Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

(2020) На икеевском уличном столике перед контейнером для перевозок стоит один-единственный стаканчик с кофе с именем Себастьяна на нем. Он страшно контрастирует с бутылкой шампанского, которую Шарль только что поставил на покрытие из искусственной травы. Простой белый бумажный стаканчик, пластиковая крышка, непростительный американо, такой, который любого уважающего себя итальянца заставит вздрогнуть от отвращения. Его губы подергиваются в мелочном удовлетворении, когда он берет его, поднимая перед закрытой дверью Маттиа в издевательском тосте. Шарль смеется, его глаза еще сияют радостью от неожиданного подиума, второго места, которое, должно быть, разительно отличается от прошлогоднего на Ред Булл Ринге. Может статься, в конечном итоге Австрия решила быть чуть более снисходительной. — Спасибо за кофе, — говорит Себастьян, делая глоток. Кофе разочаровывающе разбавлен, немного некрепкий, на его вкус. — Не за что, — отвечает Шарль, под его глазами образовываются складочки, намекая на улыбку, скрытую под ярко-красной маской. — Ты неплохо справился сегодня, — говорит Себастьян, может, потому, что ему нравится то, как Шарль всегда ерзает после слов похвалы. Сам Себастьян справился похуже, но ему не удается почувствовать хоть что-то по этому поводу. По крайней мере, он финишировал, чего не скажешь о половине пелотона. — Спасибо, — Шарль колеблется. — Жаль, конечно, что... — он замолкает в своей фирменной застенчивой манере, пряча взгляд под ресницами. Себастьян отмахивается — ему не нужны жалостливые речи, — и Шарль вежливо меняет тему. — Я угадал? — он указывает на бумажный стаканчик, когда Себастьян делает еще один глоток обжигающего кофе. Нет, не угадал. Кофе не хватает по меньшей мере двух ложек сахара, а еще Себастьян всегда имел пристрастие к сливкам. Но он не может заставить себя вывалить это на Шарля. Он отправляет стаканчик в направлении Шарля, уже рассуждая насчет гонки, — что-то никогда не изменится, и не важно, сколько смысла в этом останется. Его не радует то, как болид себя ведет. Баланс просто ни к черту. Шарль снимает маску. Делает глоток кофе Себастьяна, облизывает губы. Соглашается с ним насчет проблемы с балансом. Отдает стаканчик назад. Он поддерживает беседу собственной тирадой о недостатках аэродинамических характеристик и ошеломляющих проблемах с поворачиваемостью, когда Себастьян снова отпивает из стаканчика. Его язык рассеянно дотрагивается до щели в пластиковой крышке, теплая жидкой пузырится у него во рту. На вкус слаще, чем прежде. Может, в конечном итоге, Шарль все-таки угадал. - Австрия наносит ответный удар, заставляя вспомнить Бразилию. В этот раз они сходят уже на первом круге. В кофе, оставленном для него на столе, как минимум на одну ложку сахара больше, а еще чувствуется легкий намек на карамельный сироп. Оставляет горкое послевкусие во рту. Он забирает его в комнату для пилотов и запирает дверь. Ты злишься. Он не удивлен, что его соулмейт это заметил — мрачное чувство буквально витает в воздухе. Но что есть гнев, если не горе, готовящееся к битве? Временная комната для пилотов выглядит слишком по-спартански даже для Себастьяна. Стерильная и удушающая. У меня был дерьмовый день. Мне жаль. Мой тоже не очень. Себастьян не знает, почему, но он усмехается, внезапный прилив нежности охватывает его. Он сосредоточивается на покалывании позвоночника, на успокаивающих колебаниях душевных уз. Значит, давай будем несчастными вместе. - После квалификации в Венгрии он оставляет на столе двойной капучино с именем Шарля. Своего рода белый флаг. У Себастьяна хороший настрой — настолько, насколько он может быть хорошим. Он поставил неплохое время, и Шарль ласково ему улыбается из-под белого брезентового навеса. Дождь, который по прогнозу ожидался после полудня, так и не пролился, и тусклые солнечные лучи дарят приятное чувство теплоты. Кто бы мог подумать, что день выйдет таким замечательным. — Думаешь, для нас еще есть какая-то надежда? — спрашивает