Santa doesn’t care

      Когда раздражающий звук звонка совершенно неожиданно заставляет встретиться лицом к лицу с тьмой комнаты, Чонгук даже сообразить как следует не успевает. Он как-то автоматически, сквозь не до конца рассеявшийся туман сна, бормочет едва различимое: «Ты серьёзно?».       В момент своего неприятного пробуждения парень даже не ответил бы, к кому точно обращается: к источнику звука, к Джину, всё так же мирно обнимающему край своего одеяла, или к себе — неспособному игнорировать лишние звуки так же, как Ким. Он отрывает голову от подушки, привыкнув к скудному освещению, только чтобы убедиться в реальности всего произошедшего накануне: сейчас они не в своей комнате, вообще не в общежитии, но долбаным будильником всё так же выступает сосед — пусть и не лично, а с помощью не переведённого в беззвучный режим мобильника.       Это уже не смешно. Чонгук хоть раз за эту зиму сможет нормально поспать?       Странная каша в голове — из картинок поцелуя с бабулей Альварес, кукурузного зёрнышка из пачки с миндалём — виновника надколотого зуба Габриэля — и улыбающегося Чимина с собранными в хвостик волосами — только подтверждает, что сна было катастрофически мало. Где реальность, а где выдумка? Хотелось бы, чтобы всё из вышеперечисленного оказалось лишь плодом воспалённого воображения, но сколько ни отрицай, кажется, Гуку снился только Чимин.       Его лишили очередной встречи с хёном, беспардонно выдернули из мира грёз, не соизволив даже спросить разрешения. А вот его неизменный сосед, судя по всему, совсем не торопится последовать примеру Чона.       — Джин, проснись, — парень тормошит соседа за плечо, попутно впечатываясь лицом в сильно пахнущую кондиционером для белья подушку.       Чем закончилась история Чимина с хвостиком — уже не узнать, Чонгук может поспорить с кем угодно. Ему повезёт, если отключиться вообще получится, про интересные сны даже речи не идёт. Глаза неприятно жжёт так, как бывает всегда, как было, навскидку, уже сотню раз — в основном по пятницам, когда хёна всего пара часов отделяла от субботы, поэтому накануне получалось поболтать подольше.       Сейчас же… если пытаться найти хоть какие-то плюсы в этом самом моменте, то Чонгук выделит один: ему не нужно на лекции, и хотя бы свет не раздражает. Спасибо и на том.       — Чёрт, Джин, — младший снова трясёт упрямо не просыпающегося соседа из-за никак не затыкающегося телефона.       Ким глухо стонет, кажется, сам находясь на грани того, чтобы швырнуть поднявший их посреди ночи гаджет о ближайшую стену, но в конце концов наощупь пытается найти источник звука на полу, ни на секунду не отрываясь от своего одеяла-подушки.       — Алло, — практически хрипит, заставляя Чонгука поморщиться.       — Ради всего святого, — чертыхается младший, накрываясь с головой. — Ты не собираешься отставать от своего блядского телефона даже сейчас?       Разговаривать с кем бы то ни было — не важно, вживую или по сотовому, — когда в твоей комнате спит ещё один человек, должно быть пунктом в уголовном кодексе. Люди должны нести наказание за подобное.       А Джина стоит уже сейчас закидать камнями за то, что тот весь вечер с кем-то активно чатился, спихнув не просто растерянного из-за непривычной обстановки, но и заметно подавленного после неудачного разговора с Чимином Чонгука на свою девушку. И на её родственников, конечно, тем самым поддержав каждую их попытку втянуть гостя в очередной разговор.       Ладно, хорошо, насчёт камней это он не серьёзен, но треснуть соседа кажется невероятно удачной идеей, когда тот, не обращая ни малейшего внимания на прозвучавшее недовольство, спрашивает у позвонившего:       — Ты уверен?       — Я уверен, что ты мудак, — отвечает Чонгук, так и не выныривая из-под одеяла, — но и это остаётся проигнорированным.       — По сравнению со всем пройденным — это уже пустяки.       И пока Гук приказывает себе притвориться глухим настолько хорошо, чтобы в это поверил прежде всего он сам, умоляет себя не обращать внимания ни на что и как можно скорее заснуть снова, Джин обещает своему собеседнику скинуть адрес, сто раз спрашивает, в порядке ли позвонивший, и только после бесконечно повторяющегося «да, хорошо» разговор, наконец, заканчивается. Разговор — но не время Чонгукового бодрствования. Потому что Джин вместо того, чтобы взять пример с младшего, садится на кровати спустя неполную минуту после завершения вызова, оставляя своё одеяло в виде комка посреди кровати. И он, судя по всему, не в туалет собрался, потому что даже сквозь свою надёжную защиту от внешнего мира и каждую попытку абстрагироваться Гук слышит звон пряжки ремня, а после — довольно привычную возню на другом конце комнаты.       Телефон показывает четыре сорок две утра, когда парень снова высовывает голову из укрытия. Яркость экрана ослепляет, поэтому Чон морщится, поворачиваясь в сторону соседа. Джин натягивает вчерашние штаны прямо поверх пижамных, зевая так широко, что у него наверняка жжёт уголки рта.       — Куда ты собрался? — интересуется Чонгук.       — Спи, — тихо отвечает Ким, а затем всецело отдаётся новому зевку.       Энтузиазма в движениях не разглядеть: Джин сам не в восторге от времени своего подъёма. Он ни разу не выглядел настолько отрешённо, как сейчас, пытаясь просто понять, где зад, а где перед его вчерашнего свитера. Видимо, соображалка сейчас не на высшем уровне у обоих.       — Ты же не собираешься свалить и оставить меня здесь одного?       Не стоит отрицать, что в таком случае Рождество было бы не просто незабываемым — оно бы стало не меньше чем причиной для ПТСР.       Снова зевок, но теперь на лице старшего можно отчётливо рассмотреть улыбку.       — Даже если бы мне хотелось, я не могу спихнуть на семью Джины ходячее несчастье.       — Я серьёзно, куда ты намылился?       Когда Джин просто качает головой, Чонгук хмурится и цокает без слов, давая понять, что такого рода ответ его не устраивает.       — У меня дела. Засыпай давай.       — В четыре утра? Разве твои единственные «дела» не спят в комнате напротив?       Стоит отдать должное: у Джина отличная выдержка. Его девушка через две стенки от них, всего в десятке метров, а он всё равно делит кровать со своим университетским братом, как самый славный парень на этой планете.       Будь на месте Джины Чимин, смог бы Чонгук так же? Он бы наверняка полночи скрёб двери, как невыгулянная собака.       — Ты тоже спи. У тебя ещё есть время.       Непонятно, видно ли Джину в темноте комнаты, но Чонгук смотрит на него как на умалишённого. Одновременно как на раздражающего, но всё же чокнутого.       Если этот идиот собирается переодеться в костюм Санты и забраться в несуществующий здесь дымоход, Чонгук не сказать, что бы удивился, но пальцем у виска точно покрутил бы.       Вчера ведь, если не подводит память, Джин с Джиной тоже проснулись ни свет ни заря: всего-то, чтобы прокатиться до Чикаго и обратно. Теперь такие подъёмы стали частью рутины?       — Только попробуй бросить меня, — в этот раз чуть громче предупреждает младший, когда уже полностью одетый Ким лениво заправляет футболку, служившую пижамой на сегодняшнюю ночь, в застёгнутые штаны и направляется к двери.       Угроза того нисколько не впечатляет. Джин лишь прижимает палец к губам, молча умоляя быть тише, а затем, стараясь шуметь как можно меньше, выскальзывает за дверь, оставив соседа один на один с совершенно чужой комнатой и теперь пустой, хоть и ещё тёплой, половиной кровати.       Если всё это только для того, чтобы пробраться в комнату своей девушки, то… нет. Джин бы не одевался. Вряд ли вариант удачный — тут куда реальней кажется догадка про Санту и переодевание. Совсем как…       Джин, скорее всего, всё ещё у двери, потому что до Чонгука доносятся звуки сборов: шуршание верхней одежды и мягкие, но всё же различимые шаги. Что-то очень отдалённо напоминающее предпраздничную суету и его первое Рождество в Чикаго.       В прошлом году Чонгуку не посчастливилось проваляться до полудня, но причина была куда более волнительная, чем нынешняя. Даже будильника не понадобилось, ведь на ноги подняли волнение и азарт.       Желание воплотить в жизнь план по созданию незабываемого праздника для своего парня, смешав новые, старые, корейские и американские традиции, что могли бы навсегда стать частью их Рождества.       Пока Чимин досматривал десятый сон в украшенной мишурой и дешёвыми фонариками кровати, Чонгук готовил мандариновый чай. Совсем не такой вкусный, как на ферме на Чеджу, но всё же лучше, чем ожидал сам от себя. Таким нехитрым образом он решил напомнить, с чего всё началось. А ещё собирался принести его в кровать вместе с не самым изысканным завтраком, но скрасить скучный жареный хлеб костюмом Санты.       Чёрт, он ведь действительно купил грёбанный костюм в прошлом году. Надеть его, правда, не совсем вышло. Не полностью. Хён, как назло, проснулся слишком рано. Конечно, проснулся, когда же ещё всё должно было пойти не так?       Пак, ни сном ни духом не подозревая о маленьком сюрпризе-маскараде, застал своего парня на кухне в одних только боксёрах и с повисшей на шее дешёвой синтетической бородой неестественно белого цвета, пока тот яростно пытался соскрести с тостов обгорелую часть.       Конечно, чёрт, конечно, они ждали этого праздника снова. Предыдущие были мало похожи друг на друга, но всё равно страшно особенными. Два года назад — потому что поездка на Чеджу положила начало всему; предыдущая зима — потому что они были наедине, только Чимин, Чонгук, «Один дома» и споры о том, как долго батарейки проживут, если использовать фонарики как единственное освещение.       И вот у них есть «теперь». Ужасно.       Гук переворачивается на бок, осторожно укладывая повреждённую руку на подушку Джина. Он не хочет смотреть на крепкий шкаф, обосновавшийся в гостевой комнате этого дома; не хочет рассматривать цветастые узоры на плотно задвинутых шторах и фотографии, на которые было совершенно плевать — ни в первый раз, когда оказался здесь, ни когда голова впервые коснулась подушки.       Сейчас как будто бы не хочется даже вспоминать, как долго они с хёном плевались ненастоящими волосками с бороды, потому что, оказалось, один из них всегда нуждался в поцелуе Санты. Санты-Чонгука, если быть точнее.       Это хорошие воспоминания. Одни из лучших, если уж на то пошло, но вопреки ожиданиям ничего приятного они сейчас не вызывают.       Чонгук так дико устал чувствовать себя дерьмово, но продолжает это делать. Неважно, хорошие у него мысли или плохие — итог всегда один. Почему так?       Если бы кто-то знал, что творится у него в голове, то вполне возможно, подумал бы, что Чон Чонгук — слабак. А возможно, дело в том, что так о себе думает как раз-таки сам парень. Ну или ему, чёрт возьми, нужно просто отдохнуть. Поспать, в конце концов. День был долгим, неделя — бесконечной, а месяц — поистине изматывающим. Так что пусть весь мир разбирается без него и вертится в том темпе, что нужен всему человечеству, пока один кореец попытается урвать себе нормальную порцию сна. Как можно больше часов, если уж на то пошло.       Старая кровать тихонько поскрипывает, когда парень устраивается поудобнее, залезая под подушку здоровой рукой и закидывая согнутую ногу всё на тот же комок одеяла, ещё хранящий тепло Джина.       Когда этот ночной путешественник вернётся, ему придётся смириться с тем, что оставлять спальное место без присмотра было опрометчивым решением. Теперь оно полностью во владениях Чона.       