Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

(2020) Себастьян снова чувствует себя подростком. Что не совсем соответствует действительности, поскольку его подростковые годы отметились тем видом адреналина, который захлестывает тебя во время кастинга, а не романтических приключений. Но все равно — метафорическим подростком. Еще Себастьян почти уверен, что Шарль — маленький чертенок, с той-то скоростью, с какой он может переключиться с его обычно милой манеры себя вести на бессовестно искусительную. Что ни капли не помогает сохранять холодный рассудок (не то чтобы Себастьян пытался жаловаться). Фишка в том, что — Себастьян уверен, у него есть хороший повод зайти к Шарлю в номер. По крайней мере, легальная, уважительная причина. Но она совершенно вылетает из головы в долю секунды, которая нужна Шарлю, чтобы прижать его к стене, одаривая поцелуями и быстро избавляясь от штанов и нижнего белья. Вдох застревает в горле, легкие сжимаются с силой стона, когда Шарль оборачивает ладонь вокруг их членов, игриво кусая губу Себастьяна, влажную от слюны. — Тебе так это идет, — говорит Шарль низким, пылким голосом. Настоящий, сущий чертенок. Себастьян стремительно меняется с ним местами в нерешительной попытке вернуть себе контроль над ситуацией. Он вжимает Шарля в стену, упиваясь распутным стоном, срывающимся с его губ в ответ на неожиданный поворот. — Любишь же ты подразниться, — рычит он Шарлю в ухо, посасывая мочку. В ответ на это Шарль ускоряется. Кажется, их нынешнее положение даже больше ему по вкусу; он может использовать стену как рычаг для толчков в Себастьяна, что только усиливает невероятно сладкое ощущение от столкновения их членов. И последняя видимость самообладания, вероятно, покидает комнату, когда Шарль ведет языком по его шее, зубами задевая ключицу. Господи, как же это охуенно. Он позволяет себе громкий стон и может почувствовать глупую улыбку на губах Шарля. Себастьян чувствовал бы себя совершенно нелепо, если бы не заметил предэякулят, хлынувший из члена Шарля в ответ на это. Он не продержится долго. Он знает, что у него нет ни единого шанса, когда Шарль смотрит на него с этими своими разрумянившимися щеками и взглядом, полным похоти и трепета, — все еще в восхищении, словно Себастьян — это подарок небес, только в совершенно ином смысле. Это будит что-то дикое и первобытное у него внутри, и это только вопрос расчетливого движения запястья и своевременного укуса в плечо, чтобы он с силой толкнулся в Шарлев кулак, украшая спермой их члены. Он позволяет оргазму обуять себя, волна удовольствия невообразимо горячая, и — честное слово. Беспорядочная дрочка не должна быть такой желанной. Шарль отпускает его член, зарываясь лицом куда-то между плечом и шеей, и Себастьян чувствует, как он хнычет. Нога Шарля почти отрывается от земли, когда он трется о Себастьяна, все еще нуждаясь в разрядке. Он наверняка близко, его движения становятся все беспорядочнее, и Себастьян заменяет его руку своей собственной, скользящие движения смазываются его спермой. — Блять, Себ, — молит Шарль, его голова безвольной задрана к стене. Он удваивает усилия, большим пальцем касаясь головки, поощренный громким шипением. — Ты такой сексуальный, — он задыхается прямо в обнаженную Шарлеву шею. — Тебе так идет моя сперма. И это правда — Шарль весь раскрасневшийся и неряшливый, пыхтящий и умоляющий. Но, честно говоря, Себастьяну просто не верится, что он сказал это вслух. Подумать только, по какому невинному поводу он сюда пришел. — Что там? — Шарль хватает воздух, цепляясь за его шею. — Что ты хотел сказать, — его ногти впиваются Себастьян в спину, — до этого? Возможно, ко всему прочему, он еще и телепат. Себастьян ускоряется, чувствуя, как Шарль содрогается всем телом в его руках, глаза прикрыты, а губы шепчут богохульственные молитвы. И странно сейчас думать о том, что Себастьян хотел ему сказать, но он вспоминает. В конце-концов, Шарль спросил первым, так что— — Я подписал контракт с Астон