Падение

      — ДЖОШ!       Я высунулся из-за двери склада и едва успел увернуться, когда Сорен бросил в меня тяжелый черный ботинок. Он попал в дверь и приземлился к моим ногам.       Даже с другой стороны склада я видел его безупречную, проколотую, вызывающе приподнятую бровь.       — Не мог бы ты посмотреть, есть ли там что-нибудь девятого размера, раз уж прячешься на складе?       Я прищурился. И не прятался.       Сорен просто злился, потому что я оставил его в зале одного на последние полчаса, пока пытался — и с треском провалился — решить небольшую проблему, которая возникла у меня дома.       Я знаю, что объяснил ему лишь часть того, что происходит, но, чёрт возьми, всё так запутано.       Вздохнув, я взял ботинок и принялся искать на полках девятый размер. Осталась одна коробка, аккуратно спрятанная на самом верхнем ярусе. В зале зазвонил телефон рядом с кассовым аппаратом. Я решил, что это может подождать, и направился на кухню за стремянкой. Магазин был длинным и узким, а маленькая кухня находилась в самом конце — шкаф для мётел с небольшой раковиной и чайник, хотя всё это было заставлено, потому что стремянка мешала.       — Джош! Телефон!       Закатив глаза, я оставил затею со стремянкой и пошёл обратно в зал. Распахнул тяжелую дверь, отделяющую складское помещение от магазина.       Теперь я стал его сучкой только потому, что чувствовал вину за то, что бросил его. И, к сожалению, он знал об этом.       Сорен сейчас присел на корточки и очень сосредоточенно измерял ступню какого-то высокого ребенка, можно подумать, что он рассчитывал площадь ее поверхности. Он убрал свои карамельные волосы с глаз, когда я прошёл мимо, и знаю, он наблюдал за мной. Хотелось бы мне, чтобы для этого была какая-нибудь другая причина, кроме того, что он сейчас злился.       Глубоко вздохнув, я натянуто улыбнулся и взял трубку из-за стойки.       — «Обувь Менестрель», чем я могу вам помочь?       — Джош, ты сказал… ты сказал, что собираешься перезвонить мне, — в голосе Ангуса присутствовал оттенок отчаяния, хотя я говорил с ним всего несколько минут назад и не сказал прямо, что собираюсь перезвонить.       Сорен убьёт меня за то, что я отвечаю на личные звонки в магазине, но думаю, Ангус позвонил мне по этому номеру, потому что я отключил мобильный.       — Сегодня мы закрываемся в половине шестого, — на лету ответил я.       — Что? Пожалуйста, Джош, пожалуйста! Мне нужно, чтобы ты поговорил с мамой.       — Ангус, я на работе! — прошипел я, пытаясь прикрыть рот рукой.       — Она говорит… она говорит, что ей нужно что-то для самообороны… Ножи.       Я тяжело вздохнул. Ангус обычно отлично справляется, пока Элеонор не достает ножи.       Он издал сдавленный звук, который прозвучал почти как всхлип, и я понял, что раздражение на напряженного и явно не от мира сего восемнадцатилетнего подростка ни к чему не приведёт, поэтому со стоном сдался.       — Позови её, — сказал я, проводя рукой по лицу.       У себя за спиной я почувствовал, как голубые глаза Сорена прожигают дырки в моей рабочей полиэстеровой рубашке. Я знаю, что справляюсь не очень-то хорошо, но всё произошедшее — не совсем моя вина.       — Элеонор? — голос на другом конце линии негромко промычал в ответ. — Элеонор, всё в порядке. Вы в безопасности. Всё хорошо. Ангус там. Он позаботится о вас, а я вернусь позже. Вы должны убрать ножи. Мы никому не позволим навредить вам, хорошо?       Элеонор издала что-то типа уклончивого «хмм», что могло значить, что она слушает меня или продумывает другие варианты, какое оружие сможет использовать для самообороны.       — Ты обещаешь вернуться и обо всем позаботиться? — наконец, прошептала она.       Я прикрыл глаза.       — Обещаю, — мягко сказал я, настолько, насколько мог. Просто не знаю, о чем она хотела, чтобы я позаботился.       Я сказал ей, что закончу, как только смогу — что было правдой, на самом деле. Я просто не мог уйти раньше.       