Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

Себастьяну достанет памяти не забыть о том взгляде Шарля. Сначала он отрицал это, поскольку считал остаточным восторгом от него, как от кумира, но было что-то иное в том, как глаза Шарля порой блуждали по его телу, веки смежены, губы приоткрыты, да еще этот буйный румянец, когда Себастьян ловил его на этом. Поглаживание по эго это, конечно, мило — и Себастьян не гордится тем, что раз или два размышлял, куда еще этот румянец может спуститься, или как эти оленьи глазки будут выглядеть, гляди они на него с расстояния двумя футами ниже. Он подозревает, что, может быть, план Шарля изначально состоял в том, чтобы обдурить его этим обольщением, так что его абсолютно застигает врасплох то, что он сам оказывается тем, кто наблюдает за Шарлем на вершине подиума во второй раз подряд. Монца сотрясается от рева тифози, и какая-то часть Себастьяна все еще гордится. Он, честно, искренне рад за Шарля, даже когда ему стоит рвать и метать. Даже если он провел прошлую ночь метаясь и крутясь в холодной кровати, прогоняя послеквалификационные интервью в своей голове, — все эти 'Мы знали, что должны были сделать', и 'Это был полный бардак', и 'Все пошло не так, как задумывалось', которые не усваиваются у него в животе, достаточно близкие к правдоподобному отрицанию . И вот результат перед ним, ухмыляется под дождем из конфетти, правя морем красного. Подведение итогов гонки — чертова насмешка. Люди, все до единого, отчаянно хотят покончить с этим и начать праздновать, неудачная квалификация полностью стерта из памяти. Полностью прощена, передавая слова Маттиа дословно. Может быть — и это только тогда приходит ему на ум — как раз они заставляют Себастьяна рвать и метать больше всего. Он остается в стороне от празднования команды. Бритта бросает на него понимающий взгляд, а Шарль дарит ему убитое горем выражение лица, которое почти заставляет его передумать. Но, говоря начистоту, Себастьян предпочел бы быть в отеле, зализывая свои раны, чем делать ставки на то, насколько он может себе доверять, находясь рядом с извиняющимся, глазами его пожирающим и опьяненным победой Шарлем. Кто это такой? Себастьян вздрагивает вместе с зубной щеткой в руке, когда он готовится к запоздавшему сну. На его вкус, это случается слишком часто — бессознательное проецирование своих эмоций на их узы. В последнее время щекочущее жужжание сделалось настолько постоянным, что стало легко забыть, что оно в принципе есть. Никто. Просто парень с работы. Ты злишься на него? По-моему, ты зол. Вопрос заставляет его задуматься, пока он выплевывает зубную пасту, ведь он и сам еще толком не понял. Может, он зол. Скорее всего, нет. Каким-то образом собственные проблемы Себастьяна катируются выше, чем другая сторона гаража. Я злюсь, но не на него. Извини. Не самая очевидная фраза, которую можно сказать, но, опять же, его соулмейт всегда был слегка загадочным. За что? Ему так никто и не ответил. - То, что началось, как ожесточенная борьба между напарниками, к октябрю превратилось в настоящую катастрофу для фанатов. На самом деле, все это было неимоверно раздуто. Они с Шарлем вполне ладили. Очевидно, между ними было определенное напряжение; такое, которое возникает на трассе и забывается к тому времени, как пыль оседает на асфальте. Это то, как себя будут вести два любых взрослых человека. И это едва ли похоже на то жесточайшее соперничество, во что превратили это СМИ. Так что срочное пиар собрание, на которое Себастьяна заставили явиться, совершенно не является необходимостью. Скорее от скуки, чем от чего-то еще, Себастьян обнаруживает, что пытается прикоснуться к душевным узам, чувствуя колющееся онемение, когда он с головой уходит в их связь; голоса вокруг превращаются в бормотание. Давненько он первым начинал беседу, так что нельзя винить его соулмейта за такое приветствие— Какого хрена? Ему приходится подавить смешок, раз