Шарль, открывая крышку, чтобы подуть на дымящийся кофе. Себастьян просто пожимает плечами. Он не хочет давать ложную надежду кому-то из них, но ему нравится то, как возможности повисают в воздухе. — Я буду скучать по тебе, — бормочет Шарль в свой напиток. — Господи, не говори так, как будто я умираю, — плохой подбор слов, думает Себастьян, когда Шарль заметно вздрагивает. — Или ухожу на пенсию, или что-то в этом духе. — А ты не уходишь? — Не знаю, — отвечает он. Есть несколько вариантов. Некоторые из них кажутся вполне сносными. Действительно замечательный день. — Не то чтобы я могу на это повлиять. Шарль хмыкает и пробует свой капучино, его нос морщится в умильной гримасе. — Слишком сладкий, — говорит он, протягивая стаканчик Себастьяну. Тот тоже пробует. — Да, — Шарль прав, — дико сладкий. - Это становится своего рода ритуалом по вечерам во время гоночных недель. Их маленький уличный столик — это единственное место во всем паддоке, где Себастьян может дышать; забытые маски лежат на столе, пока они дегустируют ограниченное меню кафе на территории паддока. В Сильверстоуне Шарль поливает искусственный цветок остатками шампанского, и Себастьяну кажется, что он может чувствовать резкое послевкусие шампанского вместе с соевым латте (все еще не совсем Себастьяну по вкусу — ему гораздо больше нравится на жирном молоке, и не важно, сколько Льюис будет уговаривать его перейти на продукты растительного происхождения). Он разрешает Шарлю оторваться в Каталонии, и тот выбирает шоколадную матчу; их пальцы сталкиваются, колени прижаты друг к другу под столом, пока его жалобы на проблемы с мотором и расхлябанные ремни безопасности, полностью забытые, не растворяются в земном аромате. В Бельгии они находят кое-что, что нравится им обоим; или, может статься, им просто хочется держать в руках что-то теплое после того кошмара на квалификации. — Я не совсем уверен, что это не я— как это говорится? — Шарль чешет затылок с неодобрительной усмешкой. — Что-то про короткую спичку. Себастьян встречается с ним глазами поверх бумажного стаканчика. — Никто не скажет, что из нас двоих ты вытянул короткую спичку, — говорит он с шутливым упреком, несмелая улыбка прячется в уголках его рта. Возможно, его бы это обидело, если дело было бы пару месяцев назад, но не сейчас. Не когда контракт с его именем лежит в ящике стола в гостиничном номере. Шарль отзывается смехом; таким, когда он думает, что смешно пошутил, но на самом деле это не так. Но в последнее время есть что-то в этом грандиозном проебе в исполнении Феррари, что кажется какой-то внутренней шуткой, так что Себастьян оставляет это незамеченным. — Я не могу еще четыре года так продолжать, Себ. Блять — 2024! Мне будет двадцать семь. — Ну и? Это еще не старость. — Ты понимаешь, что я имею в виду, — фыркает Шарль. — В двадцать семь у тебя было уже четыре титула. Себастьян чувствует, что краснеет, как и всякий раз, стоит кому-то упомянуть о его достижениях. А казалось бы, должен был привыкнуть — за шесть-то лет. — Что ж, — он откидывается на стуле, вытягивая ноги под столом, не в силах предложить что-то большее, чем сочувственная улыбка. — Может, ты все-таки вытянул короткую спичку. Их кофе на вкус — идеальное сочетание пряностей, и сладости, и Шарля. И снова Себастьян напуган надоедливым порывом обнять свого напарника, чтобы пообещать ему, что в конце-концов все образуется, и нашептать ему еще целую кучу клятв, которые он не имеет права давать. Необъяснимо — как и многие другие решения, которые принимает его напарник — Шарль отрывает его руки от стаканчика с кофе, без слов переплетая их пальцы; намек на румянец расцветает на его щеках. И только тогда, пока они неловко держатся за руки через весь стол, Себастьян осознает, насколько он изголодался по чужим прикосновениям. Теперь, в этом странном мире, где малейший контакт голой кожи заставляет их бежать за антисептиком, прикосновение Шарля — единственное, которому Себастьян позволяет задержаться, единственное, которое он ищет с таким голодом, что игнорирует