Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

(2020) Ничто не делает насущные проблемы столь далекими от тебя, как всемирная пандемия. По крайней мере, на какое-то время. Но потом дни закручиваются в опустошающе монотонной последовательности, где единственный способ отвлечься — это научиться выпекать хлеб пятью разными способами, и те самые проблемы возвращаются в десятикратном объеме. Не то чтобы Себастьян еще злится на Шарля. Вероятно, он вернулся к своей привычной тоске, уже когда они покинули Бразилию. Но если он и думал, что расстояние поможет ему очистить голову от навязчивых мыслей насчет напарника, он жестоко ошибался. Шарль повсюду, в самых незначительных мелочах; в том, как Себастьян способен узнать Сеньориту, играющую по радио, по первым аккордам, в том, с какой пугающей частотой слово Twitch мелькает в истории его браузера. (Ради всего, блять, святого, до локдауна он даже не знал, что такое Твич.) Он пялится на ноутбук, пока невинно сидит за кофейным столиком, кусая ногти и борясь с желанием снова открыть его и проверить, чем теперь занят Шарль. Вместо этого он возвращается к книге, которую читал, но слова теряют смысл, и ему приходится пролистать обратно пару страниц, до того момента пока он не находит последний абзац, на котором по-настоящему смог сфокусироваться. Его попытки отвлечься обречены на провал, и в конце-концов он, слишком взвинченный, чтобы сосредоточиться на чем-либо, снова отрешенно смотрит в бледно-желтую стену своей гостиной. В его распоряжении достаточно времени; он мог бы наконец приступить к ремонту, который откладывал вот уже годами. Может, он даже мог бы купить пару банок краски и сделать из этого настоящий долгосрочный проект. Да, было бы здорово. Тебе очень нравится стены красить, да? С толчком он выпрямляется на диване. Много воды утекло с того дня, когда его в последний раз так удивляло появление соулмейта, но, погруженный в свои мысли, он абсолютно пропустил сигнальное покалывание, которое обычно предшествовало ему. Когда это я раньше думал о покраске стен? Он чувствует внезапную волну веселья, узы помогают ему расслышать усмешку. Из того, что наиболее заслуживает упоминания, когда из-за тебя я думал об этом во время секса. А, это. Он абсолютно забыл о том несчастном случае. Да, это. Ты, может, и забыл, но я до конца жизни травмирован. Извини. И ему правда жаль. Хотя в основном за то, что в принципе очутился в той ситуации. Чем на этот раз занимался? Точно не сексом. Ты в этом не одинок. С последнего раза прошло чуть больше времени, чем Себастьян мог бы признать. Что могло бы объяснить внезапную волну возбуждения, какая охватывает его тело. Но, может, и не совсем. Возможно, я смотрел порно. О. Он странно взволнован, покалывание уз распространятся по позвоночнику подобно пожару; неожиданная, ошеломительная вспышка электричества, которая проходит по его телу, достигает члена. Дыхание в горле перехватывает с изнуряющей силой, которая посоперничала бы даже с перегрузками во время аварии, но невидимая сила, которая сгребает его легкие, это ничто иное, как дикое, необузданное желание. Я знаю, ты чувствуешь. Я тоже. Блять. Его пальцы зудят, играя с выглядывающей из-под джинсов эластичной резинкой нижнего белья и задевая нежную кожу внизу. Знаешь, мы могли бы. Переспать. Расслабиться. Вот так. Его член, скрытый под неоправданно большим числом слоев одежды, с готовностью вздрагивает в ответ на предложение. И он знает, что идея так себе, но громкое тук-тук-тук его сердца бешеным эхо отдается ему в уши, затуманивая все остатки здравого смысла. Он туго сглатывает, пробираясь ладонью к выпуклости на джинсах, чтобы стащить край. Ты трогаешь себя? Слишком много болтаешь. Тебе это нравится. Уклончивый звук, сорвавшийся с его губ, звучит слишком похоже на запыхавшийся стон. Что еще тебе