Santa doesn’t care

      Если бы Чонгука попросили описать свою жизнь в Чикаго, он выбрал бы одно довольно точное для этого слово. Контраст. Немалое количество событий и прожитых здесь дней могут быть полными противоположностями друг друга в сравнении. Все чувства относительно них, относительно самих же чувств, так же легко сыграют за враждующие команды, словно нет ничего легче, чем поделить весь мир на чёрное и белое. На вчерашний день — полный тревоги и попыток не ощущать себя бессильным и разбитым, — и… сегодняшний. Полная противоположность.       После тренировки, неплохо отвлекающей от, кажется, смеси тоски, непроговорённой обиды и даже капельки зависти в адрес всего мира, Чонгук не захотел оставаться без дела, так что в мышцах боль не только из-за спортзала, но и потому что его комната теперь сверкает. Парень не просто убрался, нет, уровень вчерашнего приступа Золушки зашёл так далеко, что он не только умудрился справиться со всеми заданиями одной правой, но и помыл пол даже у Джина под кроватью. Такое с ним впервые. Его сосед ещё два дня назад был тем, кому планировалось отомстить, а в итоге всё снова перевернулось вверх тормашками.       Уже не контраст, а больше смахивает на негатив, да?       Ким Джин, если память не подводит, последний, о ком Гук думает перед тем, как отключится, даже не смыв с себя все события дня, и весьма неожиданно становится первым, что видят только-только открывшиеся глаза, стоит звуку дверного замка потревожить утренний покой спальни. Поначалу сон смешивается с действительностью, с всё такими же не радужными мыслями и заодно с последними прослушанными подкастами, но всё же реальность оказывается именно такой, какой и показывается на первый взгляд: Чонгук действительно просыпается из-за неожиданного визита Джина. Поправка. Из-за буквально ворвавшегося в комнату Джина, с чересчур громким для десяти утра:       — Проснись и пой, соня!       От неожиданности младший даже приподнимается на кровати, возвращаясь из чудесного мира тишины и темноты примерно с тем же ощущением, что появляется у людей при резком погружении в холодную воду.       — Санта идёт в го-о-ород, — тянет строчку из популярной песенки Джин, плюхаясь Чонгуку на ноги, от чего тот снова дёргается, даже не успев как следует лечь.       — Ты сошёл с ума? — во рту адски сухо, поэтому вопрос получается едва различимым.       — Скорее всего, раз пришёл выкрасть тебя из лап безделия.       На подобный утренний бред у Гука даже ответа не находится, он фыркает, умащиваясь обратно на подушке, и широко зевает. На сон пришлось приличное количество часов, но, учитывая позавчерашнюю бессонницу, тело всё равно как следует не отдохнуло. У Чонгука сейчас больше общего с мамиными тушёными баклажанами, чем со студентами, вкушающими все блага каникул. И баклажанам ещё больше чем людям нет никакого дела до причины возвращения одного громкого соседа.       — Я серьёзно, — Джин несильно бьёт кулаком по груди, всячески пытаясь удержать внимание на себе. — Джина ждёт внизу, — а следом, наверное для большего драматизма, направляет на младшего пальцы руки, сложенные в виде пистолета. — Это похищение.       Чего?       — Кто? — бормочет сонный парень, больше всего мечтая, чтобы чересчур активный хён убрался так же быстро, как появился.       Ким покидать комнату не торопится. Лишь закатывает глаза, настраиваясь на продолжение самого бессмысленного разговора на Гуковой памяти.       — Моя вымышленная девушка ждёт нас внизу, — повышает голос, передразнивая то ли Чимина, то ли единственного поклонника подобных шуток в нынешнем окружении — своего соседа. В любом случае у него получается препаскудно — оба совсем не так это говорят. И оба не делают воздушные кавычки при этом. — Так что, надеюсь, у тебя есть праздничные носки, надо подготовиться к Рождественскому чуду.       Из всех попыток пошутить или разыграть эта ощущается наиболее раздражительной. Чонгук не в настроении. Вряд ли кто-то будет в такой ситуации, с таким «будильником», но из всех существующих вариантов — он самый худший.       — Хён, я не… — Чонгук больше не хочет, чем не может включиться в происходящее. Ни с чем не сравнимое раздражение подтверждает: это не может быть сном. К тому же, кроме желания запустить подушкой в разрушителя покоя Чон так же знает, что во сне он не бы точно не чувствовал, как засохший след от слюны в уголке рта трескается и чешется. Это всё ещё дурацкая реальность. И она всё ещё не самая радужная. — Что на тебя нашло? Я думал, я тебя до Нового Года не увижу.       — Я тоже так думал, — старший садится поудобней, в этот раз не накрывая собой чужие конечности, но делает кое-что похуже: в прямом смысле сдирает с недовольного стонущего Чона одеяло, начисто стирая то самое чувство, что неожиданно появилось, когда они прощались. — Но планы резко изменились. Ты не проторчишь все праздники в одиночестве.       Почему-то только после этих слов и устроившегося на полу ещё тёплого одеяла, доходит значение сказанного чуть ранее. Гук открывает глаза, потерев перед этим левый. Недовольство стоит отодвинуть на второй план, потому что это встреча закончится ссорой покрупнее их привычных споров.       — Стой, ты сказал, твоя несуществующая девушка внизу? Джина? Нет, серьёзно, Джина? Ты что, даже имя не смог ей придумать?       Ким фыркает, снова, уже в который раз, закатывая глаза, даже не представляя как сильно это бесит. С самого утра, чёрт побери. Даже не пытается скрыть смесь нетерпеливости и раздражения, буквально лезущих наружу, хотя это он тут тот, кто обеспечивает подобными чувствами. И Джин, и Чонгук не в восторге от всего происходящего, но что бы первый на самом деле ни задумал и по какой бы причине не создал эту сцену, видно, что настроен он более чем решительно.       — Ну вот если оторвёшь задницу от кровати, то сможешь убедиться в её реальности.       Это уже что-то более привычное, наверное с этого стоило начинать. Обыденные споры о людях-невидимках.       — В нереальности разве что, — не изменяя себе, отвечает младший.       — Если она выдуманная, то кто по-твоему привёз меня сюда в такую рань из Висконсина?       В комнате не то чтобы холодно, но Чонгук ёжится, в данную секунду желая только одного — вернуть одеяло и снова остаться с ним наедине, то есть чтобы Джин заканчивал с этим непонятным спектаклем.       Джин и Джина? Хрень какая. Висконсин, утро перед Рождеством… Как следует обработать эту информацию не удаётся, скорее всего потому, что правдивым кажется только последнее. Телефон, до этого одиноко покоящийся рядом с подушкой, подтверждает — сейчас двадцать четвёртое декабря, а всё остальное как казалось глупым приколом, так и кажется. Потому что… Джина существует? И она не только реальна, но и провела… Сколько вообще переться из Висконсина? Часа три, не меньше? И Чонгук должен поверить не только в призрака, но и в то, что этот призрак провёл за рулём три часа, чтобы приехать… эм… забрать куда-то соседа своего бойфренда?       Из всех дурацких происшествий месяца это самое тупое. Даже тупее весёлого брауни.       — Какого чёрта? — только и выдавливает из себя младший, морщась словно от головной боли.       