Последняя мысль и воображаемое недовольство Джина, пытающегося подвинуть Гука, даже веселят, хоть и не настолько, чтобы перестать чувствовать в животе дыру размером с гранатное ядро.       В этот раз уснуть действительно получается быстрее прежнего, потому что никто не сопит у самого уха и не норовит закинуть на него все свои конечности.       Ким Джин оказался адски тактильным засранцем, когда отключается от реальности, а ещё невообразимо раздражающим будильником, срабатывающим непозволительно часто. Он имеет в виду непозволительно часто.       Чонгуку кажется, что проспал он не больше минуты, когда его проклятый сосед решает поменяться с ним ролями. Теперь Гук становится тем, кого тормошат за плечо. За окном уже светлее. В комнате видимость получше, но всё же слишком рано, чтобы снова не давать как следует отдохнуть.       — Просыпайся, приятель, — со смешком, как-то даже по-отцовски тепло шепчет Джин, но Чонгук не оценивает. Это вообще может быть шуткой сознания из-за недосыпа. Второй раз за ночь — это, блять, ни в какие рамки.       Прикид у Джина всё тот же, но вид больше не как у голодного зомби, наоборот, более свежий и бодрый. Чего не скажешь про снова потревоженного Чона.       Не смешно совсем и нисколько.       Чонгук потирает глаза по очереди, прежде чем удаётся полностью принять ситуацию, разгоняясь от непонимания к отрицанию, а от него уже прямиком к злости. Его снова разбудили. В этот раз ещё и намеренно.       — Ну ты и придурок, — ворчит младший, двигаясь поближе к краю своей половины кровати, полагая, что дело именно в этом.       Дело должно быть в этом, потому что даже для Джина такого рода шутки — на грани допустимых норм.       — Нет, нет, вставай, у тебя нет пяти минуточек.       — Что тебе, мать твою, надо? — не сдерживает истинных чувств младший.       Как ему оставаться спокойным, когда с него в буквальном смысле сдёргивают одеяло? Это так неимоверно выводит из себя, что Чонгук, кажется, готов к рукоприкладству. Он резко садится, стискивая зубы.       Уже второе утро подряд один и тот же человек проделывает один и тот же трюк. Если это тест на терпение, он станет катастрофически провальным через одну, две…       — Рождество наступило, время открывать подарки.       Чонгук моргает. Один раз. Дважды. Нет, с него хватит. Его левая рука, конечно, слабее правой; она сейчас и вовсе вне игры, но всё же дееспособна — даже со сраным переломом Киму всё равно перепадёт нехило.       — Я тебе сейчас врежу, — совершенно серьёзно заявляет Гук, не сводя глаз с Джина. В этом взгляде столько злости, что даже самому становится не по себе.       Вся ситуация в целом выглядит как хороший шанс выплеснуть накопившиеся чувства. Больше не нужно проглатывать ком в горле или умолять глаза не слезиться: каждое невысказанное слово и подавленную эмоцию можно сублимировать во что-то другое. В ярость, например.       — Мне-то за что? Это твой Тайный Санта нарисовался внизу.       Боже мой, когда жизнь превратилась в сумасшедший дом и какое тут стоп-слово? Хочется закричать. Действительно врезать Джину и накричаться как следует — то ли во время, то ли уже после. Кричать, пока кожа на костяшках не превратится в кровавое месиво от встречи с черепными костями этого говнюка.       — Что, блять?       Как будто бы ярость, волнами исходящая от уставшего парня, для Кима — лучший анекдот. Парень нисколько не сдерживает довольства собой; ему совершенно плевать, насколько близок его собеседник к точке невозврата или через сколько минут его кровь приблизится к отметке ста градусов по Цельсию.       — Что-что, твой Тайный Санта объявился, там коробка внизу. Поднимай задницу, надо…       Что?       — Чёрт, ты шутишь? — Чонгук меняется в одно мгновение; ни один холодный душ не работал так же отрезвляюще.       Тайный Санта?       Растерянный парень сглатывает, окончательно попрощавшись с остатками сна и, кажется, в некоторой мере со злостью тоже. Усталость, бесящий Джин, да что угодно — меркнут перед одним: он в Висконсине, в доме, где живёт абсолютно посторонний для него человек, и… внизу коробка? Твою ж мать.       Чонгук вскакивает на ноги, явно начиная паниковать. Это не переживания, не раздражение и не очередная попытка додуматься, кому он нужен настолько сильно, чтобы так заморочиться. По позвоночнику ползёт холодок, заставляя волосы на затылке пошевелиться. Всё больше не похоже на безобидную шутку.       За ним следили.       — Как она могла… оказаться здесь?       Кто вообще знает, где он сейчас? Мингю? Даже если Чонгук и сказал другу, что у соседа по комнате в планах вытащить одинокого второкурсника из дома в Сочельник, адреса никто не называл. Святое дерьмо: Гук даже сейчас не имеет понятия, на какой улице находится, и он как-то не спешил обращать внимание на номер дома, когда входил — а кто-то… проследил за ним до самого Висконсина.       Искать нужно было не среди близких, да? Господи, кажется, Чонгук очень сильно проебался. Этот всё ещё безымянный и такой же неизвестный, как и месяц назад, кто-то теперь знает, где живёт девушка Джина. Этот кто-то больше не кажется безвредным и надоедливым. Преследование — вещь нисколько не пустяковая.       — Джин, — Чонгук сам не знает, почему переходит на практически шёпот; не понимает, с чего вдруг его голос звучит так тихо, — нужно вызвать полицию.       Он обещал Чимину. Чону не хочется чувствовать себя так, как он чувствует сейчас. Веселье официально закончилось. Но почему-то не для Ким Джина.       — Сначала посмотри, что там, — качает головой старший.       Парень отходит от кровати на странно ватных ногах, направляясь за излучающим лёгкость и беспечность Джином к двери, но он уже сейчас знает: он нихрена смотреть не будет. Какая-то часть внутри надеется, что всё это шутка и нет никакого подарка в доме Альваресов; всё происходящее — тупой рождественский розыгрыш. Вот только стоит бросить один взгляд с лестницы на первый этаж — и возможность выдохнуть испаряется моментально.       — Святое дерьмо, — всё так же шепчет Чонгук, спускаясь вниз, крепко держась за деревянные перила.       В нескольких метрах от входной двери, в двух шагах от лестницы, ведущей к занятым спальням, не завёрнутый в пергамент коробок, а едва ли не ящик. Упаковка из-под стиральной машины? Та, что используют при переезде? Туда влезет не просто свитер и орешки — в такое вполне можно запихнуть… труп. И всего в метре от него Джина в своих домашних розовых штанах и худи с эмблемой Чикагского университета. Всего пару часов назад в метре от этого места Чонгук познакомился с хозяйкой дома, а теперь, благодаря ему, тут оказалась потенциально опасная вещь.       Мечась взглядом от ящика к Джину, парень не знает, с чего начать. Хочется сходу извиниться, произнести тысячу «мне жаль» уже сейчас — до того, как он узнает содержимое злосчастной коробки или прочитает оставленное послание — а потом попросить спрятаться, пока со всей этой историей не разберутся правильные люди. Не они трое; никому из них приключения из сюжета бульварных чтив не сдались ни в Рождество, ни в любой другой день года.       — Вызывай полицию, — с широко открытыми глазами говорит Гук, стараясь контролировать появившуюся из-за страха дрожь в голосе. Ему впервые так страшно, и даже не за себя. — Вы же не трогали это?       Перед ним словно мина, даже с шагами стоит быть осторожней, а Джина, почему-то всецело разделяя настроение своего парня, а не Чонгука, издаёт смешок, переглядываясь с третьим участником этой немой сцены. Не исключено, что она не до конца посвящена во всё происходящее. Или ни один из них просто не понимает, что чокнутому, следящему за Чонгуком человеку теперь известен адрес её дома. Какой-то псих знает, что они все сейчас здесь.       — Джин, — с нажимом произносит парень.       Вместо немедленного выполнения просьбы старший, как самый упрямый идиот из когда-либо существовавших, показывает подбородком на страшную кучу картона посреди комнаты.       — Открой сначала.       Почему только Чонгук здесь в здравом уме? Его имя написано на одной из стенок коробки — и ещё никогда парочка букв, сложенных в самое привычное из всех существующих слов, не производила такого эффекта.       — Нет, — качает головой Гук. — Никто не будет трогать это до приезда копов.       — Да ладно, не думаю, что там бомба.       Дьявол. Проблема ведь в том, что и такой вариант возможен. Сталкеры больные. Кто знает, что они могут подкинуть? Почему только один из них рассматривает такой вариант?       — Вы нашли её на улице? Нам надо будет передать все детали.       Джин морщится.       — Ты конкретно перегибаешь, тебе не кажется?       О нет, Чонгуку нисколько не кажется. Коробка не заклеена сверху: створки просто лежат друг на друге, ничем не закреплённые. Джин с Джиной, возможно, уже и вовсе знают, что внутри, но плевать — даже если там просто пожизненный запас сушёных морских водорослей. Ему прислали сраный подарок в другой город. Уж такое не стоит считать пустяком.       — Я ещё в общежитии просил тебя не тащить всякое дерьмо в комнату, — снова начинает злиться парень. — Там же, блять, может быть чья-то отрезанная нога!       Выходит громче, чем планировалось. Сейчас не лучшее время и далеко не лучшее место для повышенных тонов, но сдержаться не получится. Не только голова, но и всё тело полностью заполнено страхом. И единственные, кто мог бы Чонгука в этом понять, ведут себя так, будто это самая потешная ситуация из всех, когда-либо с ними происходивших.       — Так, — Джина выставляет ладони вперёд в примирительном жесте, видимо, поняв, что реакция Гука действительно сильно отличается от их. — Кажется, нам всем стоит успокоиться.       — Единственное, что нам нужно, — это позвонить девять-один-один.       — Просто открой эту проклятую коробку и загляни внутрь, — стонет Ким. Чонгук щурится.       — Ты уже знаешь, что там?       — Так, ладно, — Джина делает несколько шагов к предмету спора, явно намереваясь заняться распаковкой вместо заявленного получателя и покончить с явным напряжением.       — Нет, Джина, не трогай! — пытается остановить девушку Чонгук, но не успевает коснуться твёрдого картона — не из-за предостережения.       В тот момент, когда верхушка зловещего предмета спора внезапно… взрывается, Чонгук как никогда прежде ясно понимает значение фразы «сердце в пятки убежало». Сложенные до этого друг на друга части «крыши» подарка вдруг поднимаются, до ужаса пугая всех троих, но только Гук из вариантов «бей» и «беги» выбирает последний. Пока парочка не воспринимавших его подозрения всерьёз просто вздрагивает, Чонгук дёргает стоящую ближе всего Джину, впиваясь пальцами в её предплечье так сильно, что та вскрикивает. Всего лишь секунда, а столько всего смешивается в хаосе из эмоций и действий: Чонгук чуть не впечатывает в себя девушку своего соседа, Джина, не ожидавшая подобного, едва не теряет равновесие, Ким чертыхается, тоже испуганный внезапным звуком открывшейся коробки, и только… Пак Чимин не разделяет ни удивление, ни испуг застывший на лицах находящихся в комнате людей.       — Сюрприз! — негромко кричит Чимин, поднявшись на ровные ноги.       Он и есть «взрыв». Находясь согнутым в тесном пространстве, тот, должно быть, и без возможности лицезреть развернувшуюся рядом картину понял, что Чонгук не собирается даже на шаг подойти к его укрытию, поэтому решил примерить на себя роль «Джека в коробке» — а теперь просто стоит, скрывая картоном нижнюю половину тела.       У него самая яркая улыбка на губах, ещё не до конца исчезнувшие следы от удара на скуле, мишура вокруг шеи и дурацкая шапочка Санты с серебристыми звёздочками, самая пушистая из всех, что только доводилось видеть.       