Затем я осторожно положил трубку и поспешил обратно на склад, прежде чем Сорен успел сказать хоть слово. Я взял стремянку с мини-кухни, достал ботинки девятого размера для Сорена и попытался стать воплощением пользы на складе в последний час перед закрытием. Обычно в это время в крошечном старомодном обувном магазине бродили еще двое или трое человек, но я выполнял всю эту надоедливую чрезмерно дружелюбную чушь, на тему которой у нас проходило обучающие видео, и это должно засчитаться.       — Джош, — Сорен схватил меня за руку, чтобы не дать сбежать, как только стукнет половина шестого. Будто у него шестое чувство какое.       — Ты должен решать эти… — он взметнул руками, будто не мог подобрать правильных слов, — проблемы в нерабочее время.       Мы двое единственные закрывались, поэтому метнуться к двери, оставив его запирать всё одного, было бы нечестно.       Я запер заднюю дверь и отдал ему связку ключей.       Сорен выключил свет.       — К сожалению, жизнь не останавливается и не ждет, когда будет удобно, — сказал я, наблюдая за датчиком движения в углу магазина, мерцающим в темноте. Я устал, так устал.       — Я не понимаю, почему ограбление твоей соседки так сильно тебя беспокоит.       — Элеонор была мне как мать с тех пор, как я переехал в эту квартиру, а Ангус ещё ребенок. Что я должен делать? Бросить их одних?       Сорен вздохнул, щелкнув языком по колечку в губе. Хотелось бы мне, чтобы он не делал так. Это невероятно отвлекает.       Я провел рукой по волосам и попытался переключиться, чтобы не ступать на опасную дорожку. Сорен находился по ту сторону проклятой изгороди и был под запретом во многих отношениях.       Технически он мой босс, и, несмотря на то что временами он идиот, он неплохой. Помогало и то, что у меня, наверно, было достаточно дерьма на него из-за его довольно сильного пристрастия к травке, поэтому, если бы между нами возникли какие-то проблемы, он никогда бы не осмелился сделать что-то напрямую. Но я бы никогда об этом не сказал. Я не такой. То есть, мне бы не хотелось, чтобы между нами было какое-то недопонимание. Мы, вроде как, почти друзья. Я так думаю. Хотя мне уже трудно вспомнить, каково это — иметь друзей.       Мы вышли с главного входа магазина, вместе опустили тяжелый металлический ставень и заперли его снизу.       — Ты никогда не думал, что это не твоя проблема? — сказал он, разводя в стороны свои длинные руки и пристально глядя на меня.       — Что? Как я могу просто так бросить ее, когда я ей нужен? Ты бы смог?       — Я хотел сказать, — осторожно продолжил он, — судя по тому, что я слышал по телефону, она кажется психологически неустойчивой. Ты не думаешь, что кто-то более квалифицированный, чем ты, должен присматривать за ней?       Я вздохнул. Совсем не хотел продолжать этот разговор, особенно с Сореном, чье мнение, кажется, всегда ограничивалось лишь черно-белым.       — Она никому не причинила вреда.       Он приподнял бровь, вопросительно посмотрев на меня, и рукой встряхнул металлическую ставню, чтобы убедиться, что она надежно заперта. Звук эхом разнёсся по пустым дорожкам торгового центра.       — А что насчёт ее сына?       Я про себя заскрежетал зубами. Это мы уже обсуждали. Я не собирался рассказывать ему об Ангусе. К сожалению, полагаю, мое нежелание говорить пробудило интерес Сорена.       — Ему восемнадцать, понятно. Он ребёнок. Элеонор страдает тревожным расстройством, и она слишком боится выходить за пределы своей двери наружу надолго. Одно это пугает его. Но с прошлой недели, когда ее ограбили и угрожали ножом в собственном доме, она постоянно находится в состоянии паники. Он не знает, что с этим делать.       — А ты знаешь?       Я нахмурился:       — Я просто… я должен быть рядом с ней.       — Что ж, попробуй что-нибудь придумать. Мне не так много платят, чтобы выполнять твою работу так же хорошо, как свою, — прямо сказал он, вытаскивая толстый косяк из пачки сигарет. Он прикурил, и мы разошлись.       Я вздохнул. Если бы, блять, это было так просто, Сорен. Если бы.       — Джош.       Я обернулся, когда он позвал меня, и машинально поймал небольшой легкий предмет, который он бросил.       — Расслабься, ага?       