Вчерашняя моральная усталость никуда не делась, к ней ещё и физическая прибавилась, так что нет ни малейшего настроения подыгрывать. У Гука третья часть «Один дома» по плану, и, может, набег на продуктовый отдел в супермаркете. А ещё не стоит забывать, что одеяло прям таки умоляет вернуть его обратно на кровать — планов завались. Вот только Джину вряд ли есть дело до фильмов или того, что сегодня день «распаковки» рождественских каверов Майкла Бубле, он сам у себя на уме.       Скорее всего, поняв, что пранк не удался, тот наконец избавляет кровать Чона от веса своего тела, но, когда последний снова плюхается на подушку, уже не словесно показывает, что намерен добиться своего. Поднимается, видимо, только для того, чтобы деловито упереть руки в бока, и стать невыносимо похожим на карикатурного учителя из старых мульфильмов, по ошибке забредшим не в класс, а в общежитие.       Чёрт, воображаемую подружку Джина зовут Джина, а теперь тот возвышается над Чонгуком в своём практически истинном обличии — чёртового учителя. Младших классов правда, но всё же. Что бы сейчас ни происходило, сегодняшнее утро уже получило статус незабываемого. Идиотского, раздражающего, но точно вошедшего в список «расскажу о нём после выпуска».       — У нас долгий путь впереди, собирайся, если не хочешь пропустить всё веселье.       Да ладно, не смешно ведь ни капли, пора заканчивать это дерьмо.       — Слушай, я правда ценю твои попытки… докопаться до меня, но я не в настроении, — снова садится Гук, отряхиваясь от последних крупиц надежды оставить всё только что случившееся в колонке «непонятное» так же, как и недавнюю встречу с Сугён. — Какое веселье? Ты что, серьёзно думаешь, что я поеду с тобой куда-то?       Джин разматывает шарф, сейчас только мешающий.       — Больше того, я уверен.       Это всё очень странно. Что-что, а новая порция постыдных ситуаций в жизни Чона не то, что сейчас может вызвать что-то кроме желания забаррикадировать двери не только в комнату, но и в общежитие. Недавний конкурс с Сантой должен остаться последним, чем Чонгука можно будет шантажировать в будущем. Джина не должно здесь быть, его возлюбленная — всё ещё лишь часть традиционных приколов про выдуманных друзей и отношения — почему-то внезапно ждёт Чонгука в машине, а только-только появившиеся планы менять свою жизнь к лучшему, перестав не замечать ничего, кроме Чимина, — внезапно оказываются под угрозой.       — Что на тебя нашло? — не собирается сдаваться Гук. Настолько взвинченным Джин и правда показывается впервые. Слишком нервный, слишком много нетерпеливых движений — постукиваний носком ботинка по полу, хруста суставов на пальцах — для человека, в большинстве своём спокойного. Изменений, конечно, хотелось, но меняться должен был вроде как сам Гук. Вселенная его опять не так поняла? Отправление мыслей в космос явно не его суперспособность, так и запишем.       — Это мы обсудим позже, не трать время на трёп, у нас будет полно времени в машине.       — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой и… твоей девушкой к ней? В Рождественский вечер? — после того, как Ким, с трудом сохраняя молчание, активно — даже скорее агрессивно — кивает с сжатыми в тонкую линию губами, сомнений больше не остаётся. Это действительно похищение. Добровольное. Ну и принудительное тоже. — Ты что, тоже на катке упал?       — Если тебя это успокоит, то я не собираюсь делать тебя третьим колесом, я просто приглашаю тебя на небольшую семейную вечеринку. Ну, или большую, — Джин очерчивает рукой круг в воздухе, продолжая выдавать свои настоящие чувства сейчас, как на ладони. — Учитывая всех кузин и кузенов Джины.       Гук глупо моргает, не сводя глаз с взбудораженного парня. Он серьёзно. Боги. Серьёзно.       — Так, мне надо в душ, чтобы я придумал ещё что-то, помимо того, что ты сдурел.       Награждая младшего долгим вздохом, Джин, бормоча под нос что-то о должниках, снимает свою расстёгнутую куртку, направляясь прямиком к Гуковому шкафу.       Да как вообще это понимать, ради всего святого?!       — Ничего себе, — восклицает Ким, открыв обе дверцы. — На меня ничего не упало, это точно твой шкаф?       — Это плохой вопрос для того, кто пытается убедить меня поехать куда-то. — Старший вытаскивает Чонгуковы джинсы — те самые, что лежали без внимания практически весь семестр, забытые на самом низу полки, — роняя при этом несколько других пар, с таким видом, будто так и планировалось. — Эй, ты!       — Я не пытаюсь убедить, ты едешь со мной, надо выбрать, что ты наденешь.       — Блять, Джин! Не копайся в моей одежде! — когда Ким рассматривает свитер, ещё в начале года ставший Чонгуку слишком тесным, а потом вешает, по всей видимости, не подошедшую вещь на дверцу шкафа, младший, наконец, поднимается. Или тут больше подходит «вскакивает». — Я там только вчера убрал, отвали!       Но как можно было бы называть их Томом и Джерри, если бы Джин просто послушал? Так что да, предрождественское утро начинается с того, что Чонгук пытается надрать задницу своему соседу прямо в трусах и с загипсованным запястьем, а продолжается внезапно… в сборах из-за поездки в Висконсин?       Скажите на милость, хоть кто-то может объяснить что вообще стало с жизнью Чон Чонгука?       Душ не помогает. Вода не отрезвляет от странных галлюцинаций, и когда Чонгук возвращается уже с влажными волосами и свежим дыханием, его сосед по-прежнему сидит у себя на кровати, так и не сняв ботинки. Копается в телефоне, всё так же нетерпеливо постукивая носком по полу.       Когда Гук будет рассказывать Чимину, насколько Ким Джин невыносим, то стоит удостовериться, что каждая мелочь останется в памяти, Чонгук не упустит ни единой детали этого утра, начиная с Джинового вето на все имеющиеся в гардеробе толстовки, заканчивая тем, что у него приходится отпрашиваться, просить чёртово разрешение зайти к Мингю, чтобы отдать недавно купленный подарок. И ему, мать его, не позволяют! Подумать только. По словам Джина, его девушка и так прождала их больше оговорённого времени.       Может, новый шейкер и пачка шоколадного протеина не что-то важное настолько, что должно быть вручено именно в этот день, но Чонгуку нужен хотя бы крошечный шанс получить подтверждение от другого человека о внезапной странности своего соседа или этого утра в целом. Всё оно насквозь прошито одним единственным вопросом: «что тут вообще творится?». Проблема лишь в том, что не ожидавший ничего подобного Мингю слишком удивляется из-за цели визита друга, чтобы ответить хотя бы что-то более внятное и содержательное, нежели скомканное и явно вопросительное «спасибо» на беглое «держи, с Рождеством» вместо приветствия. То, ради чего Чонгуку пришлось угрожать Джину, что он проторчит в приёмной все те дни, что старший проведёт за стойкой администрации, в итоге заняло меньше минуты. Дурацкое поздравление, секундное вручение подарка и ответ на это, произнесённый с тем же лицом, что и было у Чона с самого пробуждения. Мингю тоже не успел до конца осознать, зачем к нему наведались, но не столько из-за подарка, сколько из-за разразившейся тирады о грядущих приключениях.       Что происходит? Теперь Мингю это тоже интересует. И он пытается вникнуть, останавливая, задавая вопросы и даже поддакивая, но в конце концов это не приводит к ожидаемому результату. Гук искренне ожидает, что ему скажут, что Джин всегда был подозрительным типом, просто он этого не замечал, ну или на худой конец о том, как сильно он драматизирует. Что вполне может не поехать никуда, если захочет, но Мингю… обнимает его, пропуская мимо ушей каждое прозвучавшее слово.       — Я не думал, что мы собираемся обмениваться подарками, — говорит Ким, никак не отлипая от своего неожиданного гостя.       За все сегодняшние недолгие часы бодрствования Чонгук впервые понимает, что ещё не открывал диалог с Чимином. Даже не думал о Какао. Если бы это случилось, он скорее всего вывалил бы на старшего всё то, что только что рассказал Мингю, но вчерашнее желание не омрачать хорошее время хёна своими дурацкими переживаниями по-прежнему имеется. Под горячую руку попал Ким, но другой, не тот, что собирается куда-то увезти бедного студента. И вот они здесь. Чонгук может поклясться, что это первый раз, когда он обнимает Ким Мингю, пусть и в ответ. Будь то сам физический контакт или осознание очередного «впервые», в любом случае только благодаря лучшему другу Чонгук возвращается на землю, ощущая, что стоит на ней обеими ногами.       Может, о таком Рождественском чуде шла речь?       — Я тоже не думал, — и это правда. В прошлом году они этого не делали. — Но Джин потащил меня по магазинам, и я… ну у меня не так много людей, которым мне бы хотелось что-то купить. Хоть я и думал таки вручить тебе второе приглашение на вечер Кёрстен.       Мингю отстраняется с наверное самой искренней улыбкой, что когда-либо получал Чонгук.       Ему смешно из-за шутки о пригласительном? Потому что недавно Чонгук вроде как должен был перестать давить и всё такое, но всё ещё ведёт себя как задница? Или это шейкер? Он мог так сильно обрадоваться шейкеру? Протеину? Или тому, что Чон Чонгук поборол своё собственное правило свящанное с подарками?       — Думаешь, мне действительно нужен кусок бумаги, если я решу пойти? Я тащил в это место сраную ёлку, у меня забронирована ВИП-зона.       Чонгук ведь тоже подумывал о Рождестве там, посреди толпы, организованной именно для таких, как они с Мингю, — застрявших в общежитиях студентов в дни, когда все остальные будут наслаждаться семейными воссоединениями.       — Тогда ты точно должен пойти и поделиться своим ВИП-местом с Инес.       Тяжёлый вздох Кима поначалу наталкивает на мысль «сейчас будет тысяча и одна причина, почему Мингю должен остаться дома», но реальность ошарашивает смиренным:       — Я знаю. Я пойду туда сегодня и, если честно, я рад, что тебя не будет.       — Что? — что за день внезапных заявлений, чёрт возьми? В Чикаго на Сочельник другие традиции?       — Мне просто будет спокойней, если никто не будет наблюдать за мной с биноклем или давить.       — Я давлю? Ты вообще себя видел? Когда я хоть раз на тебя давил? Хоть разочек я не…       — Не заводись, ты знаешь, что я имею в виду.       — Да пошёл ты. Это Кёрстен будет за тобой с биноклем ходить, а не я. Я вообще нежен как… Как младенец, если хочешь знать!       — Я знаю, знаю, — Мингю снова захватывает Гука в объятья, не дав договорить. И хоть в этот раз последний пытается вырваться, все его попытки оказываются тщетными. — Потому что ты хороший друг.       А вот это… Ощущается как удар ниже пояса. И не объяснить почему. Эти слова почему-то весят больше всего здания и каждой чёрной дыры, они обезоруживают так неожиданно, что Чонгук даже не находит ответа. Ни шутливого, ни серьёзного.       Похоже, не только Пак Чимин нуждается в похвале во время самых интимных моментов их отношений. Нам всем нужны добрые слова или напоминания, включающие слова «ты хороший». Возможно по этому Чонгук на самом деле и скучал? По словесным подтверждениям, что кто-то всё ещё находится на его стороне, и эта сторона не обязательно негативная.       Он — хороший друг? Гук не может перестать обдумывать это, как на ускоренной перемотке просматривая все моменты, подтверждающие или опровергающие это заявление. Спускаясь к главному входу, ещё раз прокручивает в голове короткий разговор, пока размеренно шагает к ждущему его на улице Джину, и только когда сосед недоумённо спрашивает его, всё ли хорошо, приходится отвлечься.       Проглотить и переварить. Снова.       Чон Чонгук, очнись, жизнь на паузу не поставишь, у неё свой темп.       — Не знаю, насколько всё хорошо, учитывая, что на мне твой учительский свитер и я сейчас познакомлюсь с галлюцинацией.       Свидетелей у этого будет не много. Пусть снег уже успел поумерить свой пыл по сравнению со вчерашним днём, но мир продолжает стремительно белеть, а значит ещё большее количество людей решает не высовываться в этот день на улицу. Праздничная суета только начинается и происходит это наверняка уже сейчас, прямо в эту минуту, но от Чонгука, Джина и ещё двух незнакомцев, безразлично проходящих мимо, все подробности празднований скрыты. Магия сейчас за закрытыми дверями домов и квартир. У каждого своя, со своими запахами и цветами, хоть, можно поспорить, там преобладает красный и зелёный.       — Боже, я надеюсь, она сразу примет, что ты с приветом, — старший покачивает головой, улыбаясь настолько непонятно, что у Чонгука только больше вопросов появляется. Но задать их он может разве что пакету в своей руке — подарку тому, кого не существует на самом деле. — И привыкнет за то время, что мы проведём в машине.       — Только в том случае, если твоя Джина… какая там у неё фамилия? Тоже такая же, как у тебя? Ким Джин и Ким Джина? Или ты не придумал?       — Вот сам и спросишь.       Парни довольно быстро добираются к северной парковке у кампуса. И чем ближе они походят к чёрному Форду в первом ряду, тем меньше Гуку хочется шутить про вымышленных друзей. Они точно направляются к конкретной цели, дурацкий пакет с собранным… из подручных средств подарком всё-таки будет кому-то вручён? У Джина нет машины, а на такси это не похоже. Когда сосед открывает для него заднюю дверцу, Чонгук больше не рассматривает теорию про пранк и нисколько не сомневается, что за рулём кто-то есть. Он со всей имеющейся в его неуклюжем теле грацией забирается во внутрь, едва не оторвав одну из ручек бумажного пакета в крупный горошек, при этом пытается не упускать из виду копну тёмных кудрявых волос, кажется, действительно настоящего человека. А потом их сегодняшний водитель поворачивается к нему лицом и очень даже реально говорит:       — Привет, Чонгук, — ему протягивают руку, которую парень на автомате принимает. Без малейшей заминки, но выдавить из себя ответное приветствие вовсе не торопится. Как-то не получается. — Рада наконец с тобой познакомиться.       — Да… — всё же неловко тянет парень, широко открыв глаза, в тот самый момент, когда на переднее сидение запрыгивает Джин.       — Полегче, он до сих пор не уверен, что ты не как картины в Хогвартсе.       Девушка легко хихикает, несколько раз сжимая и разжимая ладонь, держащую Гукову. Кожа её руки слегка прохладная, хоть в машине и тепло — обогрев работает на славу. Может именно из-за него Чонгуку удаётся рассмотреть лёгкий румянец на лице новой знакомой, очень плавно переходящий в её естественный цвет кожи. Вряд ли парень назовёт себя экспертом, но у девушки Джина явно есть представители Латинской Америки в семейном древе. Об этом кричат не только эти по-особенному вьющиеся волосы, но и почему-то улыбка.       Чёрт, у Джины красивая улыбка. Всего несколько секунд назад парень считал её фантомом, а теперь называет её улыбку красивой и даже замечает, что губы у неё не накрашены. Этими самыми губами она выдаёт:       — Я из тех же запчастей, что и все люди, можешь выдохнуть.       Ладно. Именно это Чон и делает. Выдыхает почему-то вслух, а не про себя, произнося:       — Нихрена себе.       