Рыков не сдерживает тихого смеха, уткнувшись носом в часто пульсирующую венку на ее шее.       — Она про Ташку спросила. — Почему-то резко поднимает на женщину темный взгляд. — Я рассказал. Ты не против?       — Все нормально, Рыков… — Ольга мягко улыбается, вновь спрятав голову на его груди. От терпко древесного одеколона приятно саднит. Она опять прикрывает глаза. Чувствует его слегка неровное дыхание на своей макушке. — Уложишь Таську?       Мужчина торопливо кивает и осторожно поднимается на ноги с ребенком на руках. Ташка даже не просыпается. А Рыков относит дочку в постель и плотнее укутывает одеялом, целует в лоб. Возвращается к Ольге. Обнимает крепко, уткнувшись носом в тонкую шею.       — Я соскучился… — Тихий хриплый шепот тонет в ничтожном расстоянии между ними. Он запросто готов в этом сознаться, потому что сил держать себя в руках уже не остается.       Ольга, поддавшись внезапному порыву, целует его губы. Тонкие пальцы путаются в его мягких темных волосах, а трехдневная щетина знакомо щекотит ее нежную кожу. Рыков обнимает крепче, осторожно и по-хозяйски гуляет пальцами под тонкой тканью ее халатика. Арефьева улыбается, ощутив тепло его ладоней на тонкой озябшей коже.       — Холодная какая… — Фыркает мужчина сквозь поцелуй, глядя прямо в ледисто-серые глаза.       — А ты меня согрей… — Выдыхает она томным призывом ему в губы. Контрольный в голову.       Ей действительно этого хочется. Рыков манит своим теплом и силой. Такой внезапно серьезный и неожиданно повзрослевший, но до дрожи родной и знакомый. Ольге хочется верить, что той самой юношеской нетерпимости, граничащей иногда с тупым идиотизмом, в нем поубавилось. Хотя бы наполовину. И теперь он не станет ревновать ее к каждому проходящему мимо мужчине. А она не станет истерить по поводу и без. И тогда… Тогда, возможно что-то у них и получится. Ну а если — не получится, то головокружительно хорошо им будет хотя бы сейчас. А это — уже немало.       Такой не тонкий намек Ольги Павел понимает молниеносно. Подхватывает женщину на руки, так, что та даже ойкает от неожиданности и инстинктивно прижимается максимально близко, вызвав у мужчины сдавленную улыбку.       Их обоих обдает приятной прохладой ее спальни. Рыков зачем-то включает тепло тусклый верхний свет. Ольга щурится от света и от непослушных волос на лице. Губы Рыкова бесстыдно целуют ее шею и обдают ключицы жарким дыханием. От его свитера тянет приятно древесным ароматом, а еще — от него становится нестерпимо жарко. Разорвав крепкие объятия, женщина судорожно тянет за края мягкой ткани.       Воспользовавшись моментом, мужчина ловко расправляется с маленьким узелком на ее халате. Тонкий шелк падает с ее плеч безвольной тряпкой. От его приятного тепла у Ольги внутри буквально все переворачивается в сладостном предвкушении.       Сухими горячими губами по обнаженной коже. Ему в нос тянет приятным лавандовым послевкусием. Он вновь целует Ольгу в приоткрытые губы, на этот раз требовательнее сжимая ее почти обнаженное тело в своих объятиях.       Арефьева вдыхает запах его кожи, целует голые плечи и напряженную шею. Ей его безумно хочется. Такого родного и своего. Она обнимает крепче, проворными пальцами нащупав пряжку ремня. Пока его руки уже вовсю хозяйничают под ее тонкой сорочкой. А потом Ольга понимает: зачем именно Рыкову понадобился верхний свет.        Вся ее одежда отброшена за ненадобностью. Он ее разглядывает. Бесстыдно и по-хозяйски, буквально пожирает глазами каждый сантиметр ее полностью обнаженного тела. Его движение почему-то становятся плавными и размеренными. Теплыми руками по бедрам и плоскому животу. Он как будто старается вспомнить ее до мельчайших деталей.       Его ведь внутри всего ворочает от напряжения, и Ольга отчетливо видит это во внезапно потемневших желанием глазах. Но он не торопится, почти садистски оттягивает это момент для них обоих.       — И правда, Краса Меда. — Произносит он сдавленным рыком и накрывает ее тело своим.       Женщина не успевает ничего возразить. Остается лишь сжимать крепче его плечи и отрывисто вбирать воздух в легкие.       Рыков не понимает: как так выходит, что она оказывается сверху. Беззлобно усмехается, искрит томным взглядом. И все теперь подчинено ей. Каждая их секунда и каждый его порывистый выдох.       — Выросла девочка, — Хрипит куда-то в душистую шею, целуя тонкую кожу.       Он не без удовольствия готов отдать ей сейчас всю власть над собой. Это же его Краса. Ей ведь можно, даже то, что другим —противопоказано. А она упивается этой властью. Садистки медленно, так, что Рыков уже взвыть готов от перенапряжения.       Держится… Покорно лежит под ней, с почти самурайской выдержкой буравит ее взглядом и с остервенением впивается в тонкую кожу на бедрах. Хоть что-то. Она его чувствует, инстинктивно понимает, что ее Рыков вот-вот сорвется с цепи. А пока… А пока она все еще наслаждается его напряженным, как струна, телом и порывисто вырывающимися из груди стонами.       Ольгин сольный концерт оканчивается в одну секунду, когда она вновь оказывается под ним. Павел срывается, издает сдавленный рык, целует женщину во влажные губы. Прижатая тяжестью его тела она протяжно стонет в напряженно крепкую шею и теснее прижимает к себе. Оба теряют связь с реальностью.       — Я соскучился… — Сдавленным хрипом в самое ухо, второй раз за вечер.        — Я тоже… — Отзывается Ольга гулким эхом. Понимает: не соврала ни на грамм.