Слегка потрясенный, я посмотрел на косяк в своей руке. Он хочет, чтобы меня арестовали? Интересно, может, мне просто выбросить его в мусорное ведро? Я курил травку раньше, очень давно, но только у кого-нибудь дома и с кем-нибудь, не один. Но это ведь для личного пользования, верно? Это всего лишь один крошечный (на самом деле довольно толстый) косяк.       Я не сдвинулся с места, пока Сорен не исчез в тускло освещенном пустом торговом центре. Разве за нами повсюду не наблюдают камеры видеонаблюдения? Бьюсь об заклад, какой-нибудь ёбаный охранник потирает руки в своем уютном маленьком офисе. Может, у него есть небольшая папка со всеми нашими самыми незначительными промахами, чтобы однажды он смог шантажировать нас. Блять. Это паранойя?       Может, все это закрутилось не только из-за Элеонор? Я обхватил косяк пальцами и вышел из торгового центра.       Одной из странностей в работе магазина, упрятанного на нижнем этаже торгового центра, является полное отсутствие дневного света зимой. Было темно, когда я пришел сегодня пятнадцать минут девятого утром, и сейчас, когда я уезжал без пятнадцати шесть вечера, тоже было темно. Моя жизнь — просто одна бесконечная ночь.       Дождя не было, но улицы все равно влажно поблескивали в свете фонарей. Вся Хай-стрит была усыпана ярко мигающими рождественскими огоньками, их свет то вспыхивал, то угасал, вызывая неуёмную головную боль. Я на мгновение прикрыл глаза, ощущая себя уставшим и старым. Обычно я не был таким угрюмым, может, меня настиг призрак прошлого Рождества или что-то типа того. Я не должен чувствовать себя так в двадцать пять. Я просто хочу вернуться домой в постель и обо всем забыть. Но я знаю, что этого не будет. Я должен убедиться, что с Элеонор всё в порядке, прежде чем смогу отключиться от мира… Я пообещал.       На парковке темно и пусто, но моя развалюха-машина стояла точно там, где я ее оставил. Там особо не на что смотреть, скорее всего, она вдвое старше и в десять раз ржавее, чем большинство других автомобилей, которые обычно оставляют на этой автостоянке, но она имеет для меня и моего спокойствия гораздо более важное значение. Она — моё освобождение, моя форма побега. Она подпитывает мои тайные мысли о том, что я могу просто завести двигатель и уехать, не оглядываясь.       — Джош? Джош? Это ты? — меня встретил панический шепот Элеонор, когда я тихонько закрыл за собой входную дверь ее квартиры и вошёл в узкий коридор. «Конечно, это я», подумал я. Насколько я знаю, я единственный, у кого есть ключ, кроме Ангуса… который тоже должен быть где-то здесь.       — Ага, — ответил я, — это я. Я принес вам рыбу с жареным картофелем, — я повесил пальто на одну из вешалок в холле и прошёл на кухню.       — Ангус ушёл, — приглушенно сказала она, раскачиваясь взад-вперед, пока я выкладывал рыбу с жареным картофелем на стол и оглядел уютно освещенную викторианскую квартиру.       Хотя сейчас Элеонор казалась намного спокойнее, и я нигде не видел разложенных ножей, ее лицо покрылось пятнами, будто она плакала. Интересно, они повздорили или спорили о чем-то, хотя я никогда не видел, чтобы Ангус злился, и даже представить не мог, чтобы он мог рассердиться на Элеонор по-настоящему. Он был слишком мил с ней.       — Хотите, я его поищу? — спросил я.       Проведя целый день на работе, это было последним, чем бы я хотел заняться, но я знал, что чувство вины не оставит меня в покое, если я хотя бы не предложу.       Она покачала головой, и пряди мягких седеющих волос упали на её лицо. Ей едва исполнилось сорок, но она выглядела намного старше, потому что постоянно хмурилась и нервничала. А теперь она все больше и больше сутулилась, будто пыталась занимать как можно меньше места. Она боялась собственной тени. Но она не всегда была такой — с течением времени её медленно поглощала крепкая хватка тревожного расстройства.       Когда я впервые переехал в этот многоквартирный дом пять лет назад, то едва мог двигаться. Элеонор прочно взяла меня под свое крыло, показала, как готовить, как покупать еду (хотя даже тогда она нечасто ходила со мной), как убираться — как адаптироваться. Она показала мне, что кому-то не всё равно. И погибающий в моей груди орган немного вернулся к жизни.       