нравится? Он не отвечает, совершая молниеносные манипуляции по избавлению от джинсов, его рука теперь грубоко в боксерах, пальцы свободно обхватывают член. Может, ему и не нужно отвечать, потому что его воображение сходит с ума, и Себастьян даже не знает, какие из этих мыслей связаны с душевными узами, но его голод становится только сильнее; это река с двумя устьями, которая кажется безжалостной. Опьяняющей. Я бы встал на колени ради тебя. Ты бы хотел? Боже, ты настоящая катастрофа. Тебе бы это понравилось, не так ли? Он закрывает глаза, капитулируя после волнующего поражения разума. Да. Кажется, это единственное поощрение, которое нужно его соулмейту, чтобы дать волю красочной фантазии, которая буквально через пять секунд заставляет его член полностью встать. Я бы хотел отсосать тебе. Я бы постарался ради тебя. Взял бы тебя глубоко, и ты бы жестко трахал меня. Он ускоряется, предэякулят стекает в стремительном возбуждении, и в его голове мелькают картинки не-такого-уж-и-безликого мужчины с оленьими глазами и узнаваемой красной футболкой Феррари, стоящим на коленях. А теперь трогаешь себя? Я и раньше. Штукатурка со стен сыпется, да? Маленький засранец. А ты трогаешь себя? Конечно. Ничего не могу с собой поделать, когда представляю, как ты трахаешь мой рот. Я бы кончил только от того, что сосу твой член. Сердцебиение учащается, когда он обхватывает головку члена большим пальцем, он кажется настолько же энергичным, насколько неестественно длинным. Глаза с вкраплениями желтого вспыхивают у него в голове с каждым разом, насмешливые, вызывающие. Он знает, что не продержится долго. Ты близко? Он был на грани с того самого момента, как все это началось. По совести говоря, через струны уз он чувствует ту же дрожь с растущей настойчивостью, которая делает его обжигаюшую потребность только невыносимее. Ты знаешь, что да. Хорошо. Держу пари, ты так хорош на вкус. Прошу. Он понятия не имеет, о чем его мольбы, только знает, что не выдержит жара, который идет от их связи, все его тело дрожит в предвкушении надвигающейся разрядки. О, раз уж ты так мило попросил. Я разрешу тебе кончить мне на лицо. Это поражает его в мгновение ока, как взорвавшийся коктейль чувств — бархатный голос, фантомное горячее дыхание около его члена, изображение бесчестных губ, изгибающихся в усмешке, которое выжглось с той стороны его век. Блаженный, непрекращающийся кайф, достигающий своего апогея, когда пламенные стоны отражаются от стен гостиной и белая, теплая сперма покрывает его пальцы. Он чувствует вторую волну удовольствия, пробегающую по его телу подобно восхитительному последствию землетрясения, обернутую в череду нецензурных выражений, а затем— Самая чудесная волна безмятежности, которую он только знал. Ты кончил? Да. Быстро ты. Ауч. Это тебе за ерунду со стенами. Теперь мы квиты. Себастьян просто позволяет своей голове упасть назад на диван с глупой улыбкой, играющей на губах, пока он успокаивается после оргазма. Я тоже кончил. Знаю. Было здорово. Нам стоит почаще исследовать всю эту штуку с узами. Звучит, как плохая идея, но в тот момент Себастьян едва ли может сформировать адекватную мысль. Ему достает мужества встать, вытащив руку из пропащих боксеров не без гримасы. Он отправляется в ванную на поиски мочалки, прежде чем сдаться и решить разобраться с этим в душе. Если бы ты был здесь, я бы слизал сперму прямо с твоих пальцев. Еще раз: насколько ты ненасытный? Может, в следующий раз? Он определенно не подпишется на такое. Спокойной ночи. Спокойной ночи, детка. Сладких снов. - Слишком много свободного времени и томительное чувство постыдного любопытства в конечном счете приводят Себастьяна к его ноутбуку, напрямую к темнеющей пучине Академии Гугл. Статья цепляет его взгляд, накидывая баллов замысловатому сплетению замешательства и скептицизма.