любую логику. Он упивается интимностью, которая сопровождает заговорщические улыбки, и думает, сумел ли найти в разделенном на двоих кофе дальнего родственника поцелуя, которого жаждет, но не смеет просить. Возможно, однажды. Но пока этого достаточно — беззаботный смех над общими неудачами и поцелуи с кофейным привкусом под заходящим солнцем. - Монца всегда была особенной для Себастьяна. Есть что-то в первой победе, что ты никогда не сможешь забыть. И пока у него не было иллюзий о том, что он снова может здесь победить, он по крайней мере надеялся, что доберется до конца гонки. Вместо этого очередная проблема с тормозами разбивает его надежды в пух и прах. После этого комната для водителей вызывает у него клаустрофобию. Столы пусты. Его команда уже покинула гараж. Одинокое эхо двигателя V6 разносится по пустынным улицам паддока. Ощущается, словно — где-то — опустился занавес. Бритта дает ему пару наставлении насчет того, что сказать журналистам, поглядывая на него с обеспокоенностью человека, который ожидает взрыва в любую секунду. Вентилятор в углу комнаты гудит слишком громко, никак не помогая с влажной баней, которая образуется внутри стальных стен. Он начинает думать о том, чтобы пропустить все эти встречи с журналистами, когда чувствует это — удар, который простреливает позвоночник подобно электрическому току, и ошеломляющую панику, что нелепо заставляет его сердце одновременно ускориться и остановиться. Он пытается сделать долгий, медленный вдох, но кажется, его грудь не способна двигаться. Зрение на переферии смазывается, стены вращаются и падают на него. А потом мир погружается в темноту. - — Себ? Он моргает, резкий свет слишком ярок, чтобы понять, где он, неясные всполохи красного и желтого появляются в поле его зрения. — Черт. Себ? Он снова моргает, заставляя свои глаза сосредоточиться. Бритта пялится на него, лицо, окруженное ореолом флюоресцентных ламп, морщится в беспокойстве. До него доходит, что он лежит на полу. Его голова пульсирует тупой болью. — Что? — он пытается подняться, только чтобы быть остановленным мягкой рукой на своем плече. — Что произошло? — Ты отключился, — говорит Бритта, припадая к нему так же быстро, как всегда, хотя ее голос и подрагивает. — Scheiße . Себ, ты меня напугал. Теперь у него получается сесть, боль в голове медленно утихает. Он ищет изотоник, который пил до обморока. — Насколько же сильно ты врезался в те барьеры? — спрашивает Бритта, и волнение в ее голосе все еще осязаемо. Несмотря на кинематику столкновения, с той скоростью, с какой болид Формулы-1 наращивает обороты, это ощущалось не страшнее, чем ухаб на дороге. И близко ничего, что могло бы повлечь серьезные последствия. — Не так уж и сильно. Я в норме. Скорее всего, все дело в истощении и обезвоживании; давление интенсивного сезона берет свое. И все равно Себастьян чувствует себя униженным таким проявлением слабости. — Я отвезу тебя в больницу, — предлагает Бритта. Он встает, стряхивая несуществующую пыль со своего гоночного костюма. — Не стоит, — говорит он настойчиво, и даже материнский тон Бритты не сможет переубедить его. — Все нормально, честно. Не то чтобы он ее убедил, но после стольких лет совместной работы при необходимости Бритта может распознать поражение. — Ладно. Но ты едешь прямиком в отель и отдыхаешь. Я поговорю с Маттиа насчет того, чтобы перенести собрание. Он хочет возразить; последнее, что ему сейчас нужно, это подкидывать дрова в костер из жалоб Маттиа по поводу его работы, но Бритта просто выставляет руку, не терпя дальнейших обсуждений, и что ж — Себастьян тоже при необходимости может распознать поражение. - Не много времени проходит, когда он, лежа в отеле и смотря хайлайты гонки, видит аварию. Воздух покидает его легкие, когда он наблюдает, как красный болид с номером шестнадцать врезается в барьер из покрышек на Параболике с тошнотворным хрустом. И он в курсе, что аварии в Формуле-1 часто по телевизору кажутся серьезнее, чем изнутри. Он в курсе, что создано миллион предохранительных приборов, только чтобы гарантировать, что человек внутри избежит всяческих повреждений, как если бы мы говорили о мягком погружении в пучины океана. И тем не менее его грудь ужасающе сжимается с каждым повтором того, как Шарлево переднее крыло впечатывается в барьер. Дрожащими руками он находит телефон. > Ты в порядке? 