Тогда я не знал, что у нее есть сын, с которым она не видится. И бывший муж с проблемами контроля. Это удивило меня (а ещё ранило), потому что теперь Ангус здесь, я вижу, насколько она его обожает, а он ее. Но она рассказала мне, что плохо заботилась о нем, когда он был маленьким — думаю, она имела в виду своё расстройство. И я знаю, что оставить Ангуса с отцом было ее решением, муж её к этому не принуждал. Хотя, честно говоря, то, что я узнал об отце Ангуса, не вызвало у меня никаких положительных эмоций.       С самого начала я всегда считал тревожность Элеонор частью ее личности. Некоторые люди просто более нервные, чем другие, и их способ справиться — или не справиться — с миром более заметный, но ее тревожность сильно обострилась после кражи со взломом, и хотя этого следовало ожидать, я не был уверен, что теперь она хотя бы отдаленно напоминала уравновешенного человека.       — Он расстроился и сказал, что ему нужно выйти. Боюсь, я ему надоела, и он вернулся к своему отцу, — её голос дрожал на каждом слове, она взяла стул рядом с обеденным столом и рухнула на него.       Значит, сегодня с него действительно стало достаточно.       Я поставил две тарелки, которые достал из шкафа позади себя, и положил руку на её ладонь. Последние пару лет она отчаянно хотела, чтобы Ангус переехал и жил с ней. Тем не менее, когда он появился на пороге два месяца назад и захотел переехать, это оказалось неожиданным, как гром среди ясного неба.       — Он этого не сделает, — сказал я, но был уверен лишь на половину, потому что чаще всего я даже предположить не мог, что происходит в голове этого ребёнка. — Ему, наверно, просто нужно немного личного пространства. Вы ведь понимаете, каково это, быть восемнадцатилетним, — я пожал плечами. Выдумывал на ходу. В восемнадцать я не был похож на Ангуса. Вернее, моя жизнь была совсем не похожа на жизнь восемнадцатилетнего Ангуса. «Потому что восемнадцатилетие — это черная бездна, о которой ты не можешь вспомнить», прошептал голос в моей голове.       Я попытался уговорить Элеонор съесть что-нибудь, но она была слишком расстроена. Поскольку я был голодным, то проглотил свой ужин, пока она ковыряла свою картошку.       Через десять минут входная дверь мягко открылась и закрылась. Элеонор вскочила со стула и спряталась за меня, выпустив небольшой тревожный звук. Я застыл. Такое поведение поставит в тупик, как ни старайся сохранять спокойствие.       Ангус задержался в тени коридора на мгновение и посмотрел на меня так, как иногда делал — и я не понимал этого выражения. Или, может, понимал, просто делал вид, что нет.       Я почувствовал, что Элеонор накрыло облегчение, как огромные океанские волны.       — Ангус, — прошептала она, будто думала, что он снова может исчезнуть, если она произнесет его имя громче.       — Я просто вышел прогуляться, — тихо сказал он, стряхивая капли дождя со своих темных непослушных волос — у него их слишком много, и из-за того, как хаотично они лежат, мне хочется протянуть руку и пригладить их. Иногда они ловят солнечный свет и отливают золотом, но в большинстве случаев они такие же темные, как тени, в которых скрывался Ангус.       Он снял промокшую хлопковую куртку и аккуратно перекинул ее через спинку одного из обеденных стульев. Я заметил серебряную вспышку на передней части. Обычно Ангус носил черное, будто других цветов не было. Серебро — это что-то новое.       — Я рад, что ты здесь, — пробормотал он, проходя мимо меня.       Не показав, насколько его слова вызывают во мне дискомфорт, я присел и попытался вести себя как обычно. Не знаю, почему он так меня беспокоит. Хотелось бы, чтобы он прекратил это делать.       Этот дискомфорт со временем только нарастал.       Он сел напротив меня, но не смотрел мне в глаза.       Вот что меня больше всего беспокоило. Ангус мог казаться уверенным в одно время, а в следующий момент становился невероятно застенчивым. Я понятия не имел, что с этим делать, а потому земля уходила у меня из-под ног.       — Возьми тарелку, — небрежно сказал я, будто всё было под контролем, и принялся разворачивать ещё теплую порцию рыбы с жареным картофелем, которую оставил для него.       Мы сидели и смотрели какую-то глупую программу на маленьком портативном телевизоре, который любезно отдал другой сосед после того, как телевизор Элеонор разбился во время ограбления. Позже мы помогли Элеонор лечь в постель. Было ещё рано, но она принимала снотворное, которое выводило ее из строя на добрых двенадцать часов. Не знаю, как бы она справилась, если бы пришлось пережить ночь без таблеток. Не знаю, как бы мы справились.       Мы делали это уже четвертую ночь, и я боялся того неловкого момента, когда закроется дверь комнаты Элеонор. Я хочу сказать, Ангус поймет, что я избегаю его, если я буду продолжать уходить спать в семь часов каждый вечер, верно? Я должен справиться с этим, чёрт возьми. Мне двадцать пять; ему восемнадцать. Я должен сказать: «Я пошёл домой, спокойной ночи», не чувствуя потребности в дальнейших объяснениях. Но я чувствую необходимость объясниться, потому что избегаю его. По какой-то причине я не хочу, чтобы он узнал об этом.       Мы вернулись в гостиную.       — Знаю, я сказал, что не собираюсь оставлять ее одну, но я просто больше не мог это терпеть, — сказал Ангус, садясь за обеденный стол, и сосредоточил всё своё внимание на том, чтобы ковырять дорожку воска, оставленную на свече.       Я взял стул и присел напротив.       — Всё нормально, — сказал я, пожимая плечами, потому что понятия не имел, что ещё мне сказать.       Я понятия не имею, будет ли Элеонор в порядке, если останется одна. Я понятия не имею, что может случиться. Сказанные ранее Сореном слова гложели меня, и я задавался вопросом, прав ли он, и не лучше бы вызвать врача. На прошлой неделе после ограбления приезжала медсестра и выписала Элеонор рецепт на снотворное, но я не думаю, что они осознавали степень ее расстройства. На тот момент ни Ангус, ни я этого не знали.       Просто привлекать кого-либо из официальных лиц кажется достаточно серьезным — что, если они решат, что ей нельзя находиться дома? Эта мысль заставляет меня задыхаться. Страхи из прошлого, воспоминания о больничных коридорах, запертых дверях, равнодушных врачах и психиатрических экспертизах всплывали на поверхность. Я оттолкнул их и подумал о том, что в таком случае будет с Ангусом.       Что бы он сделал? Справится ли он сам? Вернется к своему деспоту-отцу? Это вопросы, на которые я боялся получить ответы, и поэтому большую часть времени убеждал себя, что с Элеонор всё не так уж и плохо.       — Тебе, наверно, надоело всё это. Мы, — пробормотал Ангус в столешницу, прервав мои мысли.       Я закатил глаза. Я понимаю, что уж лучше так, чем как обычно, когда Ангус приходит ко мне, и мои жалкие попытки игнорировать это, делать вид, будто ничего не происходит. Просто я не очень хорошо умею поддерживать кого-то, поэтому попытался сменить тему.       — Хочешь покурить? — я вытащил косяк Сорена из кармана и положил его на стол между нами.       Я спросил только потому, что это казалось самым быстрым и легким способом выбраться отсюда. Мы закурим, оба расслабимся, захочется спать, и я смогу извиниться и уйти. И, честно говоря, эта дурацкая штука давила на меня с тех пор, как Сорен бросил ее мне, и я был бы рад избавиться от нее.       Только когда Ангус встретился со мной взглядом на долю секунды, я понял, что слово «хочешь» было наихудшим для выбора.       Он кивнул:       — Только не здесь. Элеонор не любит курящих. Она не выносит запаха.       Про себя я застонал. Дождь все еще нашёптывал в окно, мир за гранью бездонного и черного. Мы ни за что не станем курить на улице сегодня вечером. Я почувствовал, что невольно загнал себя в угол.       — Тогда пошли, — мрачно сказал я, вспоминая, в каком виде я оставил свою квартиру сегодня утром.       Ангус выглядел слишком счастливым по этому поводу. Что, чёрт возьми, я делаю?