Эволюционная теория души: неужели наука права, или истинная любовь на самом деле не более, чем магия?

Альма А. Нима, Доктор философии

Непостижимое

Эволюционная теория души получила подтверждение, когда была открыта статистически значимая связь между родственными душами и мутацией гена рецептора окситоцина (OXTR) (Seele , 2007), хотя эти изыскания несколько пролили свет на понятие родственных душ.

Позднее историки проследили происхождение душевных уз до ранних свидетельств о магии Друидов (Enaid et al , 2019) , в связи с чем возникает вопрос: может ли чистейшая из известных человеку форм любви быть магией? В этом очерке я постараюсь... (…)

Зрение затуманивается, пока он часами пялится в яркий экран, продираясь сквозь куски черным по белому написанного текста, пытаясь постичь вещи, находящиеся за гранью его понимания. Себастьяну кажется, это бессмысленно. Душевные узы щекочут, но слова застревают в обманчивом пространстве, отделяющем мысли от слов. Как тебя зовут? Ты рядом? Ты веришь в магию? Он ближе, чем когда-либо, к тому, чтобы открыть эту банку с червями, но слова. Слова так и не проходят по узам, пойманные где-то за высочайшей изгородью из сомнений и нерешительности. Вместо этого— Я здесь. Без всяких вопросов. Без магии и науки. Так проще. - Телефонный звонок поступает неожиданно, череда аккуратно составленных оправданий пробивается сквозь белый шум на фоне. И вот так просто, между ударами сердца, сон Себастьяна подходит к концу. Он молчит, большой палец зависает над красной иконкой на телефоне, которую обманчиво нелегко нажать. Ему бы хотелось не колебаться. — Работать с тобой было честью для нас, — произносит Маттиа по ту сторону провода. Ему бы хотелось разозлиться. Убиваться с горя. Почувствовать облегчение. Хоть что-нибудь. Что угодно, кроме онемения, которое просачивается ему в самое сердце, превращая все тело в вакуум. Что стряслось? - Я здесь. - Это появляется в новостях на следующий день. И даже в Швейцарских горах он не достаточно далеко, чтобы избежать безумия СМИ. Только не в золотой век звонков по видеосвязи. Себастьян послушно играет свою роль. В основном. Слухи об отставке — и это в тридцать два года. (Сарказм капает с языка.) Ле Ман звучит не так уж плохо. Он скорее умрет, чем станет ветераном. Шарль отправляет ему сообщение, три жалких слова, которые заставляют желчь подняться к горлу. Это просто смешно. Настолько, что ему хочется целовать Шарля, пока воздух не закончится в легких. > я не понимаю 23:57 Сообщение, насмехаясь, стоически остается на экране телефона; время отправки становится на минуту дальше. Себастьян наконец может назвать то оцепеняющее чувство, что охватывает его конечности. Разочарование. Такого и врагу не пожелаешь. - Я кое-что потерял сегодня. (Без всяких вопросов.) Ошибаешься. Это они потеряли. - Он испуганно просыпается от расплывающегося вида слез, впитывающихся в подушку; его сознание в осаде незавершенных снов. Конец всему, что было. Или скорее: конец всему, что могло бы быть. От этого болит бесконечно сильнее. Будильник на прикроватном столике показывает пять утра. Я здесь. - Это превращается в рутину, день за днем в ловушке неверия в собственные силы, которое затуманивает разум Себастьяна. Слезы. Звонки. Интервью. Я здесь. Стримы на Твиче. Эта ебаная песня. Мне нравится, когда ты зовешь меня сеньорита. > они не могут так поступить 01:49 (Или что-то в этом духе.) (Ответ так и не слетает с кончиков пальцев.) Иногда по ночам он пялится в стену в гостиной, которую так и не перекрасил, с рукой в нижнем белье и сладким голосом, шепчущим грязные слова прямо ему в душу. Забытье — в выдохе оборванного стона. Спокойной ночи, детка. Сладких снов. И на следующий день — все повторяется вновь. - Кими