Чонгук гуляет взглядом по каждому участнику развернувшейся сцены. Джина, всё ещё позволяющая держаться за себя, как за единственный спасательный круг, расплывается в улыбке, когда осторожно накрывает Гукову руку своей, тут же ослабляя хватку. Она совершенно точно улыбается — парень более чем уверен, хоть даже и не смотрит на неё, потому что перестать пялиться на очень реальную галлюцинацию никак не получается.       Что это за… чёртовщина?       — Ты такая упрямая задница, — Джин бьёт по-прежнему не двигающегося парня в плечо, притягивая к себе Джину. — Так сложно было открыть?       Но ответа не следует. Тёмные брюки, красный свитер… с самым уродским оленем на свете, катастрофически опухшие глаза и волосы вовсе не собранные в хвостик, они куда короче, чем были при последнем видеоразговоре.       Чонгук глаз не может отвести от Чимина. Вроде как знает, кто сейчас стоит перед ним, более чем уверен, что не принял другого человека за хёна — и несмотря на всё это, есть подозрения, что стоит ему двинуться с места, как прекрасный сон рассеется, и он откроет глаза у себя на кровати. Это уже происходило. И ведь…       — Чонгук-а? — всё с той же улыбкой, но уже не так громко говорит Пак. — С Рождеством?       Небольшой смешок в конце поздравления-вопроса — всё, что нужно, чтобы осознание накрыло. Вряд ли во сне Гук видел бы себя с шиной. Вряд ли ему приснилась бы эта прихожая, если уж его ждала ненастоящая встреча с любимым человеком. Вряд ли бы он думал про полицию, коробки и всё это до тошноты пугающее… а значит, это наконец не сон. Всего несколько часов назад Гук готов был завыть от того, как сильно ему хотелось оказаться рядом… блять, да хотя бы в одной стране с Пак Чимином — и его мечта сбылась? Вот так быстро?       Сомнения уходят. Их выдувает сквозным ветром за считанные мгновения. Это реальность. Это реальность, реальность, реальность. Чонгук получил свой тайм-аут, жизнь дала передышку, и будь он проклят, если не воспользуется каждой секундой, не пронизанной болью и тоской. Его Чимин здесь. Не в Сеуле, не на Чеджу и уж точно не в Пусане. Он в двух шагах от Чона.       Это ведь буквально всё, что он просил, всё, что было нужно. Ощущение такое, будто кислород снова начал поступать без препятствий, но его концентрация настолько бешеная, что лёгким больно. И вроде бы надо не накидываться на желаемое сразу, вот только как это сделать, если чувств внезапно так много, что они душат? Чёрт, это не шутки и не преувеличение. Чонгук качает головой, внезапно чувствуя, как к горлу подкатывает ком, пока он сдаётся окончательно.       Не важно, хорошая это эмоция или плохая, — она больше, чем удаётся выдержать.       — О, нет, — улыбка меркнет на лице хёна, когда младший, наконец снова вспомнив, как правильно функционировать, морщит нос, и Чимин, точно зная, что будет после, преодолевает эти несколько несчастных метров. — Нет-нет, Зайчик.       Чимин, судя по всему, пытается выбраться из своей праздничной обёртки, но всё оказывается безуспешным — стоит Чонгуку врезаться в своего парня, тихо всхлипнув перед этим.       Он скучал целую чёртову вечность. Провёл бесконечное количество ночей, мечтая о том, как обнимет хёна в аэропорту и почувствует, как все его разбитые кусочки снова превращаются во что-то цельное, а на деле чувства настолько захлёстывают, что Чонгук без задней мысли обхватывает плечи Пака, позволяя шапочке Санты выполнять немного другую функцию, менее привычную: впитывать вырвавшиеся на волю слёзы. Он только что думал, что нужно начинать Рождественский день со звонка в полицейский участок, прокручивал в голове извинения и объяснения всей ситуации, в то время как подарок совершенно неожиданно действительно оказался подарком.       Ещё никогда ошибаться не было настолько приятно.       — Гук-а, — Чимин в ответном жесте не менее крепко обхватывает талию. — Давно не виделись, малыш.       Ему стоит сказать что-то в ответ, вербально выразить хоть каплю заполняющих сейчас чувств, но каким образом, если он буквально не может ничего, кроме как обнимать своего парня что есть силы? Возможно, Чимину даже больно, но тот не протестует: его руки сомкнулись на пояснице Гука, пальцы впились в кожу даже сквозь одежду, а ещё у него колотится сердце так сильно, словно он только что закончил марафон. И об этом не нужно рассказывать словами, расстояние исчезло, позволив снова использовать осязание вместо слуха и зрения.       Удивительно, сколько всего человек готов отдать за то, чтобы слушать стук конкретного сердца каждый божий день.       — Хён, — всё же выдыхает младший, перед тем как провести носом по волосам, торчащим из-под праздничной шапки.       Весь мир перестаёт существовать за пределами этой комнаты. За пределами коробки, в которой по-прежнему стоит Чимин. Слёзы даже не думают останавливаться, когда Гук оставляет короткий поцелуй на открытой шее, прямо под челюстью, чтобы положить начало дорожке. Пак тихо смеётся, потирая одной рукой крепкую спину, пока Чонгуковы губы не пропускают ни миллиметра кожи на щеке, перед тем, как, наконец, добраться до рта. И, возможно, в последние месяцы испытывали на прочность ради этого. Они вели не к запланированным каникулам, но всё же к неподдельно яркому моменту. Именно об этом думают, похоже, оба — о том, что всё было не зря, потому что когда их губы встречаются, а затем Чимин выпутывается из рук Гука, чтобы обнять того за шею, генератор счастья просто зашкаливает. Последний раз такое происходило, наверное, ещё в начале их отношений, когда каждое новое, самое крошечное и невинное касание было в том или ином смысле первым — чем-то трепетным и запоминающимся на долгие часы. И вот сейчас история повторяется. Отличие, конечно, есть: больше нет нужды двигаться боязно и наощупь. Чонгук знает, что хёну нравится, когда его близость становится опорным столбом, дают явно ощутить, что если тот вдруг решит оторвать обе ноги от пола и просто повиснуть на шее, то его удержат именно в том положении, в котором они находятся сейчас. Чимину нужны крепкие объятия куда больше, чем все поцелуи мира; Чонгуку же остро необходимо распробовать каждое касание как следует: не торопясь и не проглатывая моменты залпом.       Именно Пак становится тем, кто прикусывает губу, выдержав нужную им паузу, просит разрешение углубить поцелуй, пока младший находится на пике блаженства от такой долгожданной, но в то же время самой неожиданной встречи из всех возможных.       — Отлично, — доносится со стороны голос Джина, в тот же момент, когда Чонгук, наконец, спустя целую мучительную вечность чувствует язык старшего именно там, где только что были зубы. — Вот и они. Старые, добрые и отвратительные Чонгук и Чимин.       Одному богу известно, до чего Гуку нравится быть отвратительными в таком ключе. Он не был отвратительным так непозволительно долго.       Судя по всему, комментарий Кима слышит и Чимин, потому что тот улыбается в поцелуй, сгребая в кулак волосы на загривке Чона, даже не подозревая, что его парня вот-вот разорвёт, как перекачанный воздушный шарик. Всего слишком много и в то же время недостаточно. Весь мир на грани, и они тоже.       Когда хён слегка отстраняется, прерывает поцелуй, Чонгук тут же тянется за новым, а следом — ещё за одним, за десятком коротких чмоков, наплевав на зрителей, на все «правильно» и «уместно». Он сходит с ума, и это так неописуемо приятно.       — Чёрт, это стоит каждой адской минуты, — шепчет Пак, в конце концов утыкаясь лбом в Чонгуков. Он так близко, что его губы задевают те, что всё ещё напротив. — И всех усилий.       Сбоку доносится фырканье.       — Что ж, — насмешливо произносит Джин. — Не за что.       Чимин хихикает, отстраняясь — и только это заставляет Чонгука наконец открыть глаза.       — Я твой должник, ты знаешь, хён, — тут же говорит Пак, проходясь большими пальцами по щекам Чонгука, чтобы стереть влагу.       — Не называй меня так, — тут же цокает Ким, снова вызывая у Чимина смешок.       Будто и не было никакой разлуки. Джин и его нежелание быть хёном, Чимин всё ещё самый желанный и самый любимый в объятиях Чонгука — все на своих местах. Они действительно провели несколько месяцев в разных странах? Потому что в данный момент единственное, что чувствует самый младший из всех присутствующих, — это как недостающие пазлы встают на место, и картинка проясняется, превращаясь в точно такую же, какой была всегда. Из нового и непривычного только Джина, тихая прихожая и коробка, по-прежнему мешающая прижаться к хёну полностью — тот всё ещё внутри.       Секундочку. Чимин в коробке Тайного Санты? Он…       Проклятие. Всё это время Чонгук «охотился» за тем, кого невозможно было поймать?       — Стой, — наконец подаёт голос парень, отодвигаясь достаточно, чтобы любимое лицо было видно как следует. — Вы… то есть ты… Санта? И Джин знал?       Корректней будет вопрос «именно он оборачивал каждую коробку пергаментом?».       — Джин знает очень многое, — самодовольно отвечает сосед.       Брови выгибаются сами собой. За всё время, начиная от появления первой коробки и до вчерашнего вечера, Чонгук примерял на роль злодея стольких людей; пару минут назад даже представлял, что им придётся иметь дело с сумасшедшим преследователем, в то время как человек, деливший с ним одну комнату, тихонько отсиживался на первом ряду устроенного Паком шоу. И когда в поведении каждого знакомого проскакивали те или иные странности… в те моменты сумасшедшим был как раз-таки сам Чонгук?       — Да, — Чимин кивает несколько раз, не убирая рук от лица младшего. — Он помог мне устроить тебе сюрприз.       Сюрприз не то что удался — он чуть в параноика не превратил. Блять, Чонгук наехал на Инес, как последний мудозвон, пока не один, а целых два виновника всего происходящего находились под самым носом. Он попробовал наркотики — из-за Чимина и Джина! И последний не видит совсем ничего плохого в этой ужасной игре на нервах: Ким лишь театрально кладёт ладонь себе на грудь, видимо, остро нуждаясь в изображении самой невинности, отвечая довольным:       — Разве я не душка?       Да не может быть!       Чонгук растерянно моргает, не сводя глаз с закинувшего руку на плечи своей девушки соседа. Этот засранец три недели обводил его вокруг пальца.       — Нисколько, — то, как сильно Пак пытается изобразить недовольство, видно даже невооружённым взглядом, но получается у него отвратительно. — Ты его напугал, а я хотел, чтобы это было мило! — голос становится выше и громче, угрожая превратиться в полноценный смех, но парень быстро берёт себя в руки: утро ещё слишком раннее, а слышимость слишком хорошая, чтобы не бояться перебудить весь дом. — Я хотел, чтобы ожидание моего приезда было немного приятнее. Пугать тебя не входило в планы.       Вот почему эти двое общались, да? Внезапные упоминания, вчерашние фразы Кима про то, что Чимин не отвечает, появление коробок только… чёрт, только когда Джин внезапно выходил куда-то, чтобы потом так же внезапно обнаружить под дверью сюрприз. Или принести его до возвращения Чонгука в комнату.       Парень хмурится, опуская взгляд на грудь хёна. На него насмешливо смотрит не самый удачно вышитый — или и вовсе нарисованный — Рудольф, пока нос-помпон упирается в солнечное сплетение.       Кофе без кофеина, о котором знал Чимин. Чашка из кафе, где работал Чимин. Миндаль, который, возможно, Чимин сам и прислал прямо из Кореи. И… одежда. Неужели у оленя есть история? Пелена загадочности рассеивается с каждой новой догадкой, но прежде чем Гук успевает вставить хоть слово, его опережают:       — Когда я узнал, что не смогу приехать на запланированные две недели, я хотел… сделать хоть что-то для тебя, поэтому попросил Джина помочь.       