20:31 Говоря по существу, Себастьян знает, что он в порядке. Он видел запись, как Шарль выбирается из болида и уходит на своих двоих. И он понимает, что плохие новости до него донесли бы гораздо раньше. Он не может расслабиться, пока не видит уведомление. > я в норме. вышел из больницы, как раз чтобы встретиться с пьером 20:35 Он улыбается экрану телефона, позволяя голове упасть на подушку и с облегчением вздохнуть. < Рад слышать. Поздравь Пьера от меня. 20:36 Парни из Фаэцы снова выигрывают в Монзе. Разве не здорово это видеть? > обязательно. извини, что пропустил сегодняшний кофе 20:37 Себастьян прикусывает нижнюю губу в попытке сдержать улыбку и думает — очень кратко — что же это такое, из-за чего все это кажется таким смешным. - В конечном итоге Себастьян решает, что им не помешает что-то более калорийное, чем кофе, так что он разыгрывает больного, чтобы убедить Бритту заказать им Макдоналдс. Он натыкается на Сильвию перед комнатой Шарля, и она качает головой, неодобрительно улыбаясь, когда замечает еду на вынос, придерживая для Себастьяна дверь. — Не засиживайтесь допоздна, — предупреждает она. — Первым делом с утра вы оба летите в Маранелло. Он благодарит ее и заходит в номер, закрывая за собой дверь. У Шарля бледный и истощенный вид, его волосы разлохматились без следа привычного геля. Он сидит в кровати, лежа на подушках, накрытый одеялами. Он пытается пошевелиться, но Себастьян опережает его. — Нет, не вставай. Шарль кивает, облакачиваясь на изголовье кровати. — Извини, они пригласили доктора для дополнительной проверки, — объясняет он, слегка пододвигаясь в сторону и похлопывая по матрасу рядом с собой. Себастьян нерешительно садится на край кровати, взглядом встречаясь с Шарлем. — Я не с пустыми руками пришел, — говорит он, отдавая ему пакеты с едой. — Подумал, тебе от этого полегчает. — Спасибо, — Шарль сияет, принимая пакеты с заговорщической усмешкой, которая была так знакома в последние дни. — Только не говори Андреа. От этой улыбки у Себастьяна могла бы развиться зависимость. Немое соглашение повисает между ними, шум телевизора заполняет тишину, пока необъяснимое напряжение охватывает Себастьяна. Столько всего, что хочется сказать, но утомительный день, попадая между осколками волнения и облегчением, которое поселяется в его груди, делает его косноязычным и беспокойным. — Как самочувствие? — интересуется он, покусывая губу. Ему удается разглядеть намек на уродливый фиолетовый синяк, высовывающийся из-под воротника Шарлевой слишком-не-по-размеру футболки. Себастьяна от этого мутит. — Как будто меня сбил автобус, — усмехается Шарль, жуя картошку фри. Себастьяна развлекает то, какую метафору выбрал Шарль. Он вполне уверен, что тот только что претерпел перегрузки, которые автобусу и не снились. — Я не помню этого, — признается Шарль, усталая улыбка уступает место хмурости. — Я не помню аварию. В один момент я пытался поймать болид, в следующий — уже в стене. Думаю, на секунду я отключился. Непростое чувство в груди Себастьяна становится все глубже, ужасающее ощущение бессилия, мучившее его весь день, наконец достигает пика. Если бы это он сидел в болиде, он бы рвал и метал — он и так рвет и мечет от самодовольства, с которым всем плевать на то, не убьет ли их это дерьмо на колесах. Но Шарль действительно кажется пристыженным. — Это не твоя вина, — заверяет его Себастьян. Шарль фыркает. — Я попал в аварию своими силами, Себ. — Это едва ли честная борьба, когда мы говорим про вышедший из-под контроля болид. Шарль вздыхает, на его губах кислая полуулыбка. На экране телевизора Пьер ухмыляется под извергающимися конфетти, все лицо блестит от скользкого шампанского и освежающего свечения возрождения. — Я едва могу на это