***

      — Это разовая акция, и я устал, так что не обижайся, когда я тебя вышвырну, — сказал я, пока мы стояли на лестнице. Я стоял на ступеньку выше него, чтобы казаться ещё выше. Я чувствовал себя старше, если относился к нему как к ребёнку.       — Я не люблю гостей. Здесь было очень мало людей. Так что можешь считать это привилегией, — я сказал это шуткой, но смутное ощущение паники по поводу всего этого не дало мне улыбнуться.       Моя крохотная квартирка располагалась на верхнем этаже. Четыре комнаты предназначались для служебных помещений, когда этот дом был построен в конце девятнадцатого века. Втайне я очень этим гордился, и когда Ангус проследовал за мной внутрь с очевидным «Ух ты», какая-то частичка внутри меня загорелась, как рождественская ёлка.       — Я люблю книги, — невзначай сказал я, хотя это было очевидным преуменьшением. Потому что я помешанный. Книги, рассказы, стихи, слова. Стены, что не были заняты полками, оклеены спасёнными от забытья страницами: странными стихами, устаревшими теориями, рассказами. На самом деле вся квартира ничем не отличалась от диковинной библиотеки в каком-то эксцентричном величественном доме с мебелью из темного дерева и плюшевыми бархатными тканями в эклектичных тонах.       Ангус пробежался пальцами по старым обтянутым тканью корешкам книг на полках в коридоре.       — Ты их все прочитал?       Я обернулся и скептично спросил:       — Шутишь?       — Значит, нет? — он выглядел таким неуверенным. Чем, по его мнению, я здесь занимаюсь в одиночестве?       Меня немного сводило с ума то, как у этого мальчика все должно быть так определенно и точно. Из-за этого мне хотелось задирать его и подрывать его уверенность.       Но вместо этого он каким-то образом выводил из равновесия меня.       — Неужели это кажется таким маловероятным? — спросил я, когда включил свет на кухне и тут же выключил его снова, ведя Ангуса в гостиную, потому как подумал, что все откровенные интимные сцены, которые я наклеил на стены кухни, совсем не то, что Ангусу стоило видеть сейчас.       Когда я завешивал кухню, секс казался мне изумительно порочным выбором, но я не хотел подавать лишние идеи чрезмерно возбужденному воображению Ангуса.       Он что-то еле слышно прошептал.       Я не уверен, ответил ли он на мой вопрос. Кажется, его внимание несколько привлекла моя гостиная.       — У тебя нет телевизора, — обернувшись, сказал он громче, при этом слегка зачарованный. — И у тебя на потолке облака.       Я позволил себе ухмыльнуться.       — Технически это не облака, — я щелкнул выключателем на стене позади Ангуса, включив верхний свет, чтобы он мог разглядеть четче.       — Туманность, — сказал он, встречая мой взгляд чересчур яростно.       В комнате всё ещё было довольно темно, обычно мне нравилось тёплое приглушенное освещение, но сейчас мне бы хотелось, чтобы оно было ярче.       — Как? Это обои?       Я сдался:       — Я просто нашёл популярные фотографии из интернета.       — Но они такие безупречные, — сказал он, осматриваясь. — Настоящие?       — Более чем. Немного исследований, и вуаля, вселенная. Не забывай, телевизора нет, — я попытался улыбнуться, но эти воспоминания были довольно неприятными. Я делал потолок до того, как завесил стены, и тогда ещё не совсем адаптировался.       — Это потрясающе, — этот ребёнок широко улыбнулся, хотя обычно этого не делал, и я сразу же почувствовал себя лучше из-за того, что привёл его сюда. Я тоже не так часто чувствовал подобное.       Но всё то хорошее, что он выразил в одном предложении, тут же разрушил следующим:       — Почему ты никогда никого сюда не приглашаешь?       — А почему никто из твоих школьных друзей к тебе не ходит? — беспомощно возразил я.       Он ничего не знал, но его вопрос ударил по самообладанию, и, судя по ошеломленному выражению его лица, мой тоже. Прямо в самое сердце.       Я закрыл глаза.       Здесь, под навесом крыши дождь стучал громче, и я так устал. Мне хотелось свернуться калачиком в своей теплой постели и позволить ей убаюкать меня, но вместо этого я плюхнулся в кресло позади, прижимая колени к груди. Я думал о том, как странно находиться здесь с кем-то ещё. Как странно наблюдать за широкоплечим силуэтом Ангуса, который стоял и смотрел в мое окно на яркое освещение отдалённого Лондона.       