Вот это уже вызывает два смешка, а не один. Джина и Джины.        Вау. Что это? Так это та самая магия, о которой ему заливал Ким? Не то, что несколько минут назад произошло у двери Мингю?       — Я имею в виду, — Чонгук запоздало пытается объясниться, неловко ёрзая на сидении. Парочка спереди пристёгивает ремни, но повторить за ними идеи не возникает, слишком интересен такой поворот событий. Новый, и в то же время будто бы всегда присутствующий где-то неподалёку человек. — Я с ним полтора года живу, и мы нигде не пересекались. Это казалось невозможным.       — Пристегнись, — спокойно, почти по-родительски, командует старший, пока его девушка заводит двигатель.       — Я не часто бываю у вас в общежитии.       Чонгук клацает ремнём так быстро, как только может. Стоило бы снять верхнюю одежду, потому что, судя по не то чтобы содержательному рассказу Джина, им предстоит довольно долгий путь — добраться до Висконсина в снегопад, это не то же самое, что к Фасоли смотаться.       — Но ты там была? — всё так же недоумевает Чон.       По правилам посторонним вход в общежитие воспрещён, но кто вообще собирается следовать всем правилам? Точно не обладатель зелёно-серебряного шарфа, точно не его возлюбленный и, по всей видимости, его сосед тоже один из тех, кто считает некоторые пункты лишними. Сколько раз Чонгук с Чимином оставались ночевать в их с Джином комнате, если приходилось допоздна не высовывать нос из библиотеки или когда «окна» между парами совпадали достаточно удачно и позволяли уединиться для более приятных занятий? Сейчас и не сосчитаешь. Так что, если Чимин был почти что вторым соседом для Кима, почему мысль о том, что его девушка могла делать то же самое вызывает столько удивления?       Они ни разу не спалились. Кто эти двое вообще? Секретные агенты? Чонгук, конечно, даже не старался приводить своего парня незаметно, но он мог бы попытаться, хоть это было бы чертовски тяжело. Такого рода прятки стали бы действительно энергозатратными. Нужно ведь знать расписания, учитывать возможность непредвиденных ситуаций и всяких неприятных сюрпризов. И при всех сложностях ни разу не попасться? С ума сойти. Это какой-то другой уровень, что-то на уровне агентов под прикрытием, не меньше.       — Вау.       Восхищение отнюдь не напускное и не преувеличенное. Чонгук говорит об этом, не боясь насмешек и подколов, что конечно же прилетают, но в основном от Кима, пока его спутница просто позволяет им быть тем, кем были всё это время. Джина всего лишь занимает место, что было обозначено большим знаком вопроса.       До последнего не хочется признавать, что это конец эпохи. Больше никаких шуток про вымышленных друзей — Джина оказывается реальной девушкой. С такой же реальной фамилией к тому же. Джинетта Адриана Альварес — так зовут Джинову не галлюцинацию. Она говорит Чонгуку, что у неё мексиканские корни и ему нужно быть готовым к сегодняшнему вечеру, потому что её родственники довольно шумные, как и подобает мексиканцам. Ким тут же поправляет девушку, говоря, что она преувеличивает и на самом деле её семья очень милая. А потом Джина, нисколько не сбавляя процент серьёзности в голосе, не возражает, а как бы между прочим напоминает, что на самом деле милый здесь только Джин, и…       Боже.       О боже! У Гукового соседа не только взапраду есть девушка, у них ещё и слащавые отношения! Какой ужас. А вишенкой на торте становится то, что парень не только дорисовывает привычному образу Ким Джина новые детали, но и впервые участвует в подобном, как зритель, а не один из тех, кому вечно говорят найти себе комнату или дразнят всевозможными упоминаниями медового месяца.       Обилие информации и событий выдёргивают из пучины уже привычных переживаний и тёмных дум, но всё же не с корнем, потому что пока Джин и Джина сюсюкаются, Чонгук как никогда раньше ощущает себя очевидцем сенсационного события. Оно мирового масштаба. Настолько большое, что об этом надо срочно рассказать Чимину. Он не может не рассказать, это выше его сил. Более экстренной ситуации, чем эта, сейчас не придумаешь.       Пока парочка продолжает перебрасываться сахарными фразочками, Чон торопливо открывает диалог с Чимином, без каких либо объяснений набирая:       Чонгук Чон: У Джина и Джины ванильные отношения!!!       Невозможно отказаться от знаков восклицания прямо сейчас. Хён благодаря им должен после одного-единственного сообщения прочувствовать, насколько его парень сейчас взволнован своим открытием, даже если тот не прочитал ни это сообщение, ни предыдущие. Кто-кто, а Пак в любом случае сможет понять Гуково волнение, когда наконец возьмёт телефон в руки. Сейчас остро необходимы его бесподобные комментарии по поводу происходящего. Не хватает как обычно его самого — во плоти, на расстоянии нескольких сантиметров —, но Чонгук в любом случае описывает тому всё, что наблюдает или ощущает во время созерцания. Если пролистать диалог, с его стороны окажется мало содержательной информации, по большей части там ничего кроме попыток добиться звонка или абсолютно дурацких прилагательных, вроде как подходящих тому или иному фото, но сейчас… Плотину прорывает. Не хотелось бросать в любимого человека своими терзающими «а что если?» и «как быть?», но не сказать про то, что Джин засыпает, стоит им только отъехать подальше от Университета, и к пребольшому удивлению младший фотографирует его качающуюся голову с надутыми во сне губами не по своему желанию, а потому, что об этом его просит Джина? Как он может? Чимин должен знать. Что их хён кажется действительно любимым. Он спит совершенно не привлекательно, Чонгук не знает, что вообще может быть привлекательного в Джине, под таким углом этого человека ещё не доводилось рассматривать, но пока Джина продолжает делиться кое-какими фактами о себе, она не перестаёт поглядывать на своего бойфренда. Одна лишь эта чёртова мелочь заселяет в голову мысль «она кажется классной». Потому что не против поговорить, потому что, охренеть только, Чонгук внезапно искренне хочет говорить с абсолютно новым для него человеком, и потому что после часа в тесном пространстве машины кажется, что Джину подходит Джина так же идеально, как огурцам самджан. А факт того, что она явно слушает то, что ей говорит собеседник, а не просто любезничает со свалившимся на голову балластом — только подтверждает всё. С ней оказывается приятно перебрасываться шепотками, пока Джин и не подозревает, каким опрометчивым поступком было оставить их наедине. Да, Джина объясняет, что Ким полночи висел на телефоне, а потом поднял и её в пять, чтобы вернуться в Чикаго за Чонгуком.       — Так ты не знаешь, что за муха его укусила? — шепчет Гук, натягивая ремень безопасности сначала для того, чтобы таки снять с себя куртку, и следом прислоняется виском к креслу Джина, обеспечивая себе лучший угол обзора. — Зачем я ему так срочно понадобился? Он пытался продать мои почки, поэтому висел на телефоне?       Хоть комментарий про продажу органов девушка оценивает смешком, более реальным кажется услышать нечто вроде «он сдал вашу комнату на эти сутки» или, может, ещё парочку более идиотских вещей, но Джина не торопится раскрыть причину. Или знает о ней столько же, сколько и сам Чонгук, поэтому поначалу и молчит, выдерживая несколькосекундную паузу, после лишь пожимая плечами. Сжимает губы в тонкую полоску, и дважды проверяет зеркало заднего вида прежде чем ответить.       — Он не хотел оставлять тебя одного. Насколько я знаю, ты слишком ждал этих каникул, чтобы провести их в общежитии в одиночестве.       И, стоит отдать должное, они бы чувствовались совершенно иначе. Не так, как сейчас, не так, как должны были в мечтах и планах, но и не так, как вчера.       Гуково настроение слишком сильно и, давайте признаем, слишком часто менялось за все недолгие двадцать четыре дня декабря. Только ему кажется, что скоро его накроют последствия таких американских горок?       — Тогда ты так же должна знать, почему я их ждал.       — Да, из-за твоего парня.       Уже по привычке Чонгук сначала проверяет реакцию. Это новый человек, и пускай они прямо сейчас разъезжают по Америке, пускай в его кругу друзей никогда не водилось гомофобов, всё же каждый раз он настороже. И самое ужасное — ему стоит быть. Потому что спустя десятилетия, спустя пол века после сексуальной революции, ориентация всё ещё может стать причиной для непринятия и ненависти всех форм и видов. И об этом придётся думать, открываясь новым людям. Именно страх, а не лёгкая опаска, будет стоять с ним плечом к плечу, в тот момент, когда он решится сказать родителям.       Если решится. Если они с Чимином захотят? Чёрт, они не говорили об этом, но в любом случае это кривая дорожка, она снова ведёт к самым худшим эмоциям.       Чонгук прочищает горло, невольно вызывая у Джина реакцию на звук — тот причмокивает во сне, отворачивая голову к окну. Теперь его не так шатает.       — Твой парень вытащил тебя из дома в несусветную рань, чтобы его сосед не помер со скуки, — со смешком подытоживает Гук, снова садясь на сидении прямо. — Советую сводить его к врачу, кажется, у него не все дома.       Неужели он недооценил их с Джином связь? Эти отношения действительно… вот такие? Поехав к девушке на праздники, Ким не мог допустить, чтобы его сосед — просто сосед по комнате, ведь так? — сидел в одиночестве?       Немного похоже на очередную попытку заставить младшего жить эту жизнь. Последняя такая закончилась сломанным запястьем. Уже стоит начать переживать за сохранность своей жизни?       Чонгук Чон: Мне нужно срочно поговорить с тобой о том, какой Джин странный.       Чонгук Чон: Или хороший.       Чонгук Чон: Я не могу решить, поэтому мне нужна твоя помощь.       В Корее глубокая ночь, но хён в последнее время так надолго пропадает, что время и наличие или отсутствие солнечного света значит куда меньше прежнего. И это тоже кажется странным.       Всё странное.       Мир сошёл с ума, или только Чонгук в нём? Ну раз уж он не перестаёт подозревать неладное и бездумно писать Паку в Какао больше не сообщения, а бесконечные риторические вопросы, что задают чаще страницам дневника, чем живым людям, то дело явно в нём. И вот что у него получается в конце: Мингю странный, потому что обнял его, Джин странный, потому что внезапно тащит его в чужой дом в праздник, который они вообще никогда не планировали проводить вместе, Джина странная, потому что не против, Чимин странный, потому что не спешит отвечать на сообщения уже несколько дней.       Кажется, именно это называют паранойей? Когда во всём видится подвох, и тайны. Это болезнь, или Гуку нужно просто больше включаться в реальность до того, как произойдёт нечто аномальное? Будто бы всё и вместе. Будто и он тоже странный. Непоследовательный, недисциплинированный и чересчур импульсивный.       Чёрт. Нет, не туда. Кривая дорожка.       Чем дальше они отъезжают от Чикаго, тем больше снега оказывается на обочинах. Висконсин не самый далёкий город, всего лишь соседний штат, но, видимо, миля-две решают, и по мере отдаления от университетского городка дела с погодой обстоят иначе. Тут ещё не успело растаять то, чем благословила их прошедшая ночь, и когда время близится к двум, Чонгук понимает, что можно использовать эту поездку хотя бы для любования снегом. В воздухе летают мелкие пушинки, снегопадом это уже не назовёшь, но всё же атмосфера меняется. Ей для этого не нужен определённый саундтрек и никакой фразы ака спускового крючка также не требуется.       Америка красивая. Чонгук любил эту страну ещё до переезда, влюбился в картинки и фантазию, но реальность их не разбила, а лишь добавила больше настоящей жизни: запахов, цветов, голосов приятелей, хмурых взглядов незнакомцев, мимолётных улыбок, неприятных различий, важных нюансов, без которых не обойдётся никто и ничто. Сейчас у него есть время в очередной раз убедиться в верности сделанного выбора, чтобы насладиться тихим наблюдением за всеми прелестями, мелькающими уже не в телефоне, а в окне задней дверцы. Выцветшими билбордами, деревьями и домами — самыми обычными вещами, укутанными в преимущественно белый. Интересно, как бы он смотрел на это глазами семнадцатилетнего себя, только-только родившего идею удрать подальше от Сеула и всего знакомого с малых лет. Отличались бы его чувства от теперешних? Чёрт, конечно да. Тогда Чикаго носил статус мечты и был таким недосягаемым, что казался другой планетой, а теперь Чонгук смотрит на встречающиеся ряды машин, грязный снег на обочинах, на украшенные всеми видами гирлянд домá и не понимает, почему не чувствует себя так, как по идее должен был бы. Потому что мечты лишены красок негатива и пестрят лишь хорошим? Или дело всё ещё в нём, или… в Чимине? Или вообще в другом? Он не справился с отношениями? Со своей собственной мечтой? С… собой?       Вот бы Санта подарил что-то полезное, хоть бы на пару вопросов ответил, а не оставлял под дверью орехи и свитера, только подкидывая проблем.       Когда Джин наконец просыпается, тишины, конечно, остаётся не так много, как до этого, но Чонгук всё равно не отрывает взгляд от окна, вернувшись к самокопанию после недолгого перерыва на очередное сумасшествие и новое знакомство. Возможно, люди вокруг него правы, и он действительно грузится вместо того, чтобы просто расслабиться и получать удовольствие. Не важно, что толкнуло Джина взять его с собой, у Чона есть возможность побыть частью рождественских традиций одной из семей США.       И, стоит уточнить сразу, Джина действительно не врала, когда говорила, что у неё мексиканские корни. Фраза как никогда удачная. Ведь они куда глубже поверхностного представления, они на милю спускаются вниз по почве. Потому что, если глядя на Джину, Чон всего лишь поймал себя на определённой ассоциации, то бабушка — старушка, открывшая им дверь милого домика, втиснутого между двумя буквально такими же, — выглядит именно так, как парень представлял себе мексиканцев благодаря кое-каким знаниям с истории, массмедиа и, главное, недавно просмотренному мультфильму «Тайна Коко». У женщины такие белые волосы, что на секунду кажется, будто возраст и седина тут не причём, она просто села в кресло парикмахера, попросив перед этим идеальный платиновый блонд.       — А вот и Нетта, — кричит женщина, повернув голову к кому-то, находящемуся внутри. — И она привезла украшения.       Джина, держащая свою верхнюю одежду в руках, пытается состроить укоризненную гримасу, но примерить на себя эту маску как следует не позволяет улыбка, ни в какую не уходящая с лица то ли из-за бабуленого приветствия, то ли потому, что Джин не выпускает её руку из своей всю дорогу от машины.       — Бабушка, — пытается осечь старушку девушка.       