Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

(2020) Собрание, кажется, тянется целую вечность, пока они с Шарлем просто пялятся друг на дружку, и впервые в жизни Себастьяна, отчаянно желающего знать, о чем думает Шарль, бесит отсутствие чужих мыслей в своей голове. Его сознание продолжает проигрывать все, казалось бы, незначительные взаимодействия с соулмейтом, которые происходили, пока он и понятия не имел о том, что они стоят в одной комнате, а иногда — даже сидят за этим самым столом. Он чувствует, как все его тело содрогается от волны жара, что исходит от уз и поглощает их и все пространство вокруг. Он удивлен, что они не загорелись на месте. Когда собрание заканчивается, они оба остаются позади. Шарль без слов идет за ним, когда Себастьян покидает конференц-зал, обмениваясь рассеянными прощаниями с остальными. Он останавливается посреди пустого коридора, с дурным предчувствием осознавая, что это тот же самый коридор, где они разговаривали в Бразилии, неизменное поле битвы внутри мобильной штаб-квартиры Феррари. — Так значит... — его голос, задушенный и хриплый, застревает в горле. — Себ... — говорит Шарль, бушующие зеленые глаза сгорают в мольбе, смысл которой ускользает от Себастьяна. — Ты мой соулмейт, — говорит он. Звучит как подведенная черта, словно слова, сказанные вслух, превращают сам факт в безусловную истину. Он изучает реакцию Шарля — склоненные плечи, оборонительную позицию, которую тот принимает, слегка облокачиваясь на стену, почти незаметный кивок. — Ты знал об этом, — Себастьян подтверждает свои догадки. Шарль снова кивает, на сей раз более открыто. Он задирает подбородок — почти что вызывающе. Тишина, полная всем тем, чего Шарль не сказал, тяжело нависает над ними. — Почему ты не сказал мне? — мягко спрашивает Себастьян. Он хочет понять, но двойственные чувства затуманивают разум; атмосфера тускло освященного коридора искрит приближением бури. Он треплет нежную кожу Шарлевых щек, столь привычных его пальцам, в попытке в этом интимном жесте найти ответы, в которых так отчаянно нуждается. — Я хотел рассказать, — шепчет Шарль, — просто, — он останавливается, беспокойно кусая губу, — не хотел тебя отпугнуть. Он чувствует их перемешанные эмоции в пылающей волне жара, что окружает их, — растерянность, и страх, и сожаление порочно вцепились в душевные узы. — И давно ты знаешь? Шарль едва заметно вздрагивает, глаза приклеены к полу. — Шарль, посмотри на меня, — просит он мягко до тех пор, пока Шарль не смотрит; страдание рисуется на его лице. — Как давно ты знаешь? — С Монако. Себастьян хмурится, пытаясь припомнить, что там такого было в Монако. Столько воды утекло с их последней гонки там, что ему не приходит в голову ничего, что могло бы привести к такому выводу. — Монако? Это было в том году, я не помню— Шарль содрогается вновь, трещина между ними разверзается подобно подтоплению перед цунами. — Монако в 2017, — говорит Шарль. — Ты выиграл, а я смотрел на тебя на подиуме. Эм. Да. Теперь он помнит. В тот раз он думал, что его соулмейт — Шарль — зол на него. Он помнит краткий разговор, в то время как он тонул в шампанском, и сбивающую с толку тишину после. Мощная волна накрывает Себастьяна с головой. — Ты знал все это время? Три года? — спрашивает он в неверии. Три года назад они едва знали друг друга. Три года назад Шарль был просто очередным лицом в толпе людей, одетых в красное. Три года назад Себастьян еще боролся за титул. Три года кажутся целой блядской жизнью. — Ты знал три года и так ничего и не сказал? Спиной Себастьян упирается в стену, и тогда-то он осознает, что медленно отодвигался от Шарля; пропасть между ними кажется куда шире узкого коридора. — Я не знал, как тебе сказать. Я пытался, но, — Шарль