смотреть, — говорит Шарль. — Он мой лучший друг, а я бешусь на него. Я ужасный человек? Есть что-то в печальном блеске Шарлевых глаз, что делает его младше; тонкое тело исчезает под большой одеждой и жутко белыми простынями. — Я хотел, чтобы Монза была неизменной, — хотя бы теперь Шарлево признание стирает его показушную скромность. — Я хотел, чтобы Монза была только моей. Себастьян не знает, что на это ответить. Он тоже однажды думал, что Монза была по праву его. Разве что это было не так — и никогда не будет. Потому что Монза пульсирует, как громадное, живо-бьющееся сердце, так что, для начала, она никогда не принадлежала Себастьяну. Прямо как теперь она не принадлежит Пьеру, но он не решится сказать это ему. — Это не делает из тебя чудовища, Шарль. Потому что, если делает, во что тогда должен был превратиться Себастьян? Тишина снова повисает между ними, но на этот раз она приятная и теплая; усталый, благодарный блеск Шарлевых глаз — это единственная награда, в которой он нуждается. Он крадет картошку фри и макает ее в свой шоколадный сироп, посмеиваясь с гримасы, которую от такого сочетания строит Шарль. — Ты и твоя странная еда, — усмехается Шарль, и Себастьян опускает голову, чувствуя странное смущение под взглядом напарника. Когда он поднимает глаза, Шарль сосредоточенно изучает его. — Мне будет этого не хватать в следующем году, — мягко говорит Шарль, нежный тон в обрамлении кружев безнадеги, что тянет за струны души Себастьяна. Тяга такая сильная, что ему никуда от нее не деться, даже если бы он захотел. Он не помнит, чтобы двигался, но пространство между ними исчезло, как если бы они неосознанно подбирались друг к другу с того самого момента, как он вошел в комнату. Матрас прогибается под весом их тел, и глаза Шарля расширяются, когда их носы почти касаются. Красная картонная коробка падает с кровати, картошка фри скатывается на пол, как шахматы от Mikado . — Скажи, и я прекращу, — шепчет Себастьян, просьба адресована то ли Шарлю, то ли остаткам его здравого смысла. Ни то, ни другое, не обращает на нее внимания. Шарль преодолевает остатки расстояния, его губы касаются губ Себастьяна, мягко, но решительно. В их поцелуе нет места неопределенности. Где-где, а между ними месяцы — годы — выстраивающейся уверенности. История, сотканная из застенчивых улыбок, борьбы на треке и глубокого взаимопонимания, выкованного в темных, глухих углах, куда не проникает свет. Губы Шарля, горячие, потрескавшиеся и безжалостные, двигаются по его собственным. С неистовой неуклюжестью он взбирается Себастьяну на колени, одеяла скручиваются между ними, когда их руки находят друг друга, Шарлевы колени по обе стороны от его бедер. Поцелуй становится настойчивее, когда осознание медленно приходит; они оба подвешены над многообещающей пропастью между мечтой и реальностью. Шарль грубо посасывает его нижнюю губу, соленое послевкусие фастфуда, резкое и опьяняющее, задерживается на языке. Пальцы Себастьяна бесконтрольно исследуют кожу Шарля, нанося на карту каждую веснушку и впадинку, отпечатывая на сердце. Шарль вздрагивает, когда пальцы Себастьяна задевают его ключицу. — Эй, — шепчет он, обхватывая Шарлево лицо и слегка отодвигая. Он осматривает его припухлые губы и разметавшиеся волосы, фиолетовый синяк, который яростно контрастирует с бледной кожей на ключицах. — Полегче. — Нет. Я так долго этого ждал, — Шарль отчаянно целует его между тихими просьбами. — Так ужасно долго, Себ, — так, словно он задохнется, если не разделит с ним этот вдох. — Ты даже не представляешь. Его глаза лихорадочно горят, и Себастьян чувствует, как зеленый свет горит прямо у него в душе. — Даже не представляешь. — Теперь мы здесь, — Себастьян заверяет его, пока его пальцы очерчивают острую линию Шарлевых скул. — Здесь. Лицо Шарля помещается в его пальцах, как если бы ему всегда было суждено держать его. И это пугает — знать, что тебе доверено собственными руками держать что-то столь драгоценное. И страшнее всего то, что он не хочет отпускать. — У нас есть все время мира.