Джин коротко хохочет, в то время как Чонгук непонимающе осматривает каждого участника этой сцены. Они вообще-то без украшений, парень ничего не упустил. А ещё они ничего подобного с собой не взяли, у него в руках всего то два бумажных пакета — для Джины и Джина, первый станет станет подарком видимо не только для неё, а для всех обитателей этого дома, а второй с собой захватил сам Джин, предвидев будущее.       Но про какие украшения говорит старушка, Чону удаётся понять очень скоро, прямо в тот момент, когда она, пропуская внутрь внучку, останавливает Джина, тут же обнимая того с неприкрытым удовольствием.       — Как я могу перестать, такие красивые мальчики в моём доме.       Она звонко чмокает гостя в щеку, и Чонгуку, в панике, приходит на ум самое очевидное в сложившейся ситуации: «о нет, меня что, тоже это ждёт?». Он не любит обниматься с незнакомцами. Вообще с незнакомцами предпочитает держаться на расстоянии не меньше метра. Хватит ему объятий на сегодня, Мингю вполне себе достаточно, норма даже перевыполнена. Осталось придумать, как об этом сказать в наиболее мягкой форме. Вот только прежде чем парень успевает даже звук издать, руки старушки оказываются по обе стороны от его лица, и такой же звонкий поцелуй Гук получает уже сам. И не в щеку, а в губы.       — Бабуля! — снова вмешивается Джина, хватая Чонгука за руку, чтобы потянуть на себя как младшего братишку из рук обидчика. И тот позволяет. Вообще никаким образом не возражает, находясь в полнейшем шоке от только что произошедшего.       Он только что обменялся поцелуем с леди, втрое старше него? Чёрт, это будет весёлое Рождество, да?       — Что? Это же не твой парень.       — Да, но у этого парня тоже есть парень!       Вот так легко, будто и нет никакой проблемы, будто всё так, как должно быть. Чонгук даже привычно оценить реакцию не успевает, перед тем как хозяйка этого дома, показательно игнорируя прозвучавшее заявление, касается его плеча, невинно спрашивая:       — Как тебе зовут, дорогой?       Чонгук смотрит сначала на Джину, потом на прикрывшего рот рукой, во всю веселящегося Джина, ища даже самой минимальной поддержки или на худой конец подсказки, как себя вести и что говорить. Поцелуй был ожидаемым и совершенно неожиданным одновременно. Всего доля секунды, но ощущение, будто его ослепил свет фар посреди дороги.       — Эм… Я…       Проще этого вопроса ничего не придумаешь. Тогда почему собственное имя застревает то ли в горле, то ли в лабиринтах памяти?       — Это Чонгук, и веди себе прилично, пожалуйста, не все люди здороваются как ты, — Джина отпускает Гукову руку, взглянув перед этим на него ещё раз. — Извини.       — Нечего извиняться, мы все здесь оказались из-за поцелуя. Когда-то я поцеловала твоего дедушку, и вот спустя пятьдесят лет мы празднуем Рождество в нашем доме.       Только сейчас слух улавливает не только работающий телевизор, но и голоса ещё как минимум двух людей. Остаётся надеяться, что не все здесь здороваются подобным образом, потому что Чонгук…       Чёрт, чем дальше тем веселей.       — Поцелуи это не так уж плохо, — наконец подаёт голос Джин. В каждом его слове слышна улыбка.       — Именно, — одобрительно кивает женщина. Она наконец отходит от двери и, проходя мимо Кима, добавляет: — Будь добр, целуй эту мисс побольше. И уж точно не в щеку.       Значит это имелось в виду под словом «громкие»? Дело не в звуке и децибелах, говорилось про громкое проявление чувств? Если это так, Чонгук учтёт. Будет приятно обдумывать и анализировать не свои привычки и рамки.       Он встречается взглядом с непрекращающим улыбаться Джином, внезапно сам не удерживаясь от смеха. Это не просто выход из зоны комфорта, тут сразу сотый уровень.       — Без комментариев, — выдыхает Гук, расстёгивая куртку.       Это Рождество действительно будет тем, что он запомнит надолго. О нём внезапно даже хочется написать, рассказать больше, чем одному человеку. Не только о кукурузных лепёшках бабушки Джины, осчастливившей его поцелуем с второй женщиной в его взрослой жизни, а про весь тот хаос, что творится на глазах растерянного парня, как только дом начинает наполняться большим количеством людей. Шумных. Приветливых и, кажется, нисколько не удивлённых его появлением в их кругу.       Гэбриел, мальчик лет семи, даже первый подходит к нему познакомиться, явно заинтересованный в том, чтобы рассказать о своей новой красной Феррари, ни на секунду не покидающей детских рук, а не в самой компании нового знакомого. Думать некогда, лишним мыслям не дают места сначала Гэбриел, затем его мама — Энджела? Чонгук очень надеется что ничего не перепутал, — и другие. Сын Анабель — самой младшей тёти Джины — так и не говорит Чонгуку своё имя, но это нисколько не мешает им практически поссориться из-за дурацкого понче навидэньо, а точнее из-за текилы в нём.       Люди приходят и приходят, имена звучат, смешиваются и путаются, пока Гук изо всех сил старается зацепиться за что-то одно. Он словно снова впервые на вечеринке Фитца, ещё не представляет, кто такой этот Фитц вообще, и в этот раз под рукой нет Чимина, чтобы держаться хоть за что-то привычное. Джин выглядит далеко не новеньким в этом месте. По крайней мере так кажется со стороны, потому что пока старший брат Гэбриела — Уэссли — шутит про мини-вертеп и Иисуса, следящего за ними, Чонгук успевает понять, что его сосед не только прекрасно знает, откуда достать тарелки и в каком из ящиков лежат столовые приборы, но и оказывается весьма не против помочь накрыть на стол.       Если собрать в одну кучу не этот день, а хотя бы те часы, что парень проводит внутри дома, пропахшего насквозь кукурузой и пряностями, то можно выделить несколько самых основных пунктов.       Оказывается, бабушка Джины совершила героический подвиг — это не Чонгук придумал, так сказал Руперт, муж её старшей дочери, — воспитав шестерых детей и привив им не только любовь к семейным традициям, но и друг к другу. Симон — мамы Джины сегодня нет, но она присутствует на семейном празднике так же, как Чимин в буднях Гука — через экран телефона. Оба родителя Джины сейчас не рядом, но оба не выглядят так, будто их хоть немного коробит факт того, что, пока гостиная гудит от голосов их близких, они смотрят на виды Сиэтла только вдвоём.       Как у них это получается? Как Симон умудряется перешучиваться с Анабель о двойном Джине, не выглядя расстроенной из-за расстояния. Чонгук почти спрашивает. Почти… Когда звонок заканчивается он так и остаётся сам на сам со своими вопросами. На автопилоте знакомится с мужчинами, женщинами, что приходятся многим находящимся здесь тётями и дядями, с кузенами и кузинами Джины, изо всех сил пытаясь запомнить их имена и как-то упорядочить в голове семейное древо Альваресов, но если его вдруг спросят о парне, сидящим слева от него и постоянно спрашивающем, не передумал ли он насчёт вина, то Чонгук точно облажается с ответом. Это странное ощущение, напоминающее прошлое — что-то, что он уже переживал, но не в окружении фонариков, бумажных гирлянд и уж точно не сидя за столом напротив мигающей ёлки.       Новое, совершенно неизвестное до этого окружение. Интенсивное чувство. За ним он уезжал из Кореи?       Его мозг не собирается перегреваться из-за таких вещей, как имена, но продолжает подкидывать новые и новые вопросы к себе, решив не слишком раскошеливаться на «передышку». Чонгук пытается оставаться включённым в тему разговора, пытаясь впитать как губка все детали одного-единственного момента — не будущего и не прошлого.        