испускает разочарованный вздох. — Извини. Это должно было случиться по-другому. — И как же? — огрызается он. — Скажи мне, Шарль, как же, блин, это должно было случиться? Когда ты собирался мне рассказать? Или ты просто решил, что я недостоин знать? Его раздражение, кажется, только подогревает пузырь жара, в котором они оказались, настолько, что он не может вдохнуть, а стены моторхоума наступают на них. — Три года, — он мотает головой. — Подумать только. На боль на Шарлевом лице почти невозможно смотреть. — Извини, Себ, — Шарль дотрагивается до его руки, и прикосновение обжигает кожу. — Я так не могу, — Себастьян вырывает руку, и тоска на Шарлевом лице от него не ускользает. — Извини, Шарль, но мне, — он отходит, чтобы Шарль не мог его достать, погружаясь в глубины коридора. — Мне нужно время, чтобы подумать. — Мы можем поговорить позже? — нерешительно спрашивает Шарль, единственный маяк надежды блекнет в его глазах. И это разбивает Себастьяну сердце, но еще это перебор, и он к этому не готов. Себастьян качает головой. — Мне нужно побыть одному. Он почти в самом конце коридоре, когда до него доходит дрожащий Шарлев голос, сочащийся горьким ядом обиды. — Хочешь знать, почему я молчал? — он оборачивается, как раз чтобы встретить стальной взгляд Шарлевых глаз. От него позвоночник покрывается мурашками. — Потому что я знал, что так все и будет. — Что это вообще значит? Шарль подходит к нему, лицо все раскраснелось от попыток не заплакать. — Я знал, что, как только ты узнаешь, что я твой соулмейт, ты убежишь, — он набрасывается на него, как раненое животное. Это злит Себастьяна неоправданно сильно, ноздри раздуваются от вопиющей несправедливости. — Это было не тебе решать, — огрызается в ответ он. — Да пошло оно все, — кричит Шарль, слезы отчаяния проливаются из его глаз. — Скажи, что ты не убегаешь. Прошу, Себ. Он может разглядеть каждую изношенную ниточку доверия, что протянулась между ними, те самые узы, которые так больно разрывать. И он знает, что Шарль прав — в том смысле, который только все усугубляет. Он должен отпустить, прежде чем оно навсегда порвется и оставит открытую рану в его душе. — Это было не тебе решать, — повторяет он, на этот раз тише; разочарование оседает в груди, когда он разворачивается на пятках. Рассеянный свет, что сияет сквозь плексигласовое окно, манит его обещанием воздуха, которым снова можно дышать, и на этот раз — он не оборачивается. — Прощай, Шарль. - Он уезжает. Мир вокруг превращается в размытое пятно, словно замерший в постоянном ускорении. Асфальт под шинами корпоративной машины становится мягким, плавно смешиваясь с темно-зелеными тенями придорожных кустарников и мрачным оттенком индиго, в который окрашено ночное небо. Почти кажется, что весь его мир состоит из единственного гигантского холста, на который пятнами нанесены мазки белой дорожной разметки, сияющей в свете фар. Его шея напряжена от того, с какой силой он сжимает руль, а внимание упрямо продолжает перескакивать на капли дождя, врезающиеся в лобовое стекло. Голова пульсирует от попыток не пойти ко дну этого потока мыслей, что терзает его сознание. Он пытается сосредоточиться исключительно на исчезающем вдалеке дорожном полотне, но в слабом мерцании звезд ему видятся янтарные пятнышки Шарлевых молящих глаз; в монотонном стуке дождя по капоту машины ему слышится Шарлево горестное обвинение. Ты убегаешь. Уже поздно, и Себастьян совершенно истощен, когда наконец останавливает машину. Звук перкатывающегося гравия раздается громким эхо по пустой улице, когда он останавливается на подъездной дорожке, фары освещают двухэтажный дом. Он тихо проскальзывает внутрь, медленно проворачивая ключ в замочной скважине и получая в ответ мягкий