Мартин, — говорит он, задыхаясь от попыток удержать Шарля, после того как тот отпускает его. Шарль рвано выдыхает, их глаза встречаются на мимолетную, удивительную секунду, и наконец член в руке Себастьяна вздрагивает, и он кончает, марая футболку и фирменную cavallino rampante на груди. Шарль от эйфории весь обмякает в его руках, пока Себастьян чистой рукой рисует успокаивающие круги на его спине. Себастьян чувствует грохот смеха, зарождающийся в Шарлевой груди, и тот, взъерошенный и удивительно удовлетворенный, наконец-таки поднимает взгляд. — Господи, ну и дерьмово ты время выбираешь, — говорит Шарль, даря Себастьяну томные поцелуи в перерывах между смешками. Это заставляет сердце Себастьяна наполнится неудержимой радостью. Они прижимаются носами друг к другу, идиотски улыбаясь. — Так что, Астон Мартин? — в конечном счете говорит Шарль, заполняя крошечное пространство между ними. — Да, — кивает он. — Получается, на 2021 все улажено? — И даже дальше, — Себастьян не в силах сдержать самодовольную улыбку. — И даже дальше? — Шарль насмешливо приподнимает брови. Себастьян кивает, перспектива нового вызова молодит его лет эдак на десять. — Отлично, — улыбается Шарль; нечто непостижимое витает в его взгляде. И затем— его невыносимо чудесный, душераздирающе сексуальный, восхитительно прелестный маленький чертенок поднимает его руку и засовывает два пальца себе в рот, слизывая остатки спермы так, что член Себастьян воображает, будто ему снова двадцать. — Просто отлично, — повторяет Шарль, вытаскивая его пальцы изо рта. — Потому что ты должен быть рядом со мной еще очень долго. - — Так это он твой соулмейт? Себастьян — не так уж и образно говоря — давится пластиковой трубочкой, вода идет не в то горло, заставляя его брызгать слюной и кашлять. С другой стороны, Бритта кажется совершенно невозмутимой внезапным бардаком, который вызвал ее вопрос. — Что?! — ему удается сбивчиво спросить. Она просто закатывает глаза. — Я тебя умоляю. Не думай, что я не замечаю, как вы двое ныкаетесь во углам, — Бритта дарит ему многозначительный взгляд. — И это даже не твоя футболка. Он осматривает свою фирменную футболку, слегка длинноватую и туговатую в области торса. Из груди вырывается сокрушенный вздох. — Кто-то еще знает? Он напрягается в тревоге. У них все только начинается, к тому же отношения между пилотами это не то, что стоит афишировать в паддоке. — Узнают, если не будете осторожны, — Бритта искренне ему улыбается. — Но пока что твой секрет в безопасности. Он не знает, что бы делал без Бритты. — Так что? — спрашивает Бритта. — Он твой соулмейт? Не то чтобы Себастьян об этом не задумывался, потому что он определенно задумывался, — в те самые секунды, когда слишком долго пялился на ямочки на Шарлевых щеках и понимал, что его симпатия в ближайшее время никуда не исчезнет. Существовала такая возможность. Разумеется, он осознавал, что его соулмейтом может быть любой человек в мире, и по возрасту Шарль тоже подходил. Но эта мысль всегда казалась чуть-чуть замудренной — чуть-чуть соблазнительной, — так что Себастьян отрицал ее, как сентиментальное желание, засовывая под коврик в подсознании. Если он в чем-то и мог быть уверен, так это в том, что Вселенная редко сдает карты в его пользу. — Нет. Скорее всего. Бритта хмурится, и живот у Себастьяна сводит от вины. — Пожалуйста, будь осторожен, Себ, — предупреждает она его. И Себастьян всегда знал, что все это между ним и Шарлем не задумывалось, как нечто простое, даже без дополнительных сложностей. Но он не был готов обернуться злодеем в их истории. — Не стоит водить его за нос. - Все мысли о его соулмейте оставлены позади, все стаканчики с кофе заменены на поцелуи, украденные за неплотно запертыми дверями моторхоума. Россия — это последний гвоздь в крышку его гроба; все невероятные усилия Себастьяна ради того, чтобы пробиться в третий сегмент квалификации, заканчиваются в стене. Он убирает обломки углеродного волокна, разбросанные по асфальту, как если бы это