Ким Джин. Не верится — история с Тайным Сантой дело рук Джина и Чимина. Как он мог не догадаться?       — Блять, — стонет младший, снова переводя взгляд на своего соседа, тыкая в него указательным пальцем. — Ты! Всё это время это был ты!       — Я всего лишь посредник, — поднимает ладони вверх Джин. — Все вопросы к твоему парню.       — Вообще-то не все, — руки Чимина сползают по рукам Чонгука, останавливаясь на предплечьях. — Я не просил тебя его фотографировать — это чисто твой косяк, хён.       — Ты сказал мне сделать всё так, чтобы он тебя не заподозрил, а благодаря полароидам ты оказался вне подозрений.       — Я же спрашивал тебя, — шипит Гук. — Ты сказал мне, что это не ты.       — Вообще-то… я сказал, что ничего тебе не дарил, но ни слова не было про то, что я не подкладывал тебе под дверь коробки. Так что, технически, никакой лжи.       — Ты смотрел, как я прикапываюсь ко всем своим знакомым, придурок!       — И ты ни разу не упомянул Чимина как одного из подозреваемых, так что я справился, правильно?       Джина — единственная, никак не участвующая в разговоре, — просто наблюдает за этой странной перепалкой, выглядя абсолютно довольной всем происходящим. Хотя стоп… Она тоже замешана в этой истории? Хён знал о ней? И когда вчера Чонгук атаковал диалог своими эмоциями от новых открытий, всем давным-давно было известно о двойном Джине? Уже на предательство смахивает.       — Последнее, что мы оба хотели, — это дать тебе причины беспокоиться о своей безопасности, — Чимин легко сжимает пальцы, всё ещё покоящиеся на Гуковых руках. — Ты должен был раньше рассказать мне о фотках.       Что было бы, расскажи Чонгук о всех подарках изначально? Чимин бы выдал себя? Всё это закончилось бы ещё на орешках? Ответы уже точно не удастся узнать — время утекло сквозь пальцы, и единственное, что они могут сейчас, — это гадать «если бы» и «как бы».       — Чёрт, хён, — парень снова тянет Пака ближе, чтобы уложить тому подбородок на плечо. — Ты действительно просто нечто.       Столько сомнений, злости и раздражения пришлось испытать, чтобы в конце концов узнать отправителя миндальных запасов, которые вчера стали подарком для семьи Джины (и причиной похода к дантисту Габриэля). Узнай Чонгук обо всём хотя бы вчера, он ни за что бы не передарил такое сокровище.       О нет. Миндаль — это ведь не единственное, что он не сохранил.       — Вот дерьмо, — озвучивает собственные мысли Чон, отстраняясь, чтобы ещё раз взглянуть на рисунок на груди хёна. Он всё такой же — ужасный, будто придуманный десятилеткой или срисованный с неудачного мультипликационного кадра, и то по памяти.       — Что?       Оленя с носом-помпоном он никому не передаривал. Его постигла другая участь.       — Я выбросил один из твоих подарков.       Удивительно, но Чимин не выглядит расстроенным — даже немного — но он всё же интересуется:       — Который?       — Этот, — парень оттягивает Рудольфа прямо за торчащий нос. — Это, кстати, самый кошмарный олень из всех, что только можно представить.       — Эй! — Чимин смеётся, но всё же хлопает Гука по груди. — Это я нарисовал! Эти свитера сделаны на заказ, они… эксклюзивней некуда. Мы же ещё в прошлом году говорили, что нам нужны чисто американские дурацкие свитера, помнишь?       Да. Это было в то же утро, когда Чонгук надеялся примерить на себя образ Санты и потерпел неудачу. Они даже обсудили, что выберет тогда ещё даже не существующие свитера Чимин — главный босс одежды, но о создании их на заказ тогда речи не шло.       Пак Чимину скоро понадобится целая отдельная квартира только для его коллекции находок — не всегда понятных для окружающих, но невероятно ценных для него. И теперь он вышел на новый уровень? Не просто придумывает применение своим предметам обожания, но и создаёт сами вещи?       — Прости, прости, но он правда…       — Поверить не могу, что ты его выбросил.       Почти получается снова извиниться, но Джин успевает остановить новый поток повторяющегося слова одним предложением:       — Вообще-то, он у меня.       Все три головы поворачиваются к Киму как по щелчку. Даже Джина, явно довольная происходящей у неё дома сценой точно из романтических комедий, наконец, отвлекается от воссоединившихся влюблённых, чтобы посмотреть на своего парня как на самого настоящего героя. Словно Ким Джин внезапно превратился в собаку и, вместо Балто, привёз детям лекарства от дифтерии.       — Что? — всеобщая реакция вызывает неловкую улыбку. Или дело в быстром поцелуе в щёку от Джины? — Я знал, что ты пожалеешь, когда узнаешь, кем был твой Тайный Санта, так что твой свитер у меня в шкафу.       — Хён! — снова улыбается Чимин. — Ты просто спаситель всей этой истории. Что бы мы без тебя делали?       Вчера Чонгук точно не ошибся — то, что его сосед любим так, как того заслуживает, можно понять даже по тому, каким взглядом Джина награждает его, как обнимает парня за талию обеими руками, тихо посмеиваясь то ли из-за едва заметного румянца на щеках самого старшего из них, то ли потому, что сейчас её избранник кажется круче всех супергероев.       — Достали бы кого-то другого?       — Ну уж нет, — Чонгук, расслабившись, прижимается виском к Паку, даже не собираясь позволять тому отойти. — Ты наш единственный хён. Единственный и неповторимый Ким Джин.       — Самый невероятный, — добавляет Джина, целуя своего парня в этот раз в плечо. Пока Ким расплывается в довольной улыбке, девушка, словно только вспомнив о жизненно важном деле, отвлекается, чтобы быстро поинтересоваться у Чимина: — Ты голодный? У нас много чего осталось с ужина. Я могу…       — Нет, нет, — качает головой Чимин. — Спасибо, я не голоден. Но я бы не отказался от душа, если это возможно. Я уже три дня нормально не мылся — ещё немного, и я завоняю весь дом.       — Да, конечно, — Джина не медлит, тут же оставляет их, шагая в сторону лестницы. — Я найду тебе одежду и полотенце. Можете подождать на диване.       — Спасибо.       — Ты так и не поехал домой? — уже без всякого веселья интересуется Ким в тот же самый момент, когда Гук с удивлением переспрашивает:       — Три дня?       Чимин снова зарывается пальцами в волосы на затылке Чона, глубоко вздыхая, пока отвечает на вопрос Джина без слов — простым покачиванием головы.       — Это длинная история, Зайчик. В этот раз дорога до Чикаго была действительно долгой.       Она и так никогда не выдавалась короче, чем была на самом деле, а для Чимина, не умеющего спать в самолётах, путь и вовсе превращался в испытание каждый грёбанный раз. Но три дня? Это как-то чересчур.       — Сколько у тебя было пересадок? Сотня?       — Всего две, но погода растянула их на целую вечность. Слишком много чёртового снега пыталось встать у меня на пути.       Три дня — действительно слишком. Но ещё это значит, что они никак не могли созвониться из-за попытки устроить сюрприз? Чонгук качает головой, рассматривая лицо Пака так, как давно мечтал: вблизи. Не на экране, а вживую. Ему видна каждая родинка, всё ещё зелёно-жёлтые, хоть и уже почти сошедшие синяки и едва заметные веснушки то тут, то там. До этого самого момента Гук даже не осознавал, насколько большая привилегия — видеть такие детали. Сейчас самое время насмотреться вдоволь, потому что обнять любимого человека невообразимо приятно, но они всё ещё не попрощались с расстоянием: оно маячит на заднем плане этой счастливой картины, напоминая, что расставание всё равно наступит рано или поздно. И, конечно же, оба предпочли бы второе. А Чонгук ещё и не против бы обойтись без неожиданных встреч, требующих от Чимина провести три дня между небом и землёй.       — На сколько ты оставил своих гимнастов? — осторожно спрашивает парень. — Три дня потрачены на перелёт, сколько у нас ещё есть?       Что бы у них ни осталось, сколько времени им ни дали, — Чонгук спланирует всё как можно точнее, так, чтобы ни на одну лишнюю минуту не пришлось выпускать руку хёна из своей.       — На самом деле, — Пак закусывает губу, выдерживая недолгую паузу, пока смотрит прямо в глаза, — у меня нет обратного билета, Гук-а. И я не думаю, что нужен Дэнису до суда, так что… да. С Рождеством нас.       Как-то слишком хорошо всё звучит. Это ведь… не может же быть всё настолько радужно, не так ли?       — А твой босс? Ты уверен, что тебя не выдернут в цирк сегодня же?       То, насколько широкая улыбка появляется на лице хёна, сначала удивляет, но всего несколько секунд спустя вызывает ответную. Как-то само собой получается.       — Меня уволили, — с нескрываемым восторгом отвечает Пак. — С позором вышвырнули из компании, перед этим не забыв полить дерьмом перед всеми камдонимами. Мне не пришлось разрывать контракт и платить неустойку — они сделали всё сами.       Именно такого люди боятся, устраиваясь на работу, да? Быть не просто уволенным, а изгнанным со своего первого же серьёзного рабочего места. Акцент Чимина на «позоре» не раскрывает всех деталей и не обнажает неприятных мелочей, что пришлось пережить, но Чонгук будто и так понимает. Пока он думал, что каникулы не задались у него и декабрь проезжается катком по нему одному, его хён получил свою порцию неприятностей, он всё равно отыскал в себе силы и, что куда важнее, желание ехать, лететь, проводить десятки часов среди толп незнакомцев, спешащих к родным, пока Пак от своих отдалялся, только чтобы у двух парней получилось обнять друг друга так, как они обнимают сейчас.       У Чимина, вечно переживающего о всём и всех, произошедшее точно оказалось воплощением самого страшного кошмара, после которого просыпаешься в холодном поту. Вот только выглядит он так, словно не про увольнение рассказывает, а про победу в национальной лотерее. У Гука самого словно крылья вырастают. Тело реагирует на новость тотальным расслаблением, и, не собираясь сдерживать себя ни секунды, младший прижимается к старшему, сжимая того с той же силой, что и ранее.       — Мне не выплатили последнюю зарплату, — абсолютно счастливо говорит голос Чону прямо в ухо. — Ну и нахер их, пусть подавятся. Зато я свободен.       — Поверить не могу, хён. Я просто не могу поверить.       — Это рождественское чудо, — доносится голос Джина из-за спины. — Я же говорил тебе, что праздничная магия существует.       Если это действительно так, то Чонгук готов сказать тысячу «спасибо» Санте и всем его помощникам — будь они эльфами, стаей красноносых Рудольфов или двойниками его соседа по комнате. Всему миру, каждому реальному и придуманному существу, всем, кто приложил руку к возможности чувствовать на себе руки Пак Чимина в праздничное утро посреди Америки, пока большая половина страны ещё мирно спит.       Не хочется отдаляться ни на сантиметр, ни на минуту. Выпустить хёна из своих объятий кажется слишком жестоким, поэтому пока Чимин с Джином переговариваются о всемогущем Санте, Чонгук пытается впитать в себя происходящее, отложить в памяти «на потом» и насладиться каждым мгновением, не упустить шанс быть максимально близко как можно дольше. Он, должно быть, похож на уличного котёнка, намертво прилипшего к первому человеку, проявившему крупицу ласки и заботы, но плевать, кем бы Гук ни казался.       Они так и не двигаются с места, не собираются перемещаться к дивану, как сказала Джина, или менять что-либо до тех пор, пока девушка не возвращается со стопкой одежды в руках. Именно тогда приходится наконец позволить Чимину покинуть их компанию ради долгожданного душа.       