щелчок, стараясь уловить звуки за дверью. Дом погружен в темноту, знакомые силуэты мебели скрыты в тенях стен цвета индиго. Когда он закрывает за собой дверь, он слышит приближающиеся торопливые шаги и готовит себя к грядущему нападению. Он валится с ног, когда огромное чудовище прыгает ему на плечи, оставляя настоящий бассейн слюней на его лице. — Hallo, — смеется он, трепля огромную собаку за уши. Бруно отвечает приветственным лаем. Наверху загорает свет, сон обитателей дома потревожен. — Это я, — кричит он, прежде чем перепугать кого-нибудь до смерти. — Sitz, — говорит он Бруно, мягко похлопывая его по головке, и встает. Голова его матери выглядывает из-за темных дубовых перрил. — Себастьян? — прижимая светло-голубой халат к груди, она кажется напуганной, когда торопится спуститься. — Что ты здесь делаешь? — она останавливается, замечая его потрепанность. — Что стряслось? Она выглядит чуть старше по сравнению с тем, когда Себастьян в последний раз виделся с ней; пара новых морщинок собирается по краям ее глаз, волосы у висков совсем поседели. Они не виделись целые месяцы. Острая вина впивается ему в грудь, когда он натягивает на нос маску. Без понятия, о чем он вообще думал, возвращаясь домой посреди ночи — посреди пандемии. Он не думал вообще ни о чем, вот в чем все дело; осознал, куда бессознательно направляется, только когда заметил знак, указывающий на въезд в Хеппенхайм. — Извини. Не стоило мне приезжать, — просит прощения он, делая шаг назад к входной двери в нерешительной попытке сохранить приемлимую дистанцию. Его мать, бормочущую «Ах, что за вздор», прежде чем намеренно приблизиться к нему и крепко обнять, это ни капли не волнует. Ему этого не хватало — успокаивающего чувства домашней безмятежности, убежища в объятиях матери. Когда они перестают обниматься, Бруно нетерпеливо виляет хвостом; мама по-прежнему обхватывает его лицо, когда он дарит ей блеклую улыбку. — Ты такой бледный, — говорит она. — Ты сегодня хоть что-нибудь ел? Его желудок громко рычит в ответ на упоминание еды, и не успевает он опомниться, как его уже притаскивают на кухню и сажают за стол, заставленный недельными остатками еды, что мама вытащила из холодильника. — Сначала поешь, — говорит его мать в том самом никаких-возражений тоне, который они часто используют. — Потом расскажешь, что случилось. - Его ноги, облеченные в носки, мягко ступают по ковру в прихожей в надежде не разбудить отца. Спальня его детства ни капли не изменилась с того момента, как он покинул отчий дом все те годы назад, начиная лоскутным одеялом на кровати и заканчивая десятками трофеев, аккуратно расставленных на полках стеклянной этажерки и на каждом подоконнике в комнате. Лимонно-желтые стены почти полностью скрыты под многочисленными постерами и вырезками из журналов, сияют несчетным числом лиц кумиров его детства и их красными болидами. Куда бы он не взглянул — красный, красный, красный. Словно удар под дых. Он сидит, спиной прижавшись к кровати, окруженный призраками воспоминаний и осколками надежд и мечтаний, которые хочется содрать со стен. Прежде чем он успевает это сделать, звучит мягкий стук в дверь и его мать входит в комнату с чашкой чая. — Спасибо, — говорит он, дуя на дымящийся напиток. Она садится напротив, ее движения медленны и хрупки, и в очередной раз Себастьян поражен тем, с какой же скоростью время уходит сквозь пальцы. — Не хочешь рассказать, почему ты здесь, а не на треке? — она нежно подталкивает его локтем. Он вздыхает, проводя пальцем по брови. Он знает, что его ждет море вопросов, его опрометчивое исчезновение вряд ли останется незамеченным. — Я вернусь завтра, должен успеть к квалификации, — говорит он. — Мне просто- Мне надо было немного проветрить