Он замечает тот самый мини-вертеп, что ранее упомянул Уэссли, тот стоит прямо возле окна, на старом телевизоре, годов так пятидесятых. От телевизора осталась одна коробка — он без экрана. И внутри явно не впервые спит этот ужасный, будто вывернутый наизнанку кот. Сфинкс Джины. Ужас, ей нравится эта порода? О такой мелочи Чонгук может тоже напишет Чимину, если словесную плотину снова прорвёт, как по дороге сюда, но это уже вряд ли, потому что когда парня наконец оставляет в покое сидящий напротив Руперт, он впервые с того времени, как переступил порог, проверяет телефон. Системные сообщения и реклама на почте — единственные уведомления.       Ни слова от хёна.       Он открывает Какао сам, тут же обнаруживая, что его последние сообщения прочитаны, но оставлены без ответа. И если бы Гук не знал, что его парень сейчас находится в родительском доме, то скорее всего начал бы бить тревогу, но так как вопросов насчёт безопасности Пака не появляется… А что ещё остаётся? Рождество уже здесь, сидит за столом с ним, с Джином и Альваресами, в то время как в Корее вечер уже сменился утром. Парень просто вздыхает. Чимин точно ответит позже, тут и сомневаться не стоит, вот только он весь день молчит, и от этого… грустно. Как бы сильно Чон ни пытался убедить себя в обратном, ему грустно, потому что потребность в разговоре находится в критической точке, не важно, делает его это маленьким ребёнком или прилипалой. Кем угодно — правда есть правда. И именно об этом он решает написать.       Чонгук Чон: Я сейчас очень сильно по тебе скучаю.       И все неприятно сжимающие сердце чувства только усиливаются, стоит парню оторваться от телевизора-домика, от коллективных обсуждений республиканцев у власти и обратить внимание на кухню, где Джин и Джина занимаются перекладыванием тамалес, буквально прилипнув друг к другу. Они кажутся в своём отдельном мире прямо посреди празднования, а это нисколько не помогает забыть про молчащего Чимина. Про то, что в прошлом году Чонгук был вот таким слипшимся пельменем со своим парнем. Куда бы они ни пошли, расстояния между ними не наблюдалось в девяти случаях из десяти, каждая возможность быть ближе использовалась на максимум. И вот прошёл год. Теперь они довольствуются видеозвонками и сообщениями.       Может кто-то положить ему под ёлку машину времени? Он лишь на пару часов запрыгнет в те дни, когда не завидовал своему соседу, а нежился в объятьях любимого человека, не думая ни о какой близящейся разлуке.       Отношения на расстоянии такая задница. Сегодня очередной прекрасный шанс убедиться в этом утверждении.       Последняя мысль, похоже, написана у него на лице, потому что когда Ким, оборачиваясь на секунду, встречается с Чонгуком глазами, его яркая улыбка превращается поначалу в тонкую линию, а затем в чётко просматривающееся сочувствие.       Нет-нет, жалость Чону уж точно не нужна. Никто не умер, всё будет отлично… наверное. Нужно лишь дождаться. Просто в каждых отношениях бывает сложный период. У Чонгука с Чимином он настал пару месяцев назад и в самом разгаре сейчас, но они справляются. И справятся со всем последующим тоже. Иначе быть не может, потому что «иначе» они оба не хотят.       Надо взять себя в руки. Никому не станет лучше от того, что хандра победит оптимизм.       Больше не смотря в сторону кухни, Гук поднимается, извиняясь перед всеми, но обращается скорее к Руперту, отходит к лестнице, ведущей на второй этаж, где можно уединиться, пока ужин занимает всех в гостиной. Снова открывая диалог с хёном, парень замирает из-за дурацкого пропавшего значка. Его последнее сообщение так же прочитано. Уже. И оно остаётся без ответа как и все предыдущие.       Ладно, а вот это кажется уже не странным, а жестоким.       Не давая себе времени передумать, Чонгук отправляет голосовой вызов, отчаянно нуждаясь в хоть таком мизерном контакте, даже если это будет ссора, начавшаяся из-за того, что сейчас он не только грустный, но и обиженный. Это ведь… Неужели прямо сейчас он недостоин даже несчастного «я тоже»?       — Зайчик? — после всего нескольких гудков в динамике звучит любимый голос. Не сонный и не тихий. Скорее громкий, на фоне таких же громких Альваресов. — Всё хорошо?       — А у тебя? — мягко, куда мягче, чем ожидал сам, спрашивает парень. — Ты весь день не отвечаешь.       «И странно ведёшь себя», — это Чонгук произносит только про себя.       — Извини, я собирался сделать это позже, у меня кое-какие дела. У тебя что-то важное?       Приходится сделать паузу, чтобы не ляпнуть так и просящуюся в ответ грубость. «У тебя что-то важное?». Разве он — недостаточно важное? Должно быть ещё что-то?       Боже мой, это просто кошмар наяву, а не Рождество. Чонгук больше ни за что, никогда в своей жизни не будет ждать чего-то. Этот праздник был настолько важным, настолько особенным, что несбывшиеся ожидания не просто расстраивают, они чувствуются примерно так же как недавнее падение на катке.       Рождество было слишком важным. Действительно слишком. Сейчас могло бы быть не так погано, думай он про этот день как про самый обычный, ничем не отличающийся от других.       Чонгук проводит рукой по лицу, чтобы привести самого себя в чувство. Так нельзя. Он ведь знает, что даже на секунду поверить, будто недостаточно ценен для Чимина — огромная и жуткая ошибка, за время их отношений оба получили достаточно подтверждений собственной значимости в жизни друг друга, но чувства сейчас, как оголённый нерв. Ветерок подул, и тебе уже невыносимо больно.       — Да, — Чон нажимает пальцами на переносицу, наверняка выглядя сейчас как герой подросткового сериала. — Мне срочно нужно было сказать тебе, что я соскучился. И что я люблю тебя.       Шум места, в котором находится парень, не даёт уловить ни вздоха, ни фырканья, вообще ничего. Пак молчит какое-то время, прежде чем ответить тем же. Тем, что могло вообще предотвратить этот звонок. Проклятым «тоже», необходимым как воздух сейчас.       — Я тоже тебя люблю, Зайчик.       Но легче почему-то не становится. Ком в горле всё растёт и растёт. Чонгук так яростно хотел услышать именно Чиминов голос, чтобы успокоиться хоть немного, пусть хотя бы на несколько часов, и теперь, получив желаемое, единственное, что у него есть, — это понимание, что звонок не сработал. Просто голоса слишком мало и, что-то подсказывает, видеозвонок мало чем будет отличаться.       Чтобы ставка сыграла, её нужно повысить, но это невозможно — больше ничего не осталось, запасы пусты.       — Джин и Джина обжимаются у раковины, — выпаливает младший, не думая дважды, — И я так завидую, что мне хочется развести их по разным углам комнаты.       Чёрт, Чимин даже о Джине ничего не сказал. Он не захотел ничего сказать про Джина и Джину? Да что с ним?       — Чонгук-а, я сейчас… У меня не очень подходящее время для разговора.       Хочется выть. Неподходящее время, разные страны, часовые пояса, расстояние, трудности, проблемы, проблемы, проблемы. Почему, блять, именно сегодня настолько не по силам справляться со всем этим?       — Извини, мы поговорим позже, ладно? — жалкая попытка загладить послевкусие от прозвучавших слов сладким обещанием. — Будем очень-очень долго разговаривать, хорошо?       