уж он все еще находится в конференц-зале с кучей народу. Пожалуй, он плохо справился с задачей, потому что замечает, как Шарль вскидывает брови, глядя на него. Мне скучно. А. Почему? Чем ты занят? Выслушиваю за то, что плохо лажу со своим коллегой. На фоне он слышит, как Сильвия распинается о том, что им с Шарлем следует активнее выпячивать свою дружбу перед прессой, и Себастьяну стоило бы слушать внимательнее, потому что его вовсе не устраивает направление ее мыслей. Ради Бога, их и так уже заставляют снимать эти глупые челленджи, так что он уже почти боится того, какие еще фокусы их пиар-команда может выкинуть. Тебе не нравится твой коллега? Он вполне меня устраивает. Хотя иногда он бывает засранцем. На тебя похож. — Мы знаем, что вы любите друг друга, — Сильвия продолжает свой монолог, и, честно, она должна быть причислена к лику святых за то, что мирится с ними, хотя по-настоящему ее никто не слушает. Даже Шарль отрешенно пялится на пятно на стене, как будто и вовсе отключился. Ага. Значит, ты любишь своего коллегу! Себастьян почти закатывает глаза. — ...Так что можете как бы случайно поцеловаться, если хотите, — заключает Сильвия с торжествующий улыбкой. Что? Что? Извини, наш пиар-менеджер только что предложил мне поцеловаться с моим коллегой. О. Вполне уверен, что это вообще против политики компании. Ага. Так сделай это. - Как зовут твоего краша? Кого? Чувака с работы. Того, на которого у тебя краш. У меня нет никакого краша. Да, да. Так как его зовут? Шарль. Крутое имя. Он симпатичный? Не знаю. Очень даже знаешь. Ты бесишь. Наверное, он красавчик, раз ты словил краш на него. Не словил я ничего. - Он словил краш на Шарля. И это безответственно, незрело и совершенно неприемлемо. (Он проверил насчет политики компании, просто чтобы удостовериться.) Но об отрицании не может быть и речи, когда он обнаруживает себя, зачарованно пялящимся на изгибающуюся полость чертовой ямочки настолько долго, что его ловят с поличным. — Земля вызывает Себа, — зовет Шарль, размахивая ладонью перед его лицом и одаривая странным взглядом. — Что? — тупо спрашивает он. — Что-то не так? — спрашивает Шарль и, благослови его Господь, действительно выглядит обеспокоенным. — Ты пялишься... Себастьян в такой огромной заднице. — Да, у тебя что-то на лице, — отвечает он; его отговорка хромает настолько, что он тут же собирает свои вещи, чтобы свалить из моторхоума Феррари и найти местечко, где никто не увидит, как он утопает в собственном стыде. Шарль густо краснеет. — Что, где? — его голос поднимается на октаву с растущим волнением в нем. Ебаный ты боже. — Вот тут, — Себастьян тыкает в направлении исчезающих отпечатков Шарлевых ямочек, уже стоя в дверях. — Мне пора. Увидимся. Он абсолютно, прискорбно, по уши в заднице. - Время от времени он старается проводить время с Кими, чьей тихой компанией он от начала и до конца наслаждается. К тому же, его бесконечно сильно развлекает то, насколько забавно-взволнованным становится Шарль каждый раз, когда финн оказывается в непосредственной близости, утопающий в своих 'Привет, Кими', и 'Как дела, Кими?', и 'Рад тебя видеть, Кими', и 'Мне пора, пока'. Это вызывает у Себастьяна улыбку, которая находится где-то между необъяснимой симпатией и неотъемлемым желанием подшутить над напарником, так что он приглашает Кими в моторхоум Феррари настолько часто, насколько только может. Он, однако, начинает жалеть об этом, когда замечает искру задора в глазах финна, в то время как они оба наблюдают, как Шарль запинается о собственную ногу, спеша покинуть моторхоум. — Забавно, — говорит Кими, когда Шарль исчезает за автоматическими дверями. — Раньше он так на тебя смотрел, а теперь ты на него. — Как? — Себастьян хмурится. — Буоа, я не знаю, — Кими машет рукой в непонятном жесте, лицо морщится в отвращении. — Весь такой без ума от него. Себастьян усмехается. — Я не без ума от него, — отрицает он. Это просто мимолетная