Ванная на первом этаже — в паре шагов от кухни и той самой прихожей, что неожиданно превратилась в место почти такое же особенное, как аэропорт О’Хара. Но прежде чем хён уходит, Чонгук оставляет на сухих губах парочку быстрых поцелуев, будто они прощаются на весь день.       — Я быстро, — обещает Пак, даже не подозревая, насколько сильно Чонгуку хочется сказать: «Подожди, я с тобой».       Они не в том месте — никакого общего душа в чужом доме, это даже не обсуждается. Нужно поскорее вернуться в общежитие, запретив Джину там показываться как минимум неделю.       Только после ухода старшего получается нормально выдохнуть. Всё происходит на самом деле. Это утро является самым странным и самым счастливым одновременно. Ещё влажные ресницы напоминают, как крепость треснула так неожиданно, что даже сам Чон удивился. Приходится быстро пройтись здоровой рукой по глазам, делая вид, что его босые ноги сейчас интересны как никогда.       Джин многое успел повидать за время их совместной жизни, но перед ним плакать так же неловко, как и перед всеми другими. Чонгук не совсем знает, как себя вести, если старший решит прокомментировать перелившиеся через край эмоции.       — Думаю, в ответ на такой подарок ты должен мне как минимум ещё одну рубашку, — выгибая бровь, хмыкает Джин, не подозревая, о чём именно сейчас размышляет другой парень. Он поднимает коробку, из которой выпрыгнуло самое заветное желание Чона. — Или что-то не передаренное Джине.       Скорее всего, старший ожидает чего-то привычно колкого в ответ: какой-то шутки или просьбы закатать губу обратно, — но на деле не происходит ничего подобного. Чонгук смотрит совершенно спокойно, перед тем как сказать наполненное искренностью:       — Спасибо, хён.       Явно удивлённый Джин останавливается — хоть уже готов был избавиться от ненужного больше «домика» Чимина — и смотрит на соседа уже без той тени веселья, что была во взгляде раньше. Не похоже, будто он знает, что сказать в ответ, так что младший продолжает:       — Не за помощь в доставке Чимина, — смешок вырывается непроизвольно, но оба парня понимают, что говорит Чонгук со всей серьёзностью. Он вообще ни разу ещё не был настолько серьёзен и искренен. — Спасибо, что был здесь всё это время. Даже если тебе не хочется быть моим хёном — ты всё равно им стал. Это ведь… старший брат, ты знаешь? Ты должен знать это. Ты же Ким. И ты именно тот брат, который готов обо мне заботиться, даже если я веду себя как задница.       — О мой бог, — тихо произносит Джина где-то сбоку, пока Ким моргает, не совсем понимая, как реагировать на всё только что прозвучавшее. От Чонгука не только Джина, но и Джин такое слышит впервые в жизни.       — Я рад, что однажды нас свела одна комната. По-моему, это тоже чудо, пусть и не Рождественское.       Коробка так и остаётся в руках застывшего парня. Он более чем удивлён прозвучавшим признанием, но в отличие от Чонгука вихрь эмоций не действует на него тем же образом. Они не отбирают способность говорить, каким бы высоким ни был процент удивления.       — Джина, — зовёт девушку Джин, не сводя глаз с младшего. — Если он сейчас скажет, что любит меня, вызывай экзорциста, кажется, в него кто-то вселился.       Окутавший комнату пузырь интимности и трепета лопается, возвращая с небес на землю. Вот надо же быть таким дураком?       Громко цокнув, Чонгук закатывает глаза.       — Идиот.       — А нет, — уже с улыбкой Ким опускает коробку снова на пол, двигаясь к недовольному парню. — Это не пришелец. Иди сюда.       — Нет уж, момент ушёл, не приближайся ко мне теперь.       — Давай, обними хёна.       — Не могу, он в душе.       Чонгук пытается увернуться, хоть знает, насколько ничтожны его шансы спастись: дурацкая шина на руке, никакой обуви, способной облегчить потенциальный побег, и Чимин, что после своего путешествия с препятствиями ни в коем случае не должен выйти из ванной только для того, чтобы застать разгар его кончины. Когда под смех наблюдающей за ними Джины к Гуку тянутся мужские руки, совершенно точно собираясь раздавить его насмерть, ещё хочется посопротивляться, но сдаться приходится очень быстро. Ни на секунду не переставая кряхтеть, когда Джин прилипает к спине, Гук изо всех сил старается казаться серьёзным, вот только попытки с треском проваливаются спустя всего несколько секунд.       — Я тоже тебя люблю, — довольно заявляет парень, наконец позволяя вывернуться из своих объятий.       — Что значит «тоже»? — Чонгук посмеивается через слово. — Не понимаю, что за «тоже».       — Не могу поверить, что вы всего год знакомы, — качает головой Джина, больше всех наслаждаясь этими странными догонялками. — Такое ощущение, что вас ещё в колыбели жизнь свела.       — Когда я был в колыбели, этого засранца ещё даже в планах не было, — заявляет Джин, прекращая попытки снова обняться.       — Да, только в твоих мечтах существовал.       — Наглая ложь, я мечтал только о Джинетте Адриане Альварес, никаких корейцев с переломанными запястьями там не было.       Судя по тому, как Джина протягивает «оу-у», протягивая руки для объятий, «отвратительными» в этом доме назовут не только Чимина с Гуком.       — Нет, пожалуйста, — младший поднимает ладони в примирительном жесте, когда Джин делает именно то, что от него требовали: снова обнимает свою девушку за плечи одной рукой, второй складывая верхушки коробки так, как было в начале. — Не надо флиртовать снова.       — Собираешься и здесь командовать?       Когда это Чон Чонгук командовал? Наглая ложь!       — Я всего лишь вежливо прошу, — Чонгук переводит взгляд на Джину, не собираясь поддаваться и дальше продолжать этот глупый спор. Есть дело поважнее. Не спящее больше двадцати часов дело. — Можно я немного обнаглею?       Девушка поднимает бровь в немом вопросе.       — Это злоупотребление гостеприимством, я понимаю, но ты не будешь против, если Чимин немного поспит здесь, прежде чем мы уедем?       В изначальном плане их пристанищем должно было быть общежитие, других вариантов не рассматривалось, ни Чимин, ни Чонгук не предлагали друг другу найти квартиру с посуточной арендой, а потом Рождественские каникулы вообще стали невыполнимым желанием, так что… Сейчас решать, как притащить хёна к себе в комнату, в одной руке держа его, а во второй чемодан, придётся очень быстро, но могут возникнуть непредвиденные обстоятельства, которые совершенно точно не помогут уставшему с дороги парню.       — Ты правда думаешь, что об этом нужно спрашивать? — насмешливо интересуется Джина. — План изначально и был таковым. Мы похищаем тебя из общежития, чтобы Чимину точно не пришлось искать тебя по всему Чикаго, вы оба приходите в себя, а потом… Потом как сами решите.       — Так это был план?       Ким снова берётся за уже ненужную сейчас коробку, но в этот раз всё же не остаётся просто стоять с ней, двигается к заднему выходу, на ходу бросая:       — Нет, мы всегда просыпаемся в пять утра, чтобы покатать тебя на бибике.       — Блять, я знал, что что-то здесь не так. Всё это было слишком странно.       — Но тем не менее ты здесь, — пожимает плечами Джина. Не понятно, в чём её выигрыш от всей этой ситуации, но всё то время, что Чонгук провёл с ней наедине или просто рядом, она казалась довольной всем происходящим: поездкой, вчерашним ужином и сегодняшней встречей с ещё одним незнакомцем. — И твой парень, хвала небесам, тоже, так что можешь спокойно подождать его в комнате, никто вас выставлять не собирается.       — Вот чёрт, — вырывается у Гука вместе с улыбкой.       Джина… хорошая? Она действительно готова впустить в свой дом тех, кого ни разу не встречала лично, просто потому что так сделает их жизнь лучше? Если Джина, согласившегося помочь Чимину с подарками, ещё можно оправдать более близкими отношениями и целым годом знакомства, то… Хотя нет, и это недостаточно весомая причина для того, чтобы сделать то, что они сделали.       Чон Чонгук — единственный ребёнок в семье, ему с детства доставалось всё внимание родителей, в школе он тоже не был им обделён, да и в других ситуациях синдромом невидимки не страдал, но прямо сейчас, в это Рождество он чувствует себя Пупом земли как никогда явно. Не только потому что Чимин это Чимин, но и из-за окружающих его людей. Рядом есть те, кто позволит хоть ненадолго ощутить себя центром солнечной системы. В моменты тоски и нежелания смотреть в глаза новому дню стоит напоминать себе про это открытие. Про людей, что могут облегчить жжение на невидимых царапинах, оставленных судьбой и внешним миром.       — Но когда бабуля проснётся, станет шумнее, так что советую уснуть как можно раньше.       Джина зевает, пока говорит, хоть и пытается остановиться, на деле только напоминая, что в такое время, как сейчас, Гук иногда ложился. Или скорее часто, а не иногда.       Про бабулю Чонгук учтёт. О ней ни в коем случае не стоит забывать.       Как только хён исчезает из поля зрения, а ноги несут пережившего целую бурю парня обратно на второй этаж, появляется это странное ощущение, будто сейчас стоит только моргнуть, и всё тут же рассеется как мираж. Рождественский вечер в кругу незнакомцев и последняя коробка от Санты окажутся простым, хоть и слишком реалистичным сном. Чонгук даже поворачивается, чтобы посмотреть на опустевший пол и уже не так ярко освещённую прихожую из-за выключенного Джиной света. На улице достаточно рассвело, но ночь всё же ещё не полностью уступила место утру, а без искусственного освещения приходит приятное понимание, что это ещё даже не начало. Так, тест-драйв дня, который ждёт их чуть позже, который официально начнётся, когда Чимин отдохнёт, а Чонгук проснётся уже в третий раз — снова не сам, но уж точно не в одной постели с Джином.       Всё это реально. Дверь, к которой парень прижимается, холодит кожу голых предплечий по-настоящему, кровать, на которой совсем недавно спали, по-прежнему разворочена. На ней именно тот беспорядок, что оставил Гук, уходя. К нему действительно сейчас поднимется Пак Чимин, и они проведут своё третье Рождество вместе. При подобных мыслях улыбку не получится сдержать, как ни старайся, но Чонгук и не думал пытаться. Он даже не помнит, когда в последний раз чувствовал себя настолько счастливым.       Возможно, инфляция счастья пока что его не задела (стоит ли сказать расстоянию спасибо за это?), потому что из-за поцелуя с хёном всё так же подгибались колени, и сейчас, усевшись на край матраса, нестерпимо хочется болтать ногами в предвкушении не чего-то новенького или грандиозного, не вещей, что по интенсивности ощущений переплюнут каждое ранее произошедшее событие, а от возможности снова быть кожа к коже. Рядом. Так близко, чтобы даже воздух не смог поместиться между телами. Обниматься. Переплести пальцы так, чтобы у вечно ворочающегося Чимина не получилось вырваться во сне. Чувствовать дыхание любимого человека на своём лице, пока сон не украдёт их у бодрости.       Ещё несколько минут, и Чонгук запищит, благодаря собственному воображению. За те несколько шагов, что парень проделывает, чтобы плюхнуться на слишком мягкий матрас, он снова рассматривает комнату, ставшую ненадолго его спальней — свободного места не так уж много, тут только кровать, шкаф, две тумбы и ужасная картина коня у изголовья, те же фотографии, что раздражали ещё час назад, те же задвинутые шторы и настольная лампа на одной из немногочисленных полок, включённая, по всей видимости, Джином. Свет мягкий и больше не бесячий. Мир, как и вся эта комната, преобразился и заиграл другими оттенками, стоило Пак Чимину оказаться ближе, чем через океан.       