Это действительно вопрос. Но разве у Чонгука есть возможность выбрать ответ на него? Что он может сказать? Вариант только один — тот же, что и всегда. Согласиться, сжать зубы, перетерпеть ради лучшего будущего. Ради того, чего ещё нет, но что было и обязательно будет через ещё парочку адских месяцев.       Будет, если они оба этого захотят.       Делая глубокий вздох, парень закрывает глаза, уже не прося — приказывая себе собраться. Потому что он хочет пережить это, а значит сделает всё от него зависящее. Просто плохой день. Они с ним справятся тоже.       — Конечно, — внезапно даже получается улыбнуться, хоть Чимин его и не видит. Чонгук сам не решился на видеозвонок, и сам рад этому. — С Рождеством, малыш.       — С Рождеством, — вторит голос из динамика.       Младший молчит, не в силах завершить вызов первым, и хён так же не бросает трубку какое-то время, ещё позволяя слышать гул, похожий на смешавшиеся воедино разговоры толпы в метро, но потом всё же заканчивает звонок. Слишком короткий для того, чтобы вернулось желание пойти обратно в гостиную, но, кажется, собственного энтузиазма и не требуется, у Чонгука есть Фея Крестная на этот вечер.       — Вот ты где, — голос Джина заставляет обернуться.       Парень пытается натянуть улыбку в этот раз поправдоподобней, но даже он знает, что получается у него из ряда вон плохо.       — Боялся, я пошёл пешком до Чикаго?       — Ты бы явно мог, — прыскает Ким. — Но нет, просто хотел проверить, в порядке ли ты.       — Я в порядке, — без какой либо заминки бросает Гук. — С чего мне не быть?       — Это ты мне скажи.       — Ну, — Чонгук набирает в лёгкие побольше воздуха, не собираясь придумывать какие-то оправдания. Совсем не то настроение. — Ты и твоя не выдуманная Джина такие милые вместе, что меня чуть не стошнило от зависти. Пришёл сюда поплакаться Чимину, а у него дела. Как всегда дела, дела, дела. Но... Да. Я в порядке, видишь?       — Он ответил на звонок? — нахмурившись, спрашивает Ким.       Чонгук хмурится тоже. Это главное, что Джин хочет спросить после таких откровений?       — Ну да, — пожимает плечами. — В Корее уже утро, он не спал.       — Нет, я просто… — старший часто моргает, выглядя сбитым с толку. — Я просто… Я поздравил его, а он не отвечает.       Единственное хорошее в словах Кима — Чонгук хотя бы не единственный, на кого не хватает времени. Но так же это подтверждение. Дела действительно есть, и они достаточно важные, если Чимин не отвечает не только на грустные попытки поныть не в пустоту, но и на поздравления. Лишь бы эти дела не несли с собой очередную порцию головной боли. Они вроде как договорились больше не скрывать ничего друг от друга, но… Блять. Никакая это не паранойя, это подозрительно, ясно?       — Позже расспрошу, что он делал, но если тебя это успокоит, то он и мне весь день не отвечал.       Джин кивает. Несколько раз качает головой, всё ещё хмурясь, а потом, наконец решив сменить тему, снова возвращается к улыбке.       — Мы с тобой сегодня снова соседи по комнате. Так что обещаю разбудить, если увижу Санту.       Это работает. Смена темы — хороший ход.       — Стой, мы ночуем здесь?       — Ага. Не волнуйся, у меня есть для тебя пижама.       Об этом речи не шло. Хотя ладно, в алкоголе ни Джин, ни Джина себе не отказывали, вряд ли они посадили бы Чонгука с его чудесным аксессуаром на руке за руль ночью, чтобы вернуться в общежитие, но сложить два и два не давали немного другие мысли и люди.       — Они все здесь остаются? — Гук подбородком указывает на дверь в гостиную.       Ким строит гримасу, означающую нечто между «ты шутишь?» и «что с тобой?», но не спрашивает ничего из этого.       — Нет, это же не резиновый дом. Где бы мы все здесь уместились?       — Слава богу. У меня подарки только для тебя и твоей девушки.       Джин улыбается одним лишь уголком рта.       — Ты купил подарок Джине?       Как бы сильно Чонгук ни хотел ответить утвердительно — он не может. Потому что, ну… Есть нюанс.       — Не совсем купил, но он у меня есть. У неё ведь нет аллергии на миндаль?       Нужно же ему извлекать хоть какую-то пользу из всей ситуации с Тайным Сантой, так? Не только радоваться, что тот наконец оставил его в покое, но и использовать напоминания о его существовании самым выгодным образом. К тому же он не только не планировал делать кому-то подарки, но и даже не подозревал, что настанет день, когда познакомится с той, кого всегда не существовало, и уж тем более не собирался ей что-то дарить.       — Ты подаришь моей девушке сталкерские орешки?       Чонгук тут же выпрямляет плечи, готовый во всю защищаться.       — Ну-ка давай вспомним, как начался этот день. Ты сам не дал мне время купить что-то или даже собрать вещи, чтобы поехать в другой штат с ночёвкой. И вообще, я не дарю подарки, забыл?        Всё именно так и было, даже чтобы с Мингю увидеться пришлось просить, практически торговаться. Но именно из-за почти что оскорблённого вида своего соседа Джин прыскает, снова качает головой, но в этот раз его брови не встречаются на переносице.       — Ты просто нечто, Чон Чонгук.       Больше такие заявления не вызывают тех же эмоций что и раньше, реакция на них всё депрессивней.       — Я знаю, — младший глубоко вдыхает и выдыхает. Приказы вернуться в реальность и окрасить её чуть более яркими красками работают ужасно, но Джин очень помогает. Быть здесь и сейчас, сосредоточиться на том, что есть, а не только на том, чего (точнее кого) не хватает. — Поэтому ты меня любишь и всё для меня делаешь.       Взгляд, которым младшего награждает парень, иначе как сканирующим не назовёшь. Глаза встречаются с Гуковыми, проходятся по всему телу, только чтобы проделать весь путь обратно, и после совсем короткой паузы снова вернуться в изначальную точку.       — Ты даже не представляешь, насколько.       Чонгук поднимает бровь.       — Это что ещё значит?       Но Джин не отвечает на вопрос. Он делает шаг навстречу уже в прямом смысле, никаких больше подбадриваний и взглядов. Обнимает соседа за шею, наваливаясь на того всем телом, и тянет в самую гущу семейного веселья.       — Пойдём, обрадуем Джину миндальными новостями.       — Эй, разве не ты мне говорил что-то про магию? Теперь хочешь рассказать своей девушке, что я ей подарю? — но потом закрадывается догадка. — Стой, ты же не рассказывал ей про Тайного Санту?       Все попытки выпутаться из захвата проваливаются, но судя по доносящемуся сверху согнувшегося Чонгука смеху — Джина всё знает. Дерьмо-о-о.       — Магия ещё будет. Для неё нужно немного подождать.       — Чёрт, Джин, почему ты такой… Можно же было не говорить?       — Можно же было купить подарок, чтобы быть частью магии?       Чонгук наконец скидывает чужие руки с себя, поправляя воротник одолженного свитера. Не помешало бы снова напомнить, что нельзя даже теоретически покупать подарок тому, с кем не планировал встречу в ближайшей жизни, но эта старая песенка про магию после разговора с Чимином кажется бесячей.       — И когда бы она случилась? Когда Санта придёт?       — Именно. А теперь вперёд, мне не терпится посмеяться над тобой не в одиночестве.       И, возможно, от другого человека подобное звучало бы обидно, но не от Ким Джина. Не верящего в магию и Санту Джин-хёна. Поэтому не остаётся ничего другого, кроме как занять своё место между Рупертом и Джином, позволив себе и остальным сделать это Рождество не таким, как хотелось, но всё равно незабываемым. Немного грустным, позорным и одиноким. Но чем-то, что уже никогда не повторится.