симпатия, ничего серьезного. Честно. Кими ухмыляется; настолько редкое зрелище, что почти раздражает. — Как скажешь. - Бразилия — это настоящий цирк. И, возможно, Сильвия знала что-то, когда говорила обо всех этих ублажающих СМИ стратегиях, потому что теперь кажется, что пути назад нет. Сказать, что Себастьян раздражен, — это ничего не сказать, но, когда во время подведения итогов гонки его заставляют извиниться, он багровеет от злости. Только его. Сложно после такого не начать негодовать со всего, что делает Шарль. И его не проведешь: он сделал это нарочно, пытаясь провернуть какой-то трюк за спиной Себастьяна. Но, опять же, он досточно знаком со стилем вождения Шарля и его тщательным подходом к стратегии, чтобы быть уверенным, что недостаток опыта тут ни при чем. В конце концов, он скидывает это на безрассудство; такое, которое появляется от слепых амбиций человека, которому нечего терять. Это нисколько не помогает смириться с произошедшим. Шарль идет за ним после собрания, аккуратный и сдержанный; завернув за угол, они оказываются в пустынном коридоре внутри лабиринта переносного моторхоума Феррари. — Извини, Себ, — говорит он, не смотря ему в глаза. Себастьяну хочется рассмеяться. Это звучит в точности, как то вынужденное извинение, которое он вытащил из себя в конференц-зале. — За что? — огрызается он. — За что именно ты извиняешься? Взгляд Шарля обращается в сталь, пока он обдумывает его вопрос, поднимая глаза, чтобы встретиться с глазами Себастьяна. — Я извиняюсь за то, что мы оба вылетели из гонки. Но не за то, что решил тебя обогнать. Ха. Вот так-то. Не извинение. Просто сочувствие. — Это было глупо с твоей стороны, — Себастьян осаживает себя. Он видел повтор, без этой аварии можно было настолько же легко обойтись, насколько она вышла идиотской. Драчка, которую начал Шарль, и не важно, какую часть вины разделит Себастьян. Шарль игнорирует его, стоя с тем мрачным, осмотрительным выражением лица, которое он так легко может натянуть. Иногда Себастьяну просто хочется, чтобы он огрызался, как все остальные. Это могло бы облегчить им задачу понять, где они теперь оказались. — И еще я извиняюсь за то, что это был ты, — говорит Шарль, твердый голос полнится чем-то болезненно искренним. — В основном за это. И вот так бесхитростно — Себастьян обезоружен. Эти слова превращают его горькую досаду во что-то иное. Что-то, что, ему известно, является самой опасной формой саморазрушения. Симпатии нет места на гоночном треке. Он бы хотел уметь донести это до своего трепещущего сердца. Шарль слишком близко, пялится на него своим пылающим, молящим взглядом человека, который готов потерять все. У Себастьяна от этого кружится голова; чувства, которые он похоронил, выливаются наружу через трещины, подобно бензину. — Не надо вот этого, — говорит Себастьян, одновременно отрезая и моля. Он не знает точно, что это такое, но влечение между ними слишком очевидно, чтобы не обращать на него внимания. — Чего не надо? — Шарль отвечает, задирая подбородок, каждым сантиметром их разницы в росте возвышаясь над Себастьяном. Это почти звучит как вызов. И как было бы легко просто поддаться. Наконец-то броситься с головой в то напряжение, что медленно росло между ними в последнее время. Было бы так легко спровоцировать Шарля, обхватить его соблазнительные розовые губы своими; вылить все разочарования в быстрый перепихон посреди пустого коридора, вскрыть карты. Но они оба достаточно вреда причинили для одного-то дня. — Просто не надо, — отвечает Себастьян, качая головой. И кажется, что ему стоит гордиться тем, как уверенно он это говорит, так что он собирается вытерпеть жалобы сердца, невыносимо сжимающегося в грудной клетке, когда он уходит. - Ты зол. Не сказал бы. Скорее разочарован. Энергия, которая проходит через их узы, почти осязаема, подобно теплому одеялу, обернутому вокруг его души, успокаивающая и родная после столь долгого дня. Я здесь.