Fantasmas del pasado

Мирабель быстро вытерла слёзы краем юбки, и улыбнулась. Надо было изначально посмотреть, не прячется ли её маленький кузен под кроватью. Теперь, кажется, он слышал слишком много, причём в его самый волнительный день. Он стоял напротив девушки, терзая её своими большими невинными глазками, теперь тоже немного влажными. Жалость взыграла у него внутри, как бывает каждый раз, когда он видит свою любимую сестру в слезах. Он сел рядом, прижимаясь к девушке под бок, и крепко-крепко её обнял. От его наивной детской любви хотелось плакать ещё сильнее, Мирабель держалась изо всех сил, сохраняя застывшую камнем улыбку. — Не плачь, Мира, — прошептал он, успокаивающе поглаживая кузину по голове, — Хочешь, можешь открыть дверь вместо меня. Может, в этот раз комната появится, и они поверят? Девушка хихикнула. Она потрепала чужие пушистые кудряшки, крепко прижав Антонию к груди. Он был самым младшим в семье, и, вместе с тем, самым светлым из всех. Он был её маленьким чудом.Единственным, кто не считал её сумасшедшей. Он верил, что она видит дедушку, и ни раз просил Мирабель с ним поговорить. Тайно, конечно. Иначе бы, прознай кто про их «спиритические сеансы», мальчик тут же был бы выведен вон из их с Мирабель общей комнаты, оставляя её вновь, как раньше, наедине со своими удручающими мыслями. — Дурачок, а где же будет твоя комната? — мягко произносит Мирабель, перебирая кудряшки на чужой голове, словно у плюшевой живой игрушки. На её вопрос мальчик только пожимает плечами. — Мне и тут неплохо, — улыбается он, — я свою открою в следующий раз. — Нет-нет, даже не думай, — хихикнула девушка, выбираясь из объятий. Она подбежала к тумбе, вытащив из нижнего ящика красиво упакованную коробочку. Над ней девушка трудилась несколько часов, а над содержимым — в два раза больше дней. Крепко сжимая её в руках, Мира опустилась на корточки к Антонио и хитро улыбнулась, когда увидела интерес в детских сверкающих глазках. — Угадай, что тут, — лукаво промурчала она. — Подарок? — радостно спросил Антонио. Голос его наполнился радостью, какой могут радоваться только дети. Только дети, которых любая мелочь в две секунды способна осчастливить. Мирабель хотела бы вернуться в то время, когда сама так же ярко улыбалась, сверкая надеждой в глазах. Теперь у неё, увы, не было возможности. Девушка кивнула кузену, отмахиваясь от дурных мыслей, и передала коробку в руки. Лента тут же была осторожно снята, а внутри лежал маленький плюшевый ягуар. — Круто! — радостно крикнул Антонио, обнимая сестру что есть мочи. Игрушка была крепко сжата в его руках. Ради таких моментов Мирабель и готова жертвовать своим счастьем. Если этот маленький лучик в тёмном царстве доволен, то и она будет притворяться довольной. — Решила сшить тебе его, знаешь, чтобы не было одиноко в новой комнате, — улыбнулась девушка, — Вдруг пообниматься захочешь… — Ты переедешь в мою комнату тоже, вот и всё! — заключил мальчик, потрепав сестру за щёки. Они оба посмеялись. Он — от забавного надутого лица Мирабель, а она — от осознания, что он лишь шутит. И она навсегда останется в этом чулане, выделенном ей как «комната», навсегда. — Время, ребятки, время! — наконец, сказал дедушка, наблюдавший за происходящей картиной, сидя на кровати. Он скинул будильник с тумбы, и тот зазвенел. — Н-у-у, дедуль, ещё чуть-чуть! — пробурчала Мира, тиская маленького кузена как тряпичную куклу. Тот был этому только рад. — Никаких чуть-чуть! — попытался произнести Педро строгим голосом, но едва ли не смеялся, — Бегом бегом бегом! — Ладно, пошли, дедушка жалуется! — предупредила брата Мирабель, и они втроём вышли наружу, чтобы начать, наконец, церемонию.

***

Всё прошло отлично. Даже лучше чем отлично. Антонио получил дар, и теперь мог разговаривать с животными. Все были счастливы, всё радовались за него, поднимали тосты, делали семейные фото… Без Мирабель. Нет-нет, она была. В тени. Она наблюдала за происходящим, словно на экране, и всё думала, почему же она не может выйти на свет, почему она обделена этим? Что она такого сделала? Да, подумаешь, нет комнаты, зато есть дар… «Скорее проклятье,» — саркастично думает она, тяжело вздыхая и утирая слёзы. Пока все веселятся, танцуют, наслаждаются праздником в новой комнате, она одна гуляет по пустому тёмному дому. Крысы скребутся за стенами, ветер свистит над головой. Только дедушка является ей компанией. Как и все последние десять лет. — Это просто безобразие, — возмущался он уже в сотый раз, — не позвать тебя на семейное фото… Они вообще стыд потеряли! Вот был бы я жив, такую взбучку устроил! Мирабель слушала его вполуха. Пусть он и пытался её подбодрить, но всё равно давил на больное. Да, они даже не позвали её на семейное фото. Этого было достаточно для неё, чтобы последняя надежда стать частью семьи не только из-за крови, но и из-за любви, разрушилась. Как разрушился край черепицы. Мирабель вдруг подскачила. Черепица?.. Педро вдруг издал протяжный стон, хватаясь за голову. Сердце Мирабель замерло. Она подошла ближе, взяв обвалившуюся часть дома в руки… Царапина. От неосторожности девушка поцарапала ладонь. Жгучая боль подступила к ране, и заставила рефлексивно отбросить поднятую черепицу. Мирабель сверлила её взглядом… Что-то было не так. Когда она поняла что, было уже поздно. Педро закричал, как кричат сильно раненые люди. Треск послышался снизу, где огромная трещина начала сама по себе разрастаться до огромных размеров, охватывая чуть ли не каждую стену, переплетаясь ответвлениями между собой. Мирабель задрожала от страха, она не могла выдавить ни слова, лишь наблюдать. Двери бешено замигали, зажужжали. Вокруг будто бы началось землетрясение. Дыхание Миры сбилось, она чувствовала нарастающую панику. В попытке побороть её, девушка обернулось, обращаясь к скорчившемуся Педро: — Дедушка, ч-что происходит? Её голос дрожит, как и всё тело. По лицу бежит холодный пот, живот скрутило. Ужас переполняет голову. Педро не отвечает ей, лишь указывает в сторону, куда ползут трещины. Мирабель оборачивается… Её дыхание замирает. Раскинувшись по всему дому, трещины, точно кровоточащие раны, сместились в одном направлении — к свече. Прямо около её основания они замерли, а пламя, горячее ровно в течении пятидесяти лет, вдруг едва не погасло. — Милая, мне плохо, — кое-как выдавил Педро своей внучке. Чувствуя боль впервые за пятьдесят лет смерти, он совсем не рад. Без этого чувства было лучше, гораздо лучше. Изнемогая от раздирающих мук, мужчина снова обращается к испуганной девушке, в этот раз тише, слабее: — Позови бабушку…