Это странно, но я удивился, когда обнаружил, что не возражаю. Даже если сейчас мы не знали, что друг другу сказать.       Когда Ангус впервые переехал пару месяцев назад, он был одиноким, и Элеонор спросила меня, смогу ли я пообщаться с ним. Я попробовал, и мы довольно хорошо поладили в течение следующих нескольких недель, но потом он узнал, что я гей, и что-то странное стало происходить между нами. Ну, либо из-за этого, либо из-за того, что однажды я прогнал его отца, когда тот стучал в дверь и пытался запугивать их. Возможно, теперь Ангус видел во мне своего рода рыцаря в сияющих доспехах.       Мне хотелось смеяться над тем, насколько он неправ.       Я взял спички с камина — жаль, что я не побеспокоился о том, чтобы принести дров и разжечь огонь — и снова опустился в кресло, прикуривая косяк.       — Эй, — мягко позвал я. Это было самое приемлемое предложение к примирению.       Его плечи напряглись, и он обернулся, выражение его лица показало мне, насколько он неуверен. Из-за меня… из-за того, что он здесь. «Он всего лишь ребёнок», говорил я себе. Ребёнок, такой же одинокий, как и я.       Я затянулся и передал ему косяк.       — Присядь. Выпить хочешь? — легкомысленно предложил я.       — Что? — спросил он, неловко откидываясь на поношенный вельветовый диван, пытаясь не кашлять, когда затянулся слишком сильно.       Его неопытность заводила. Наверно, не должна была. Точно не должна.       — Пиво. Оно не особенно крепкое. Не хочу, чтобы ты напился, — добавил я, прежде чем успел одёрнуть себя. Вина, которую я почувствовал из-за того, что только что расстроил его, заставляла странно вести себя — например, вызвала это непонятное защитное желание позаботиться о нем.       Он кивнул, и я оставил его рассматривать комнату, пока брал на кухне пару стаканов и пиво.       Это последнее в списке того, чем я рассчитывал заниматься сегодня вечером. Если честно, одинокий восемнадцатилетний подросток запустил ракету до самой луны.       Я уже и забыл, как травка расслабляла разум, а алкоголь подрывал связующую нить мыслей с языком. Прошли годы с тех пор, как я так сильно напивался с кем-то. И хоть это выглядело неплохо, хотел бы я заткнуться.       Мы лежали на диване и вот-вот могли свалиться — места не хватало. Я не помнил, как мы вообще здесь оказались. Думаю, я, наверно, завалился на него на обратном пути с кухни во время третьей или четвертой порции спиртного. Ангус схватил меня за руку, чтобы я не соскользнул, а я смеялся так сильно, что стало больно. Боже, веселье — это тяжело.       Между смехом я серьезно рассказал ему о том, что из себя представляет Туманность Конской Головы. Мне казалось важным поделиться с ним этой информацией, но почему-то он хихикал каждый раз, когда я произносил «конская голова», и в порыве головокружительного смеха мы кубарем скатились на пол, со звоном задевая бутылки и стаканы.       Мы тут же перестали хохотать, и хотя мне всё ещё было приятно от смеха, теперь это ощущение смешалось с другим видом наслаждения, более глубоким.       Наслаждение, исходящее от устроившегося рядом со мной тела, такого теплого и сильного. Ещё одно сердце возбужденно колотилось.       Я так давно ни с кем не сближался. И не совсем понимал, как сильно я скучал по этому.       Я провёл пальцами по обтянутой тканью конечности, потому что, казалось, трудно отличить, где заканчивались мои и начинались его. «Мне просто любопытно», сказал я себе. Это не потому, что мне нравился вес его слегка коренастого тела, прижимающего меня к полу, или внезапно окружившее меня тепло. Он положил голову мне на грудь. Казалось, где-то ниже я чувствовал его пульс. Мой собственный походил на электричество гудящей машины. Прилив крови и страсти заволакивал моё жалкое, одинокое тело.       Хотелось бы мне, чтобы это не было так хорошо, так правильно. Хотелось бы, чтобы меня это не беспокоило. Я должен оттолкнуть его. Должен открыть окно и глотнуть холодного лондонского воздуха, чтобы избавиться от этого безумия.       Но я этого не сделал.       