Последняя мысль внезапно вызывает не совсем приятные ощущения. Воссоединение сейчас не омрачит ничто, Чонгук более чем уверен, но секундная вспышка страха умудряется слегка заземлить. Сейчас как никогда раньше удаётся посмотреть на то, о чём думал не раз. Жизнь Чона зависит не только от него, но и от другого человека. Это дерьмовый знак, не так ли?       Когда дверь комнаты наконец отворяется, парень закусывает губу, чтобы не подорваться с нагретого места и не кинуться к Паку, потому что уже, всего за пару минут, успел соскучиться, и потому что… страх внезапно становится более ощутимым — гуще и объёмнее.       Гук не хочет думать, что облажался, он хочет снова быть счастливым. Хотя бы ненадолго. Хотя бы сейчас.       — Если что-то понадобится — мы в комнате напротив, — шепчет Джина достаточно громко, чтобы удалось расслышать и Чонгуку.       — Да, хорошо, — кивает несколько раз Чимин, медленно закрывая за собой дверь, чтобы наконец отрезать их от всего остального ненужного мира окончательно.       Хён поворачивается. Не спешит с разбегу прыгнуть в руки Чонгука, он держится на безопасном расстоянии, когда, казалось бы, всё должно быть наоборот — это здесь, а не внизу они могут целоваться сколько душе угодно, не боясь нарваться на любого рода комментарии. Вместо того чтобы последовать самому банальному развитию событий, Чимин несколько раз проходится взглядом по спокойно сидящему парню, как будто видит его впервые. Пытается запомнить мельчайшие подробности, обновить давно сохранившийся в памяти образ, выглядя при этом как всегда лучшим творением природы.       Именно этот человек когда-то раздражал Чонгука до вздувшихся вен? С ума сойти, это ведь и правда был Пак Чимин. Но тот Чимин — просто сын тётушки Айон — и улыбающийся ему сейчас парень буквально пришли из двух разных вселенных, существуют в разных жизнях. Младший сильнее впивается в простыни по обе стороны от бёдер и, коротко хихикнув от воспоминаний о том, как чуть не отказался от поступления за границу (если бы не Тэхён и жареный сыр, где бы они были сейчас?), наклоняет голову на бок, позволяя себе рассмотреть наряд хёна. И если вам нужно его мнение, то вот оно: незаконно так хорошо выглядеть в шортах, держащихся на Чимине явно только благодаря туго затянутому шнурку, и футболке, сверкающей блёстками «Juisy» на всю грудь.       — Я ждал малиновый тренч, — так же тихо, как и Джина ранее, шепчет Чонгук. Кажется, будто слишком громкий звук может разрушить интимность происходящего в комнате.       — Я налегке, — не шёпотом, но так же довольно тихо отвечает Чимин, встряхивая мокрыми волосами. Оставив свою игру в гляделки и медлительность, идёт прямо к Чонгуку, наверняка нуждаясь в прикосновениях сейчас в той же мере.       — У тебя нет обратного билета, и ты налегке, — Чонгук словно пробует на вкус этот факт, проговаривая его вслух. — Только не говори, что ты просто вышел в магазин и решил сбежать ко мне.       Вечности явно будет мало для того, чтобы насладиться тем смешком, что получает Чонгук в ответ на свои слова. Чтобы как следует прожить этот момент. Чимин подходит вплотную, и руки младшего, словно только этого и ждали, тут же ложатся на прикрытую футболкой талию. Но на этом Пак не останавливается. По началу он ставит одно колено на кровать, за ним и второе, без лишних просьб и предупреждений усаживаясь на Чонгука и закидывая руки ему на плечи.       — Почти, — держать зрительный контакт хён не намерен, он бесстыдно таращится на приоткрытые губы напротив, пока его ладони удобно устраиваются на плечах только на секунду, задерживаются на крошечные мгновения перед тем как опуститься ниже, к упругим мышцам. До локтя и обратно. Чимину сейчас жизненно необходимы прикосновения, а Чонгук никогда в жизни не хотел, чтобы его ощупали всего так же сильно, как сейчас. — Я возвращался домой с Чеджу с новостями про увольнение, но решил немного изменить маршрут.       Разговор довольно серьёзный, но шарящие по рукам и уже груди ладони так сильно отвлекают. Чонгук моргает несколько раз, стараясь не раствориться в удовольствии целиком и одновременно отдаваясь этому моменту, как требует того каждая клеточка тела. Ничего не остаётся незамеченным: ни поглаживания по задней части шеи, ни приятная тяжесть желанного тела, и уж точно не удаётся упустить из виду, каким довольным выглядит Пак, снова упоминая историю, что не давала ему жить последние полгода. Он пахнет чем-то фруктовым — не понятно, шампунь это или нечто другое — и совсем немного мятной свежестью зубной пасты. Есть более домашний запах, чем этот?       — Хён, — младший закрывает глаза, потянувшись, чтобы коснуться своим носом чужого. — Ты уверен, что всё хорошо?       Чимин отстраняется, всем видом передаёт крайнюю задумчивость, немного отвлекая от ощущения полного восторга. Но лишь на секунду.       — Дай-ка проверить.       То, как Пак целует Чонгука… отличается от того, что чуть ранее случилось на глазах у их невольных зрителей. Больше нет лишних глаз, и ни единого намёка на слёзы тоже не наблюдается. По телу пробегает почти забытое ощущение тепла, потому что Гукова нижняя губа оказывается между Чиминовыми, и одному богу известно, сколько сил стоит не упасть безвольной куклой от переполняющей в тот момент любви. Они о чём-то говорили? Что-то вроде пугало, нет? Вроде бы да, но отдавшемуся чувствам парню внезапно все мысли выдувает из головы, стоит хёну коснуться большими пальцами челюсти и наконец углубить поцелуй. Сначала прикосновения языка к губе, затем ещё раз и ещё раз, словно это просьба и предупреждение одновременно. Чимин не только реален, он всё ещё целуется так, что Чонгук готов забыть собственное имя, если тот попросит, в обмен на дополнительную минуту удовольствия, отдаст непозволительно многое даже не за прикосновение, а за одно только обещание прикоснуться.       Вручив поводья в руки своему любимому искусителю, Гук откидывает голову назад, без раздумий позволяя втянуть себя в водоворот более интенсивных ощущений. Все запасы сдержанности и самоконтроля ушли, кажется, на попытки не сойти с ума за последний месяц, поэтому сейчас Чон даже не задумывается, можно ли ему так бесстыже застонать, ползя ладонями к лопаткам — он просто делает это, в то же время наслаждаясь тем, как язык хёна хозяйничает у него во рту.       Как объяснить происходящее с ним сейчас? Чонгуку словно вернули возможность дышать полной грудью. Яркость красок жизни снова стала максимальной, а батарейки перезарядились, стоило Чимину забраться на колени.       — Ну вот, — старший прерывает поцелуй, снова касаясь своим носом другого. — Я снова могу целовать своего Зайчика. Всё более чем хорошо.       Пропуская мимо ушей интонацию, с которой было произнесено его уже не кажущееся настолько глупым прозвище, Чонгук снова тянется за новой порцией ласки, но Чимин неожиданно отклоняется, покачивая при этом головой.       — Нет-нет, не здесь, Гук-а.       Это разумно. Возмутительно правильно. Они, конечно, могли бы насладиться всеми прелестями так любезно предоставленной им спальни, но это всё ещё чужой дом, полный людей, которые, к слову, с Чимином вообще не знакомы. Двинуться дальше поцелуев будет не просто глупо — здравый смысл буквально вопит об этом, — но истосковавшееся тело тоже не собирается так просто сдаваться. Пак настроен держать ситуацию под контролем, Чонгук успел это понять, и он знает, что тот прав, но это всё же не удерживает от длинного тяжёлого вздоха хёну в ключицу.       — Да, я тоже соскучился, — всё так же тихо продолжает Чимин.       — Я не просто соскучился, я хочу тебя съесть.       Старший смеётся, решая в этот раз установить зрительный контакт, не соблазняя себя наблюдением за поблёскивающими губами. Несколько коротких поцелуев всё же благословляют приоткрытый рот, но теперь с ответом не торопятся.       Чимин провёл три дня в дороге. Им не просто стоит быть хорошими гостями. Хёну надо отдохнуть.       — Ты постригся, — после недолгой паузы констатирует Чон.       За уши закладывать больше нечего, Чимин вернул длину, с которой провёл большую половину своей взрослой жизни: на висках не слишком коротко, но всё же довольно контрастно по сравнению с макушкой. Мокрые, спадающие на лоб волосы добавляют сексуальности и напоминают про совместные утра в Гайд Парке в одно и то же время. Чимин горячий, домашний, уютный, любимый, явно уставший, но не менее прекрасный, чем был каждый день до этого.       — Тебе не нравится?       Смешно. Чтобы Чонгуку не нравилось что-то связанное с Пак Чимином? Чушь собачья. Никогда такого не было.       — Нравится. Теперь ты ещё больше Принц Эрик, чем был всегда.       Рик бы точно прокомментировал это по-другому. И если у хёна ещё нет обратного билета, то… возможно, такую возможность можно рассматривать как нечто довольно реальное?       — Как бы я ни стригся, по утрам у меня всё равно одно и то же гнездо.       — Обожаю твой утренний причесон. По нему я тоже скучал.       По утрам даже больше, чем в другие часы суток. Адски не хватало сонного, вечно немногословного Чимина, отвечающего в основном неоднозначным мычанием или зевками, с торчащими во все стороны волосами и в принципе видом отлично описывающим словосочетание «идёт загрузка». Этот вид как ничто другое скрашивал мелкие бытовые разногласия во время совместного проживания. В такие моменты было уже совершенно не важно, почему Чонгуку иногда приходилось доказывать, что не надо замачивать рисоварку или тарелки на целые столетия, а можно помыть их сразу, так же как и почему для Чимина так важно оставить бумажный стакан из Dunkin' и сдать его на переработку прямо в заведении, вместо того чтобы просто выбросить в пакет с общим мусором.       — Я здесь, малыш. Думай только об этом, хорошо?       Звучит не так уж легко, но если Чонгук не выбросит из головы все воспоминания о том, как тяжко было дожидаться этого самого момента, или начнёт уже сейчас воображать день их расставания, то просто потратит драгоценное время на ненужные переживания.       Чимин рядом. Всё остальное может катиться куда угодно. Важно лишь происходящее здесь и сейчас. А в эту самую минуту изголодавшийся по приятным событиям парень проживает один из лучших моментов декабря, все его внутренние демоны внезапно притихают, позволив Рождеству снова стать чем-то необыкновенным.       Хочется чувствовать себя так каждый раз. Для этого и существуют особенные даты, не так ли?       — Тебе надо поспать, — пальцы на спине Пака описывают незамысловатые узоры, то и дело спускаясь к ягодицам — этому сопротивляться не выходит. Левая рука не может как следует почувствовать близость, шина адски мешает, но кончики пальцев всё же пробуют на ощупь ткань шорт и футболки. — Ты ведь снова не спал в самолёте, да?       Чимин просто кивает, снова наклоняясь для этих лёгких чмоков-бабочек.       — Я в порядке.       Да, но в полном будет чуть позже. Хотя, может быть, «позже» — не совсем то слово, что удачно описывает нужный отрезок времени для отдыха. Судя по услышанному ранее, слишком многое пошло не так во время перелёта.       — Три дня?       Даже если взять во внимание разницу во времени и длительность нахождения в воздухе, это очень и очень долго.       — Ну… — губы Чимина прокладывают цепочку из поцелуев по щеке к виску, жестоко испытывая концентрацию. — Учитывая все задержки и пересадки, то да.       — Я же звонил тебе вчера.       — Я был в Ванкувере, застрял в очередном аэропорту, — тёплый след от поцелуя в этот раз остаётся на кончике носа. Чонгук тянется, чтобы получить ещё один, но уже в губы. Он хочет целовать своего парня, хочет, чтобы тот уснул, хочет, чтобы они поговорили — всё одновременно. — Когда ты звонил, я должен был быть уже здесь, но… ебучий снегопад…       Тот самый, за которым Чонгук наблюдал по пути из Чикаго? Завораживающий танец белых снежинок оказался не просто прекрасным явлением, он, выглядя совершенно очаровательно и безобидно, на самом деле отбирал возможность быть не одним корейцем на ужине (потому что Джин — не в счёт, он ведь более американский, чем все яблочные пироги). А у Чимина…       Хён пожертвовал всеми чувствами к их празднику, встретил его не просто не с бойфрендом или семьёй, он сидел совершенно один — куда более одинокий, чем завидующий своему соседу Чонгук, — смотрел на тот же снег, но не в тёплом доме, а на холодных креслах в зонах ожиданий, рядом с тысячами незнакомцев. И всё это только потому, что это именно тот, кем является Пак Чимин? Так и есть. Но самое смешное, что именно этого парня Чонгуку недавно пришлось убеждать в том, что никакая он не кучка мусора. Подумать только.       — Ты действительно провёл Рождественскую ночь в аэропорту, потому что пытался приехать ко мне?       Пак коротко и совсем не весело хохочет.       — Я провёл её в рыданиях, а не просто в аэропорту, так будет гораздо точнее.       — Мне жаль, хён.       — Нет, это было ужасно несправедливо, — громче, чем до этого, возмущается Чимин. — Я столько людей достал своими просьбами, столько всего прошёл, и всё ради того, чтобы план испортила сраная метель. Знаешь, сколько мне пришлось просидеть в Инчхоне, пока один из миллиарда распроданных рейсов наконец благословил свободным местом? Я всю дорогу в Токио благодарил человека, не явившегося на регистрацию, и тут бам! — звуковые эффекты усиливаются мимикой. — Погода!       — Она ничего не испортила, посмотри, ты сидишь у меня на коленях.       — Я хотел быть здесь вчера. Когда тебе было грустно, я уже должен был быть рядом.       — Это… — Чонгук морщит нос, когда неприятная догадка появляется. — Мой звонок стал последней каплей, да?       Когда Гуку было плохо, единственное, о чём он думал, когда отправлял вызов старшему, это то, как сильно ему хочется перестать чувствовать себя настолько плохо. Ни одного подозрения о том, что Паку в тот момент было даже хуже, не закралось. Были мысли о занятости, о котах и родителях, в то время как правда оказалась куда неожиданнее.       — Да нет, мне и до него прекрасно рыдалось.       Даже смешно сейчас вспоминать те времена, когда Чонгуку казалось, будто он ненавидит этого парня. Когда сам себе придумал аллергию на Пак Чимина и на всё с ним связанное. Всего два года назад он и не подозревал, что причина его вечно закатывающихся глаз пересечёт половину света, просто чтобы одна единственная традиция продолжила своё существование. По правде, тогда трудно было бы поверить, что люди могут быть Тайными Сантами для кого-то, находящегося на другом континенте, в человеческую способность любить настолько сильно, что все преграды начнут казаться легко преодолимыми. А ещё Чон Чонгук едва ли поверил бы, что подобное могут делать для него и только для него. Если бы не знал Пак Чимина так, как знает его сейчас.       Дело не только в том, для кого совершают грандиозный поступок, а ещё и в том, кто готов сворачивать горы ради дорогих сердцу людей.       — Я поверить не могу, что мне действительно посчастливилось быть любимым тобой, Пак Чимин.       Довольно покачивающийся парень пытается скривить рожицу в ответ на такое признание, но Чонгук, даже несмотря на попытку отмахнуться от комплимента, понимает, насколько тому нравится слышать подобное.       — Ты необыкновенный, хён.       Хочется загадать ещё одно желание. Можно без свечей, тортов, специальных дней и часов, пробивающих полночь, просто так попросить у судьбы оставить ему Чиминову реакцию на приятные слова. Чтобы он был одновременно взволнованным и смущённым, как можно чаще выглядел так, как сейчас.       В этот раз поцелуй уже нельзя назвать просто клеванием в губы, но всё же он длится недостаточно долго, чтобы распробовать как следует.       — Я люблю тебя, Гук-а.       Когда Чимин валит их обоих на облако из Джинового одеяла, Чонгук не противится, хотя знает — это скорее точка, чем продолжение близости. Пытаясь не прерывать столь приятное прикосновение, парень шарит здоровой рукой под собой, надеясь вытащить из-под себя одеяло и подвинуться выше к подушкам, но Чимин снова берёт главенство на себя, перекатываясь на бок, чтобы они вместе могли устроиться поудобней.       — Нет, даже не думай, — протестует Гук, наблюдая, как хён ложится на спину на место Джина. — Ты мне нужен вместо одеяла.       — Хочешь, чтобы я тебя раздавил?       Да, пожалуйста? Чонгук никогда и ни за что не откажется от возможности быть раздавленным этим маленьким хёном.       — Да.       — Зайчик, — посмеивается Пак.       — Иди сюда.       Похлопывая по собственной груди, Чонгук ложится, широко раздвинув ноги и придерживая здоровой рукой своё благополучно распутанное одеяло, готовый укрыть их обоих.       — Если я тебя отпинаю, то не забывай, что ты сам этого хотел.       — Считай, что у тебя есть моё разрешение на любые пинки и удары. А теперь ложись.       — Чёрт, ты действительно стал больше, — говорит Чимин, умащиваясь как кот прямо на Чоне. — Хочется, чтобы меня поскорее благословили видом голого Чонгука. Можно тебя полапать?       — Сколько угодно, но, пожалуйста, постарайся поспать. Это прежде всего.       — Да, мам.       — Джина сказала засыпать так быстро, как только сможем, пока дома не стало шумно.       Чимин просто угукает, потираясь щекой о грудь младшего. Руки обвивают талию, а ноги удобно переплелись с левой конечностью Гука.       Пусть волосы хёна всё ещё мокрые, Чонгук всё равно не отказывает себе в удовольствии зарыться в них пятерней, проходясь массирующими движениями по коже, расслабляя и убаюкивая.       — Чонгук? — внезапно звучит голос Пака после недолгой паузы. Не довольное мычание в ответ на приятные ощущения, а скорее обеспокоенный вопрос. — Мне нужно ещё кое-что тебе сказать, — старший пытается сесть, но его останавливают.       От того выражения, что было на лице Чимина, практически ничего не остаётся. Парень выглядит более серьёзным, или даже лучше будет сказать — обеспокоенным.       — Нет-нет, лежи спокойно, тебе действительно нужно отдохнуть, хён.       Конечно, было бы глупо полагать, что у них начался медовый месяц и ничто не сможет омрачить волшебное воссоединение, но как-то это слишком быстро, вам не кажется?       — Я кое-что сделал, — не сдаётся парень, приподнимаясь только на локтях. — И тебе может это не понравится.       Можно отказаться от плохих новостей хотя бы сегодня? Что бы это ни было, Чонгук более чем уверен, что не хочет слышать об этом сейчас. Не хочет засыпать с чем-то, кроме счастья от приезда Чимина. А ещё очень не хочется признавать: его ни с того посещает мысль о том, что страшно не только ему. Что, если Чимина так же пугает то, насколько эти отношения напоминают о зависимости и речь пойдёт об этом? Поговорить было бы хорошо, открыться и перестать строить догадки поможет облегчить ношу, но вместо того чтобы подтолкнуть к нужной теме или попросить хёна продолжить, Гук говорит другое.       — Только не говори, что ты нарисовал ещё один свитер, я не выдержу.       Улыбку, не коснувшуюся глаз, при всём желании искренней не назовёшь, и долго её удержать тоже не получается. Попытка погасить уровень серьёзности шуткой совершенно провальная.       — Чонгук, — снова, но уже с нажимом, повторяет Пак, сглотнув.       — Хён.       — Мой отец знает о нас.       Хорошо.       Эм… Хорошо?       Этого Чонгук точно не ожидал. Чего угодно, но только не этого.       Признание на секунду выбивает воздух из груди и пока парень пытается вспомнить, как правильно дышать Чимин торопливо продолжает:       — Я не собирался рассказывать ему, но мы говорили про цирк, про отсутствие выходных, и он начал расспрашивать, зачем мне понадобилось вообще лететь в Чикаго, а тем более на Рождество… Он всё спрашивал и спрашивал, и я запаниковал, — Чонгук более чем хорошо понимает, о чём идёт речь. Если Чимин паникует, его способность к лжи испаряется из тела в ту же секунду. Вопросы подразумевали ложь, ложь вызвала панику, круг замкнулся и взорвался. — А потом я… сказал правду. Клянусь, я не пытался завести этот разговор сам, он просто… спросил, а я не смог соврать. Он просто…       Чимин снова начинает подниматься, но теперь совершенно точно из-за волнения, поэтому приходится прервать его, несмотря на осознание, что жизнь только что изменилась. Вот так, парочкой коротких слов поделила их отношения на два отрезка. В ушах шумит из-за прилива крови, но даже это не мешает разобрать главную мысль, удивительно чёткую и быстро родившуюся: это начало новой главы. Ещё более пугающей главы?       — Эй, эй, малыш, — обвивая руками лицо старшего, Чонгук сглатывает, рассматривая все оттенки испуга, зная, что и сам выглядит примерно так же. — Я понял. Ты не заводил этот разговор специально.       Если знает господин Пак, то много времени на обдумывание дальнейших действий у них нет. Отсчёт пойдёт на дни, прежде чем узнает тётя Айон, а затем и родители Гука. И лучше бы им узнать не так, не от своих друзей, но в том, что рассказать про отношения с Чимином стоит, нет никаких сомнений. Пусть Чонгук никогда не представлял и не планировал такого рода обсуждения, он точно знал, что такому маленькому приключению суждено случиться с ним. С ними всеми.       — Да, и я… мы не обсуждали это. Извини.       Было чертовски приятно жить в маленьком таинственном пузыре, но больше, чем возможность не справиться с отношениями, пугает только лишиться их, а это значит… пришло время откровений с семьёй.       — Я думаю, это было неизбежно, — пожимает плечами парень, изображая полнейшее спокойствие, в то время как пульсация в висках даже не собирается утихомириваться. — Кто-то из них рано или поздно заподозрил бы, что мы как-то слишком… дружим. Но получилось скорее рано, чем поздно.       — Как сказать, полтора года прошло. Из нас получились бы не такие уж плохие секретные агенты. — Чимин молчит некоторое время, всматриваясь в лицо напротив, но когда Чонгук не отвечает, продолжает сам. — И ты не злишься?       Это, наверное, последнее, что сейчас мог бы испытывать младший. Что-что, а злости в списке промелькнувших только что чувств не отыщешь.       — Ты думал, я буду злиться?       — Я не знал, что думать, мы не обсуждали, что делать с родителями.       — Мне кажется, всё казалось очевидным. Ты не просто развлечение, чтобы быть вечным секретом, хён. Я бы рассказал им в любом случае, просто никогда не задумывался об этом серьёзно, но, видимо, пришло время.       — Гук-а, видит бог, я не хотел всё торопить.       — Ты не торопишь, — прижимая голову старшего снова к себе, Чон буквально заставляет того расслабиться как можно скорее. — Всё идёт так, как надо, пожалуйста, перестань думать об этом, как о проблеме.       — Так это не проблема?       — Единственная проблема — это то, что ты всё ещё не спишь. Скоро проснётся бабуля Альварес, и тебе не поздоровится, если не будешь полон сил и энергии. Она сможет тебя удивить, поверь.       Ответом служит длинный вдох и тяжёлый выдох, а следом за ними Чонгук чувствует, как Чимин умащивается удобней, видимо решив отложить этот разговор. Так и правда будет лучше: хён немного восстановит потраченную энергию с помощью сна, пока Чонгук… видимо, не разделит с ним ту же участь.       