могло стереть все воспоминания об этом зверском сезоне. Красно-черный моторхоум, который Феррари использовали на европейских Гран-при, был заменен чуждым зеленым зданием, но Шарль все равно тащит его по задним коридорам, к служебной лестнице и пожарному выходу, прямиком в хрустящий воздух Сочи. — Как ты только находишь такие места? — удивленно спрашивает Себастьян, когда обводит взглядом трассу, очертания зданий и колесо обозрения, что виднеется в далеке. Шарль улыбается — почти загадочно. — Где-то неподалеку всегда найдется крыша. Они садятся на одинокую металлическую скамью рядом с пепельницей, переполненной окурками. — Извини, что запорол тебе круг, — говорит он, стоит мысли о Шарле, едва ушедшем от его заторможенной Феррари и избежавшем скверного столкновения на какие-то пару сантиметров, начать терзать его разум. Шарль кладет руку ему на спину, устраивая голову на его плече. — Даже не думай об этом, — шепчет он куда-то Себастьяну в шею, оставляя нежный поцелуй под линией челюсти. — Хотя ты здорово меня напугал. Смеркается, и первые звезды уже виднеются на темном, лазурного цвета небе, растущая луна улыбается им сверху. — Ты что-то хотел мне сказать, — напоминает ему Себастьян. Шарль казался необыкновенно встревоженным, когда вел их сюда, нервная энергия буквально клубилась вокруг него. Шарль колеблется, его взгляд затерян где-то в далеком сиянии звезд, в миллионах световых лет отсюда. — Ты веришь в судьбу? — спрашивает Шарль. Вопрос кажется столь же случайным, сколь случайно расположение звезд на небосводе. — Что? — он усмехается над непоследовательностью, но сердце пропускает удар, когда вопрос задевает его за живое. Шарль глубоко вздыхает. — Ты когда-нибудь задумывался, что все происходит не просто так? Он глядит на него широко распахнутыми, горящими глазами, как если бы вся его жизнь зависела от того, какой ответ даст Себастьян. Он беспокойно ерзает на металлическом сиденье. — Я не верю в судьбу, — отвечает Себастьян, непреклонный в своих словах. — Не думаю, что наши истории уже кто-то написал или что-то в этом роде, — хмурое выражение Шарлева лица не ускользает от него, так что он неохотно улыбается в попытке развеять напряжение. — Разве это не было бы скучно? Шарль вздыхает и отводит взгляд в даль, хмурясь; что бы он ни хотел сказать, оно затерялось в послевкусии его ответа. Себастьян изучает его профиль, купающийся в холодном, мрачном свете сумерек, и расстояние между ними внезапно кажется столь великим, сколь отдалены друг от друга две галактики. — Зачем тебе это, Шарль? — спрашивает он мягко; его рука находит Шарлеву, переплетая их пальцы. Шарль отвечает встречным вопросом, глядя ему прямо в глаза. — Кто мы друг другу? Это провокационный вопрос; легкость, с которой они окунулись в эту тайну, забывшись друг в друге и оставив слишком много слов невысказанными. И Себастьян точно знает, кем им не разрешается быть — ни как напарникам, ни как пилотам Формулы-1, не пока деньги и старые предрассудки властвуют в мире мотоспорта. То, чем являются они с Шарлем, опасно. Безрассудно. И опьяняюще. И кажется, это все, о чем Себастьян мог мечтать. — А кем ты хочешь быть? — спрашивает он, неуверенность и надежда смешиваются в одном взрывном коктейле. Он достаточно часто видел Шарля перед гонкой, чтобы узнать его боевую стойку, чистая решимость блестит в его взгляде, пока он смотрит на Себастьяна, голос дрожит от эмоций. — Я просто хочу, чтобы мы были вместе. И в то мгновение Себастьян без тени сомнения знает, что он бы начал войну ради Шарля, что сражался бы с ним спина к спине с целой ебучей Вселенной, если бы пришлось. Он нежно сжимает Шарлеву ладонь, и в этом жесте непроизнесенная клятва. — Я тоже этого хочу. - Нюрбургринг утопает в дожде в самом немецком стиле, из-за чего Себастьяну сложно вызвать солнечные воспоминания из 2013 — единственный счастливый просвет в череде неудач на родной земле. Шарль расхаживает по паддоку, похороненный подо всеми фирменными шмотками, его глаза