заявляется перед Австрией. И Себастьян в курсе, что им это не разрешено, но они сдают мазки каждый день, и не то чтобы они не полетят на одном и том же самолете через два дня. Так что они сидят на улице, длина стола разделяет их, и бутылка пива в руках Себастьяна запотевает под лучами летнего солнца. Водку Кими, должно быть, нашел в глубинах кухонного шкафа. Он ставит бутылку на стол, и это похоже на утверждение. Они пьют в тишине, тишине, которая никогда тишиной не является, — всегда есть жужжание усердных пчел и щебетание непотревоженных воробьев; разбавленный алкоголь медленно проникает в кровь. Себастьян изучает клумбу, которую высадил не так давно, сплошные красные маки и свежая, влажная земля. Он не знает, кто присмотрит за ними, пока его не будет. Таковы все прекрасные живые создания; ты вкладываешь в них душу, но им всегда будет мало. — Прикинул, что будешь делать? — Кими наконец прерывает тишину. Себастьян вздыхает. Хотя бы раз за все те дни, что ему задают этот вопрос, его ответ не сочится сарказмом. — Спрячусь здесь и стану фермером. Кими издает пренебрежительный звук, водка колышется в его стакане, когда он делает еще глоток. — Ты не можешь завязать с гонками раньше меня. Из-за тебя я чувствую себя старым. Он смеется. Разве есть еще какие-то варианты? — Не думаю, что могу продолжать, Кими, — как ты подразумевается под его вымученными словами. — Не думаю, что смогу пойти во второсортную команду и гоняться с новичками в конце пелотона. Как у тебя это получается? повисает в мягком шелесте листьев. — Ты слишком много думаешь. С этим Себастьяну приходится согласиться. — Я хочу гоняться. Поэтому я гоняюсь, — произносит Кими. — Все просто. Себастьяну хотелось бы, чтобы это было так легко. Такую детскую логику сложно опровергнуть, но у нее и шанса нет против утонченности достоинства и гордости. Его ноготь поддевает край этикетки на банке с пивом. Она легко отходит от влажного стекла, не оставляя следов. Как будто ее и не было. — Ты не протянешь и года без гонок, — пожимает плечами Кими с того конца стола. Раздражающе — мучительно — Себ сам это понимает. Легко повзрослеть и устать от бесконечных путешествий; от плотного расписания и истощающих полетов с одного конца земного шара на другой; от подавляюще стерильных номеров отелей и жизни на чемоданах. В особенно тяжелые дни Себастьян часто писал списки всего того, что хотел бы сделать, как только появится на это время, — как только он наконец освободится. Но правда в том, что— Свобода на вкус не лучше одиночества. — У меня есть соулмейт, — говорит Себастьян, просто чтобы заполнить эту удушающую тишину чем-то из его неспокойного разума. Впервые он говорит об этом вслух. — И это тебя беспокоит, — говорит- спрашивает Кими. Иногда сложно отличить одно от другого. Если что и беспокоит Себастьяна, так это отсутствие беспокойства. — Не особо. Не думаю, что это имеет какое-то значение. Он просто... Есть, — подобно шуму птиц или пчел, непреходящее присутствие в иллюзии тишины. Если Кими и удивлен, он этого не показывает. — Ты виделся с ним? — Нет. Он не уверен, хочет ли. Он не уверен, что готов развеять эту иллюзию. — Ты веришь в те старые сказки? — спрашивает Себастьян. — Что соулмейтам суждено быть вместе? — и есть какая-то природная трусость в том, что он именно Кими об этом спрашивает. Но Кими удивляет его, пожимая плечом. — Почему нет? Себастьян просто смотрит на него, застывший между шоком и подозрением. — Вы- вы с Минтту..? Кими трясет головой, фыркая от смеха. — Нет. Нам и не надо, — его губы изгибаются в улыбке, холодные голубые глаза сияют так, как если бы он держал в руках все тайны Вселенной. — Вся эта чушь с соулмейтами для идиотов, которые не могут разобраться в себе без чужой помощи.