Горе от ума

— Пошли за ней, Грибочек, — сказал Гоголь, мягко подталкивая Сашу в нужную сторону. Такое ощущение, будто его ведут на казнь, пусть Гоголь и говорил, что способность идеальна. Должен же быть хоть какой-то изъян. Вот теперь помещение было похоже на медпункт, не совсем, но уже близко. Грибоедов прошёл к кушетке, на которую указала женщина. — А вот мне интересно, — протягивает он, и тут же ловит убийственный взгляд Николая, — Что же вы за организация, раз берете в сотрудники фактически детей? Марина Ивановна, что методично подготавливала предметы для осмотра, замерла и крепко сжала один из не обработанных скальпелей в руке, немного захватывая само лезвие. Она хаотично переводила взгляд с Гоголя на мальчика не замечая, что по ладони побежала струйка крови. Она нервно сглотнула, ещё раз обработала руки и села на стул. — Я тоже против использования детей в таких организациях, но это самый доступный ресурс, — наконец пробормотала она. Гоголь внимательно вслушивался в слова, которые прежде не слышал, а если подумать, то ведь он никогда и не спрашивал её о личных мыслях, мнении. Это она выслушивала и поддерживала, а он не ценил и сбегал от серьёзных разговоров. Жгучий стыд заставил его покраснеть до ушей, благо, что внимание этих двоих было сосредоточено друг на друге. — У нас была мирная организация, напрямую связанная с медициной, поэтому набирались либо обычные люди, либо эсперы с небоевыми способностями. Но так вышло, что доверие со стороны гражданских к нам прервалось из-за громкого военного конфликта. Почти все кто выжили ушли, а новые приходить не спешили. Пока прежний босс старался собрать остатки подчиненных, другие группы набрали новых, самых сильных эсперов, что могли найти. Ему следовало бы поступить так же, но старые идеологии не позволили. Мне казалось, что этот человек свихнулся. Он жертвовал всем: детьми, женой, близкими друзьями, но никто не хотел возвращаться в разрушенную организацию с чокнутым стариком во главе. Когда он обменял лучшего врача на посредственного эспера, я поняла, что он окончательно свихнулся. Я была слишком молода, но это не оправдание. Я напугалась и, — тут она спрятала лицо в ладони, собираясь с силами, перед финальной, неприятной частью, — Попросила помощи у страшного человека. Это было и лучшим, и худшим решением за всю мою жизнь. Как и ожидалось, он незамедлительно прибыл, да ещё и не один. С вечно хмурым взрослым и двумя совсем маленькими детьми. Одного — она кивнула на Гоголя, —Он оставил на меня. Другого оставил себе. За считанные недели он возродил нашу кампанию, вернул напуганного эспера, что создал здание своей способностью, наладил финансы и сказал, что до смерти будет совершенствовать организацию, но с условием, что мы кардинально поменяем сферу деятельности. И мы поменяли, — сквозь зубы процедила она. — Обиженные жизнью эсперы стекались к нам, как дерьмо к центральной канализации, уходили и предавали свои бандитские группировки, а Пушкин радушно их принимал. Его тоже ослепила власть, прямо как предшественника, благо судьба вовремя окунула его с головой в ту грязь, что он создал. Когда он понял, что натворил бед, то специально стравил ненужную часть подчиненных с конкурентами, уничтожив и тех, и тех. Казалось бы, идеальное решение, идеальный лидер. Но он опять промахнулся: на обломках уничтоженной группировки родилась новая, более сильная. И никто не в силах остановить их ненависть к нам, ведь босс остался прежним. Он нес это чувство на протяжении двух поколений и отказываться от него не собирается. — Звучит как интересная, но выдуманная байка, — после недолгого молчания высказал Грибоедов. — Воспринимай как хочешь, — холодно бросает Марина, — Ты просто не участвовал в этом, поэтому не осознаешь всего ужаса. И я бы хотела, чтобы ты этого не видел, но раз Пушкин начал набор "боевых" эсперов, то он понимает: мирное время закончено. — Будет война? Глупый вопрос Марина Ивановна оставила без внимания, а Гоголь возможно первый раз на виду у Грибоедова сидел настолько задумчивым и молчаливым. Мальчик прокашлялся и решил вернуть разговор в нужное ему русло. — Так... Получается, вы все здесь медики? Николай встрепенулся, услышав слово, на которое можно выкинуть обидную рифму, но быстро успокоился под тяжёлым взглядом "маменьки". — Нет. Гоголь, например, тунеядец. На это Саша хмыкнул про себя, потому что это было очевидно. — Получается, это третье поколение? — Мимо. Четвёртое. — А что тогда было в самой первой? — Нормальная мощная организация, без левых и правых, первенство которой не могли оспорить даже местные группировки. — Так вы ведёте войну со своими на протяжении трех поколений? — Сказал тоже – «со своими», они нам больше не свои. У каждого свой путь-дорога, — цокнула языком Цветаева, — И мы им мешать не будем. — А много кто выжил? — Совсем мало, — отрезала женщина. — А тот ребёнок, он должен быть как Гоголь? — все не унимался Грибоедов. — Нет, — Марина Ивановна будто скукожилась, стала меньше и бесконечно-бесконечно печальной. У Гоголя зашевелились желваки, он не любил, когда близкий человек грустит, особенно она. Парню как минимум хотелось быстро отвернуть башку всем тем, кто посмеет огорчить его матушку. — Пушкин отстранил меня от военных действий, а я не отдала Гоголя. Вот так трусливо мы спаслись. — Узнаешь подробности потом, — процедил Николай. — Основное тебе рассказали, как ты и хотел. Нет смысла лишний раз растравливать зажившую рану. — Хорошо, спасибо за историю, — обратился Саша к поникшей, словно цветок, женщине. — Лечите его уже, маменька. Марина Ивановна подняла футболку и осмотрела все повреждения, сказала, что это пустяки и она быстро справится. — Способность «Под лаской плюшевого пледа...» Стены стягивались в полусферу вокруг них, мягкие серебристые нити устремились к Грибоедову, полностью обволакивая его и проникая под кожу. Было чуть щекотно, но ни в коем случае не больно. А нити все сплетались, пока не образовали лёгкий плед, от которого пахло лучшими днями весны, свежестью после грозы и жизнью. Хотелось закутаться в плед и прожить в нем ровно вечность. Но по щелчку Цветаевой нити рассыпались, а полусфера померкла и растянулась под размеры комнаты.