едва виднеются через крохотную щелку между бини и маской. Себастьян, очевидно более привыкший к холодам, смеется над этим. Шарль подбирается к нему поближе, ища его тепла и пользуясь уединением под выступом между двумя моторхоумами. — Как тебе не холодно? — спрашивает Шарль, стуча зубами; лицо почти полностью скрыто под пушистым воротником его куртки. Его вздох превращается в клуб пара, когда он спускает маску, и Себастьян ничего не может поделать с тем, чтобы оставить быстрый поцелуй на его розовом носе, растирая его холодные руки своими. — Я к этому привык, — говорит он. Ему нравится холод; он напоминает ему о месте, где он вырос, не так уж и далеко от Нюрбурга. — Это мой дом. — Скажи что-нибудь по-немецки, — просит Шарль с улыбкой, застенчиво глядя под ноги. Это застает Себастьян врасплох. — Зачем? — Мне нравится, когда ты говоришь по-немецки, — признается Шарль, его щеки приобретают темный оттенок красного, и это никак не связано с холодом. — Ладно, — усмехается он, ища что-нибудь достойное, чтобы сказать. — Du hast schöne Augen . Шарль закатывает глаза, краснея чуть сильнее, чем прежде. — Ты уже однажды это говорил. Интересно, знал ли Шарль тогда, во время того глупого челленджа, как сердце Себастьяна тревожно ускорило бег, когда он впервые произнес эти слова. — И это сработало, разве нет? — он копирует Шарлеву усмешку. — Держу пари, ты не помнишь ничего из того, чему я тебя научил. Шарль издевательски улыбается, возбуждающе, как никогда раньше. — Я знаю кое-что из немецкого. — Да ну? — он раззадоривает его. Подшучивание, его защитная реакция на неловкую искренность Шарля, легко им дается. Но это едва ли помогает. — Ich liebe dich , — говорит Шарль со всей целеустремленностью и сентиментальностью, обезоруживающе милый. — А, — его сердце подскакивает в груди, рот бессознательно расползается в улыбке. — Ты тоже однажды это уже говорил. И это так странно — влюбляться. Они заставляют тебя поверить, что это про фейерверки и громкие заявления, только чтобы ты понял, что любовь — это как добрый друг, который приходит без приглашения и поселяется в твоем сердце, как у себя дома. Шарль застенчиво выглядывает из-под ресниц, и Себастьян просто хочет целовать его, пока его потрескавшиеся губы не станут снова теплыми. Но они все еще стоят посреди паддока, не важно, как далеко от посторонних глаз, так что он продолжает дразниться. — Ты наверняка даже не знаешь, что это значит. Шарль фыркает, шутливо шлепая его по руке. — Боже, ты невозможен. Ненавижу тебя. — Видишь? Это не так переводится, — говорит Себастьян, прикусывая язык сквозь улыбку, чем зарабатывает еще один слабый удар по руке. Любовь, по правде, странная штука. — Не переживай, любовь моя. Я куплю тебе словарь. - Свободные заезды отменены, и пятница проходит в просмотрах данных с симуляторов и сценариев гонки, грозные тучи нависают над уикендом, подобно плохому предзнаменованию. Между совещаниями к нему подходит Сильвия, она шепчет, как если бы делилась сокровенным секретом. — Мы делаем небольшое видео на день рождения Шарля на той неделе, — говорит она. — Было бы мило, если бы ты тоже сказал пару слов. Это слегка застает Себастьян врасплох, он совершенно забыл об этом. На самом деле, ему даже кажется, что он никогда и не знал, когда у Шарля день рождения. Шарль точно ничего об этом не говорил. — Да, разумеется, — отвечает он, пытаясь сделать это небрежно, и проваливается по полной. — Когда его день рождения? — Шестнадцатого. Это заставляет его замереть; совпадение слишком очевидно, чтобы его не заметить. — Мы снимаем сегодня вечером, — ничего не подозревая, продолжает Сильвия. — Я скажу ребятам, что ты в деле. — Конечно, — вяло отвечает он, когда она прощается, подмигивая и исчезая за автоматическими дверями моторхоума. Он может чувствовать кровь, шумящую в висках, головную боль, рождающуюся где-то в затылке. Шестнадцатое октября это день рождения его соулмейта. День рождения Шарля. Себастьяна почти тошнит. Он чувствует