Сообщая новым людям о том, что состоит в однополых отношениях, Чон каждый раз проживал один и тот же сценарий: оценивал реакцию, пропускал слова и поведение через фильтр и готовился либо выдохнуть, либо поменять мнение о человеке резко и навсегда. И так было каждый раз, с каждым новым человеком в жизни. Но родители? Их новыми людьми не назовёшь, они знали Чонгука ещё до того, как он сам узнал о том, кто он и в каком мире очутился; невозможно будет просто изменить мнение и сократить общение или пребывание в одном помещении к минимуму. Это что-то совершенно новое, ни разу с ним до этого не происходившее. Предугадать развитие событий нельзя наверняка, нет никакого опыта, на который можно опереться, как на твёрдый фундамент, в арсенале только догадки и интуиция, а это не синонимы надёжности. Но самое интересное? Смесь этой самой интуиции с обычными домыслами внезапно не душит тревогой. Скорее наоборот, всеми силами намекает, что гипотетический негативный исход от новостей, что парой единственного сына четы Чон стала не девушка, не кажется даже нужным рассматривать. Вместо того, чтобы представлять, как мама расстроится или разозлится, как отец не найдёт, что сказать в ответ, Чонгук думает, что они куда более вероятно откроют шампанское или одну из тех бутылок-экспонатов, хранящихся у отца под сотней замков. Это же Пак Чимин. Речь идёт не про первого встречного. Можно было бы прикидывать, как действовать, стоит ли собирать вещи и думать про переезд на другую планету, если бы речь шла не про Чимина.       С родителями всё будет хорошо. А в том, что всё так же будет с ними самими, уверенности уже меньше.       Что, если Чонгук сделает доныне невиданное — расскажет самым близким людям о том, как сильно влюблён, а потом не справится и похерит их с Чимином отношения? Что если он сделал это уже сейчас своей невозможностью нормально функционировать на расстоянии?       Боже.       — У тебя так сердце колотится из-за того, что я рядом, или потому что я слишком тяжёлый и тебе дышать трудно?       Чонгук опускает глаза на тёмную макушку, но ответить не спешит. Он не знает, что сказать, и пошутить сейчас точно не получится.       — Зайчик? — хоть лампа всё ещё находится на достаточном расстоянии, она по-прежнему улучшает видимость в комнате, а значит, когда Чимин снова поднимает голову, тут же встречаясь взглядом с встревоженным чужим, рассмотреть написанные на лице переживания не составляет труда. — Эй?       Он ненавидит себя в тот самый момент, ведь всё, на что Чон способен, — это сглотнуть, вместо того чтобы взять себя в руки. Он как никогда раньше хочет отшутиться и сказать, что всё более чем в порядке, но это будет не просто большой, а самой огромной ложью и поэтому очередным поворотом в неправильную сторону.       Ложь — это в любом случае временное спасение, так?       — Мне страшно, — тихо, куда тише, чем всё, что произносил до этого, говорит младший.       Чимин тут же приподнимается, и в этот раз Чонгук его не останавливает.       Несмотря на шквал из чувств выдержать прямой взгляд хёна не составляет труда. Они говорили об этом. Нужно делиться правдой, настоящими чувствами и даже не Чимин, а сам Чонгук это сказал, так что если не сейчас, то когда ещё следовать собственным советам?       — Чёрт, Гук-а, я не должен был…       — Нет, — медленно покачивая головой, парень изо всех сил старается говорить максимально честно, без увиливаний и смягчённых объяснений. — Дело не в родителях. Я боюсь… себя. — И пока Чимин хмурится в явном замешательстве, Чонгук выкладывает остальное, чтобы не дать заднюю. — Что если я облажаюсь? Что если эти отношения будут самым нездоровым дерьмом, что когда-либо происходило в твоей жизни, хён?       Удивление прописано сотым шрифтом на лице Пака. Гуку себя не видно, но он едва ли сильно отличается.       — О чём это ты?       — Я хочу, — ком в горле всё растёт и растёт, но в этот раз его не нужно давить и проглатывать, он развяжется как только все карты будут раскрыты. — Не просто быть с тобой, я хочу, чтобы мы с тобой построили здоровые отношения, но не знаю, как их сделать такими, как нужно, или что вообще такое здоровые отношения. Как отличить ошибки, которые можно исправить, от тех, что рушат всё навсегда?       Не такой реакции Чимин ожидал в ответ на свои новости. И он совершенно точно не догадывался, как долго Чонгук думал и думает даже сейчас, посреди момента, который ему даже снился, о том, что только что озвучил. Они оба выбрали не тянуть с откровениями и так же оба в который раз убедились: быть полностью обнажённым в плане чувств куда дискомфортней, чем физически.       — Я не думаю, что я эксперт в этом вопросе, Зайчик.       Едва ли такие эксперты вообще существуют. Есть те, у кого получается выстраивать социальные связи, близкие и не очень отношения с теми, кто преодолел отметку «знакомый», но всё вряд ли зависит от одного человека. В такие игры в одиночку не сыграешь, и каким бы хорошим игроком ты ни был, выиграть получится только совместными усилиями.       — Если ты не эксперт, то я вообще молчу, — Чонгук прикрывает глаза, глубоко вдыхая через нос. — И я точно знаю, что хочу рассказать о нас родителям, хён, но не знаю, как потом отвечать не только перед нами, но и перед ними, если вдруг всё разрушу.       Ещё ничего даже близко не произошло, они лежат в одной кровати, а Чонгук уже во всю рассасывает пилюлю боли из-за расставания, добровольно отравляя себя, вместо того, чтобы последовать ещё одному своему совету. Куда делась решимость жить только здесь и сейчас?       — Эй, — Пак сжимает мочку Гукового уха между большим и средним пальцем, позволяя себе немного расслабиться. — С чего ты решил, что что-то разрушится и уж тем более, что это сделаешь ты?       — Потому что это уже чуть не произошло.       От воспоминаний о недавно пережитом страх только ощутимей. Теперь есть точный пример того, как больше никогда не хочется, как ни он, ни Чимин не заслуживает себя чувствовать, и сейчас они говорят про возможные развития событий во многом из-за дикого нежелания повторять ужасный опыт.       — И это была твоя вина? — язык проходится по губам, смачивая их. — Я имею в виду ты один был виноват? — Нет. На самом деле нет. Чонгук это знает, Чимин это знает, но вслух никто не проговаривает. — Ты был прав, Зайчик. Нам не нужно быть экспертами, чтобы прийти к выводу, что нашей… ссоры никогда не случилось бы, если бы мы разговаривали так, как сейчас, чаще. И к нему ведь пришёл ты, разве нет?       Вместо ответа на последний вопрос Гук говорит другое.       — Трудновато так разговаривать, когда ты в Корее, а я здесь.       Чимин пытается успокоить, потушить только-только разжигающийся пожар, пока он не поджарил никого как следует. И у него получается. У отказа от очередной маленькой большой лжи получается не позволять тревоге двигаться к более высоким отметкам. Слова тормозят её, безо всякой магии. Всё гениальное действительно просто.       — Но мы всё ещё можем говорить. И решать всё во время разговора, да? — Чимин начинает походить на мамочку, подталкивающую своего ребёнка к нужным выводам. Особенно помогает то, как он откидывает волосы Чонгука со лба, поглаживая настолько успокаивающе, насколько это вообще возможно. — Делиться тем, что нас пугает или не устраивает. Попробуем?       — Это звучит классно, но…       — Тогда давай придерживаться такого плана. Потому что ты не единственный, кто хочет, чтобы наши отношения не катились в задницу. - Под этим взглядом хёна вполне возможно расплакаться снова. Так пристально и открыто на Чонгука давно не смотрели, или так вовсе умеет один лишь Чимин. Они на одной стороне в этой войне против сделанных и ещё только грядущих ошибок и если не это должно быть главным успокоительным, то что тогда? - Давай приложим усилия?       — Хён…       — Если ты начнёшь всё херить, я скажу тебе, хорошо? А ты скажешь мне.       Так сильно хочется возразить, поспорить и добавить аргументов в пользу тревоги, а не разума, который сейчас звучит точь в точь как голос Пака, но Чонгук не поддаётся импульсу. Их договорённость может быть таким же воздушным замком, как и возможность в конце остаться сам на сам с разбитым сердцем, вот только есть некоторые отличия в силе этих двух противоположных картинок. Если про плохой конец думает только Чонгук, то на стороне хорошего находятся больше поклонников. Там Чимин, сделавший огромный и важный для их будущего шаг открыться отцу. Мингю, сам, безо всяких предупреждений упомянувший свои мысли о достаточной для свадьбы продолжительности и крепкости этих отношений. И Джин с Джиной, те, кто готовы пожертвовать парочкой часов сна (или парой дней уединения), пригласить в свой дом, подкладывать подарки, и всё это просто так, лишь для того, чтобы расстояние стало маленьким приключением, а не причиной конца.       В этих отношениях состоят двое, но задействованы в них куда больше людей.       — Сделаем Джина и Джину ревизорами? — Чонгук приподнимает один уголок рта, таким образом надеясь показать, что опасность официально миновала: он больше не заплачет, не умрёт от сердечного приступа и не выпрыгнет в окно от переизбытка эмоций. — Пусть контролируют уровень «здоровья»?       Чимин закусывает губу, пытаясь оставаться серьёзным, хотя прятать радость от смены настроения разговора не кажется чем-то необходимым сейчас. Он кивает в ответ на маленькую попытку добавить юмора — это единственный ответ, которым награждают младшего, потому что когда хён снова открывает рот, он не собирается продолжать обсуждение Джина и Джины.       — Я люблю тебя сильнее, чем всю одежду мира, — легко, уже так привычно признаётся старший, искренне надеясь, что опасность действительно миновала и пора со всей серьёзностью не только в любви признаваться, но и хотя бы попытаться вздремнуть.       — А я тебя сильнее, чем… всё.       До чего же не хватало этих бормочущих признаний. Всё одновременно продолжает смахивать на сон и стирать недавнее прошлое. Чонгук чувствует, что Чимин тут, в его руках, придавливает его же тело к матрасу, медленно проваливаясь в небытие, но выйди он из комнаты — не факт, что не вернётся ощущение полной нереальности. Пока хён здесь, кажется, что он и вовсе никуда не исчезал, что не было никаких бесконечно тянущихся месяцев и целых километров переписок. Но всё это происходило и будет происходить: ссоры в прошлом и предстоящий разговор с семьёй в будущем. Часть пути уже пройдена, а часть всё ещё невероятно туманная, но каждый призыв не выпускать из памяти то, что ты существуешь только в этот самый момент, сейчас кажется главным маяком. Он осветит путь, ни на секунду не позволяя забыть, что никакие «а что если?» не должны быть важнее сосредоточенности на том, что ты по уши влюблён в парня, уснувшего в буквальном смысле на тебе. На парне, готовом прилагать усилия и позволять тебе делать то же самое, чтобы у них точно получилось, даже если ни один из них не получал степень в сфере любовных дел, не изучал теоретическую часть и не практиковался на подопытных.       Они двигаются медленно и часто с закрытыми глазами, так что не стоит удивляться столкновениям со стеной или неровностям пути — нужно лишь продолжать идти вперёд и не переставать желать лучшего в равной степени и себе, и своей второй половинке; нужно заставить себя не поддавать сомнению мысль о том, что если не просто хотеть, но и прилагать усилия, то плохой исход окажется где-то в разделе фантастики.       Этим стоит заняться. Пак Чимин и Чон Чонгук намеренны заставить свои отношения работать как следует, потому что останавливаться они не планируют, и сейчас это всё, что имеет значение.