голову. Он делает глоток чая, какого-то травяного, без сомнений, из корней, что выращивает в маленьком саду его мама, сладкий и успокаивающий. Его мама мягко улыбается; несмотря на складку волнения на лбу, она не торопит его с объяснениями того, почему он появился в Хеппенхайме посреди ночи. — Нет ничего такого в том, чтобы время от времени делать шаг назад, — говорит она. И ему хочется рассказать ей обо всем, что занимает его мысли, о Феррари, и о соулмейтах, и о Шарле. Но он понятия не имеет, как начать. Кажется, что его жизнь перевернулась вверх тормашками за десятую секунды, и бог знает, что теперь с этим делать. — Ох. Все так запуталось, — шепчет он в кружку, его дыхание оставляет облачко конденсата на керамике. — Это насчет твоего соулмейта? — спрашивает она. Это заставляет его поднять голову и уставиться на нее в изумлении. — Откуда ты узнала? — Мамы всегда знают, — отвечает она, щелкая языком, но движение губ выдает ее. — Бритта тебе рассказала, — щурится с подозрением он. Она смеется, кивая. — Она позвонила мне десять минут назад, спрашивала, где ты есть. Он чувствует укол вины за то, что не предупредил Бритту, перед тем как уехать и оставить отключенный телефон в машине. — Она переживает за тебя, — говорит его мать, пропуская его светлые вихры через пальцы. — Как и все мы. Он позволяет голове упасть на кровать позади, край матраса впивается ему в шею, пока он пялится в потолок в попытке продраться сквозь свои эмоции. — Не хочешь рассказать мне про твоего соулмейта? — мягко спрашивает его мама. И он рассказывает. Он рассказывает о том, как впервые услышал мысли своего соулмейта, о теплом, щекочущем ощущении душевных уз, которое медленно превратило его недовольство в утешительное чувство родства. Он рассказывает о знакомстве с Шарлем, о поцелуях под кофе и разговорах под заходящим солнцем, и о влюбленности в бездонные зеленые глаза, что всегда делают мир чуть ярче. Он рассказывает о дне рождения и ссоре, и, когда он доходит до конца, его голос уже охрип, а чай успел остыть. И Себастьян по-прежнему не находит ответов, но теперь ему немного легче, как если бы ему только что удалось избежать взрыва от того, что два его мира столкнулись. — Я никогда не хотел иметь соулмейта, — озвучивает он то, за что цеплялся все эти годы, с тех самых пор, как впервые услышал мысли Шарля. В какой-то момент он ложится на пол, устраивая голову на коленях матери. Она расчесывает волосы у него на лбу. — Но теперь хочешь, — догадливо улыбается она ему. И в этом настоящая проблема, да? — Я не знаю, — отвечает он. — Я не знаю, хочу ли его, или этому просто... — суждено быть внезапно кажется невыносимым бременем. — Откуда мне знать, что это мой выбор? Откуда мне знать, что это его выбор? — Ох, Себастьян, — усмехается она, — ты не теряешь голову от любви по собственному желанию. Иначе это не было бы потерей. Влюбленность просто случается с тобой, неожиданно и, как правило, чуть-чуть болезненно. Но продолжать любить кого-то и позволять им любить тебя в ответ и в горе, и в радости — вот это выбор. Это выбор, который ты должен сделать сейчас и который тебе придется делать каждый день. Любовь требует больших усилий, и вряд ли ты избежишь разочарований, но, когда любовь истинна и взаимна, нет ничего чудеснее на всем белом свете. Это стоит всех усилий. Ее взгляд блуждает по комнате, задумчиво мешкая на фотографии на прикроватном столике. На ней все шестеро — родители, сестры и братья, обнимающие друг друга и улыбающиеся внутри футляра облицованной деревом капсулы времени. — Откуда ты знаешь? — спрашивает он. — Настоящая любовь или нет? — Ох, Schatz, — ее улыбка обволакивает его, подобно самому теплому объятию. — Иногда тебе нужно просто шагнуть в неизвестное.