покалывание, возникающее в шее, как если бы душевные узы, взывающие впервые за несколько месяцев, тоже узнали об открытии Себастьяна. Он вспоминает каждый раз, когда он отрицал это чувство; даже после того как оно стало частью его жизни, он намеренно игнорировал то, о чем это могло говорить. Что его соулмейт где-то рядом. Что они знакомы. Но теперь это достигло бесспорной неопровержимости. Он знаком со своим соулмейтом. Он влюбился в своего соулмейта. И даже, блять, не подозревал об этом. Его бросает в холодный пот, недомогание вновь настигает его, когда на задворки сознания возвращается ноющее чувство вины. Это даже, вероятно, не вполне правда. Где-то глубоко внутри он знал. Он вспоминает то, как необъяснимо его тянуло к Шарлю, то, как его соулмейт всегда, казалось, знал чуть больше, то, как его сознание соотносило Шарля и его соулмейта, словно это один и тот же человек. Так много маленьких подсказок, которые он намеренно не замечал, как будто кладя на дно коробки кусочки паззла, который так сильно хотел быть собран. И задним числом сложно судить, когда именно он понял, какую картинку тот из себя представляет. Может, он, слишком испуганный, чтобы рассмотреть возможные варианты, понял это в Монзе, когда почувствовал каждое мгновение паники в той аварии, перед тем как отключиться. Может, он понял это на той крыше в России, отчаянно цепляясь за Шарля, его Шарля — его выбор. В надежде, что это нечто большее, чем какая-то детская сказочная блажь. В надежде, что это нечто большее, чем судьба. Может, правда в том, что Себастьян с самого начала инстинктивно обо всем знал. Просто не был готов это признать. - У него не получается сосредоточиться ни на одном слове, которое произносит Маттиа. Его взгляд прикован к Шарлю, сидящему за другим концом стола. Его голова пульсирует в горячке, и Себастьян не уверен, какая часть этого вызвана неустовой мигренью, а какая — покалыванием душевных уз, которое непрерывно вибрирует в его позвоночнике. Он спорил с самим собой, как поступить, пытаясь посмотреть на вещи рационально, но чувство тревоги, накаляющееся внутри его груди, становилось все сложнее и сложнее игнорировать с каждой мучительно тянущейся секундой. Впервые после того злополучного вечера в Австрии связь между ними восстанавливается. Он ныряет в гудящий бассейн душевных уз, встреченный теплейшим из чувств. Эй. Он наблюдает, как Шарль подскакивает от неожиданности, ерзает на стуле, намеренно глядя в пол. Привет. Себастьян делает глубокий вдох, не зная, как быть. Все его тело зудит от желания сказать что-нибудь, дать Шарлю знать, что он знает, но настоящие слова не хотят складываться в его голове. Мы целую вечность не разговаривали. Извини. Я был занят. Он чувствует слабую волну вины, пробегающую по душевным узам, когда наблюдает за тем, как Шарль нервно кусает губы, перебирая пальцы на коленях. Возможно, это была плохая идея. Я не вовремя? Немного. Мне не совсем удобно говорить сейчас. Он может видеть сомнение в глазах Шарля. У тебя все нормально? Ты какой-то нервный. Интересно, несут ли душевные узы его собственное отчаяние, может ли Шарль чувствовать, насколько он истерзан, как пальцы у него потеют под столом, а коленки трясутся от нетерпения? Я в порядке. Извини, не буду тебе мешать. Подожди. Я могу не разрывать узы, если хочешь. Если это поможет. Мне это всегда помогает. Знакомая волна симпании прокатывается по узам — его ли чувства или Шарлевы, он не уверен. Но вдруг становится так тяжело продолжать играть в загадки. Спасибо, Шарль. Конечно, без проблем. Кажется, это происходит в замедленной съемке, момент осознания. Шарлевы плечи напрягаются. Костяшки бледнеют. Весь мир, кажется, прекращает двигаться на десятую секунды. Связь прерывается, когда голова Шарля взметается вверх в испуге и удивлении. Покалывание проходит по его телу, когда Шарль встречается с ним взглядом с того конца стола. Ни капли колебания. Только вина безошибочно заливает зеленые глаза. Душевные узы остаются зловеще молчаливы.