***

      Утренние декабрьские сумерки расплываются по комнате серым туманом. Ольга смотрит на мирно спящего Рыкова сквозь приоткрытые веки и легкую улыбку. Тонкие пальцы инстинктивно тянутся к его крепкому, иногда вздымающемуся плечу. Соскучилась она за ним до дрожи. За таким расслабленным, спокойным. Практически бессонная ночь нещадно сдавливает виски, и ей бы поспать, уткнувшись Рыкову в грудь.       Не спится. Мысли одолевают женщину со страшной силой, но на удивление, она не чувствует ни горечи, ни злости, ни обиды. Она не жалеет ни о чем. Ни об одной минуте, проведенной рядом с ним. Было хорошо и до дрожи приятно. Когда его сдавленный рык срывался в трепетный шепот. Когда он как заведенный повторял, что любит, и что не хочет терять. Когда целовал и прижимал к себе с яростью и трепетом. И где-то на краю сознания Ольга чувствовала его искренность. Арефьева молчала, потому что говорить не было ни сил, ни желания. И только единожды она ответила на его жаркий шепот, коротким, но емким: «Родной мой… Пашка…» И для мужчины это значило больше, чем любые ее признания.       Рыков ее действительно любит. Совершенно искренне, как пожалуй, умеет лишь он один. Ольга чувствует это и понимает. Но Павел все-таки прав. Девочка выросла. И теперь, кроме всеобъемлющей и пылающей любви есть еще что-то. Здравый смысл кричит внутри сбивчивым шепотом.       Им категорически нельзя быть вместе. Потому что Павел едва ли изменился за столько лет. Он все такой же бешено ревнивый собственник и сладить с его ревностью вечно обаятельной красивой и уже самостоятельной Ольге будет невозможно. А сама Арефьева свершено четко осознает, что быть «вдовой при живом муже» она не хочет. А от своей круглосуточной работы Рыков откажется едва ли.       — Рыков, вставай…– Сиплым шепотом сквозь поцелуй, в самое ухо. — Паша…       Мужчина вздрагивает от прикосновения ее ладоней и открывает глаза. В утренних сумерках Павел встречается с льдисто-серыми глазами. Она ласковая, мягкая, и на мгновение ему кажется, что все теперь будет как надо.       — Таська скоро проснется. Тебе пора, Рыков.       Он мигом просыпается. Надежда на «спокойно и правильно» рушится громким выстрелом. Приподнявшись на локтях, мужчина выжидающе сверлит женщину внимательным взглядом.       — Я не хочу, чтобы она тебя сейчас увидела. — Безапиляционно отрезает Ольга, осторожно касаясь пальцами его лица.       — С чего это? — Резко фыркает он, прижимая женщину ближе.       — Это была разовая акция, Паш…– Она улыбается почти издевательски и целует его искусанные в кровь губы. — Жутко приятная, но…       — Оль, а может все-таки? — Мужчина прекрасно понимает, что пути назад нет, но не спросить не может. Да и потом — Арефьева же сама ластится к нему, целует и обнимает. Пойми ее после всего этого.       — Не мечтай, Рыков…– Пальцами в его перепутанных волосах. — У меня на тебя нервов не хватит. — Выбирается из его объятий, оглядывается по комнате в поисках одежды.       — У тебя есть кто-то? — Мощная фигура Рыкова вырастает вплотную за ее спиной, накинув на ее плечи легкий халат. Пальцы хватают тонкое запястье.       Ольга смотрит на него с секунду, а потом истерически усмехается. Ну вот и вылезает наружу. Ревнует, взгляд темнеет знакомыми чертиками.       — А сам ты как думаешь? — Она отдергивает руку и призывно медленно завязывает пояс халата.       Его сердце отзывается очередью аритмичных ударов о ребра. Губы болезненно растянуты в полуусмешке, а черти в осеннем небе заходятся в агонии.       Тот факт, что у Ольги непременно есть мужчина, пробуждает в нем непримиримое желание прижать крепче и встряхнуть так, чтобы вся эта дурь улетучилась из ее прекрасной головы. При этом наличие у него самого и Свет, и Маш, и Кать, Рыкова ничуть не смущает. А вот у Ольги и быть никого не может. Сегодня ночью она так самовольно и бесстыдно брала свое, что…        — Даже если у тебя кто-то и был, — Самодовольно усмехается мужчина, прижимая ее хрупкое тело к своей груди, — после сегодняшней ночи не станет и его…– Трехдневная щетина щекочет шею, а его шепот тонет в ее растрепанных волосах.       Ольга с горечью выдыхает. Есть у нее один обожатель. Мужчина старше лет на десять, он носит деловые костюмы, дарит шикарные букеты, да и вообще — красиво ухаживает. Приглашает в театры и на выставки. С ним можно приятно провести вечер. С ним можно спокойно провести всю оставшуюся жизнь. И до внезапного появления Рыкова Арефьева считала, что этого будет достаточно. Сейчас же, понимает: этого чертовски мало.       — А почему ты у меня не спрашиваешь?       — А я не хочу…– Сдавленно усмехается женщина, прикрывая глаза, неосознанно подается назад, толкаясь ему в бедра.       Расстраиваться не хочет, инстинктивно понимая, что аскетом Рыков едва ли является. И ей бы понять: почему именно, мысль об очередной Рыковской зазнобе пробуждает в ней смятение и обиду.       — Я зайду завтра. — Гулко отрезает он ей в ухо, целуя напряженно пульсирующую синею венку. — Тебе надо подумать.

***