Мы сместились, подобно непрерывному морю, будто единым существом. Когда я почувствовал жар дыхания Ангуса на своей шее, а его пальцы каким-то образом нашли мои в этой бесформенной куче конечностей, я повернулся в его сторону. Его губы раскрылись и оказались на моей щеке, и он неуклюже поцеловал меня.       Опять же, мне просто любопытно. Это не потому, что я так сильно его хотел, я просто хотел кого-то.       Он не был хорош, но отсутствие опыта он восполнил сладостью. Когда он не нашёл мой рот в первый раз, то продолжил поиски так нежно, зажмуривая глаза, пока я не сдался и повернулся так, что наши губы соприкоснулись, и мы жадно прижались друг к другу. Он восхитительно захныкал, когда я толкнулся языком в его и прижал его эрекцию своим бедром. На вкус он был как дым, а рот такой горячий и влажный, что мне потребовалось время, чтобы полностью изучить его. Я хотел потеряться в его вкусе.       Я поцеловал его глубже, и звук, который он издал, разнёсся по моему горлу, пробуждая что-то, что так долго дремало и ныло у меня в груди.       Согласный и нетерпеливый, он позволил мне перевернуть его на спину и зажать руки у его головы. Мне больше не было любопытно. Алкоголь ослабил мой обычно жесткий самоконтроль, и я точно знал, чего хочу. Я хотел его обнаженного и зажатого подо мной, прижатого к полу. С силой прижавшись бедрами к его, я уткнулся носом ему в шею, вдыхая его сексуальный запах, в то время как он пытался целовать меня в любом месте, до которого мог дотянуться. Моё желание стало более отчаянным, оставшимся трезвым уголком своего разума я понимал, что если снова поцелую его в губы, то это зайдет слишком далеко, слишком быстро. Я осторожно облизал, а потом всосал нежную кожу на стыке шеи и плеча.       Он опустил голову, чтобы мне было удобнее, и согласно застонал. Не знаю, откуда взялось это желание пометить его. Это казалось таким первобытным. Когда я начал покусывать и перекатывать его кожу зубами, он задохнулся и заскулил, настолько потерянный в ощущениях, от чего я понял, что это заставит его кончить. Он верил, что я не причиню ему вреда, и это ещё больше заводило.       — Джош, — простонал он, задыхаясь.       И вдруг мне на голову будто вылили ведро ледяной воды.       Блять, я не знал почему, но стоило услышать своё имя, и то хрупкое заклинание, которое сотворило магию между нами, разрушилось.       Я отшатнулся от него, прикрывая рот рукой, чувствуя отвращение к себе.       Внезапно я чертовски быстро протрезвел и испугался, что позволил всему этому зайти так далеко с сыном Элеонор. Совершенно неопытным восемнадцатилетним сыном Элеонор. Элеонор, которой я слишком многим обязан. Элеонор, которая мне доверяла. Как я мог позволить себе так увлечься?       И дело не только в этом — я не занимаюсь сексом со знакомыми. Я ни с кем не сближаюсь. Никто не шепчет мое имя так, будто я держу их сердце в своих руках. Я не могу ни с кем так сближаться. Меня затошнило.       Я не знал, что делать.       Мысленно я уже умчался в ванную, запер дверь, и меня вытошнило, но на самом деле мои конечности налились свинцом так, что я не мог пошевелиться. Я подполз к стулу рядом с диваном, желая, чтобы тот скрыл меня.       — Джош? Что я сделал не так? — услышал я его шепот.       На этот раз он не хотел жалости к себе. Он был напуган, ему было больно. Он действительно думал, что сделал что-то не так. Из того, что он рассказывал, я понимал, что причиной, по которой он так считает, вероятно, был его грёбаный отец — Ангус и не подозревал, что проблема во мне, он автоматически сделал себя виноватым.       Я полное дерьмо — я не ответил. Слова просто не хотели появляться. Хотя он не сделал ничего плохого, вообще ничего.       Он неуверенно встал с пола и сел на край дивана. Поставил несколько бутылок. Легкий звон, когда они коснулись друг друга, был единственным звуком в комнате. Я ждал, что он уйдет. Я хотел, чтобы он ушел. «Уходи, просто уходи», просил я.       Хотя я и проводил большую часть своего времени в одиночестве, сейчас мне, как никогда, нужно было остаться одному. Хотел бы я вернуть этот час.       — Джош? — пробормотал он и поднёс руки к лицу.       — Тебе пора домой, Ангус, — твердо сказал я.       Иди домой и больше не возвращайся.