Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

(2020) Себастьян понятия не имеет, что заставляет его сохранять дистанцию. Возможно, самосохранение или привитая горьким опытом привычка избегать конфликтов. Возможно, он подсознательно чувствует медленный переход от раскаяния к негодованию, что исходит от Шарля с каждым днем, и не знает, что с этим поделать. Душевные узы более не кажутся мягким покалыванием, скорее вспыхнувшим позади шеи пламенем, доставляющим ему легкое неудобство в лучшие времена, а в худшие вгоняя его в лихорадку, и чувство только усиливается со временем. Он задумывается, не разрушили ли они их безвозвратно. Он едва видит Шарля вне работы, их взаимодействия ограничены галдящими гаражами и людными конференц-залами — фальшивые улыбки на месте, ждут объективов камер; проглоченные приветствия и никаких прощаний. Портимау приходит и уходит, Имола за ней следом, двойник усугубляет истощение от сезона, который был одновременно слишком коротким и ужасно длинным. И каждый раз, когда Шарль попадается Себастьяну на глаза, у него зудит от желания поговорить с ним, но нерешительность парализует его, два расхожих мнения подливают масла в огонь парадоксальной вины, что разрывает его на части. Шарлево — жесткое, воинственное, сломленное. Ты убегаешь. Бдительное, осторожное, предупреждающее — от Бритты. Не стоит водить его за нос. От припадков меланхолии Кими прописывает ему водку, и, хотя Себастьян не фанат медицины, он рад компании в саду в Швейцарии под последними теплыми лучами ноября. — Шарль мой соулмейт. На сбрасывающих листву деревьях щебечут ничего не подозревающие о надвигающихся с осенними ветрами холодах птицы. — Ожидаемо, я бы сказал, — говорит Кими. Себастьян вздыхает. То, что все вокруг видят намеки, которые он так легко отмел в свое время, делает из него идиота. Со стоном он роняет голову на стол. — Так в чем проблема? — спрашивает Кими. — Он соврал, — объясняет он, выпрямляясь. Осознание по-прежнему кисло жжется в глотке. — Он знал и не сказал мне. Неожиданно — глаза Кими загораются задором. — А ты спрашивал? Себастьян борется с желанием закатить глаза. — Недоговорить — все равно что соврать, — и больно от этого не меньше. Он чувствует на себе взгляд пронзительно-голубых глаз Кими, который заставляет его заерзать в своем кресле. — Так ты злишься, что он знал и не сказал тебе, или что ты знал и не сказал себе? Он переводит взгляд на прибрежный пейзаж, не зная, что на такое ответить. Верхушки деревьев полностью окрасились в огненный оранжевый, подобно маленьким вспышкам огня, поднимающегося по склонам могущественных гор. Высаженные им красные маки давно сморщились от заморозков, семена дремлют в бесплодной земле клумбы. Весь сад покрыт золототканным гобеленом падающих листьев, сияя мрачной красотой гибели. — Ты опять слишком много думаешь. Разве это вообще имеет значение? — спрашивает Кими. — В глобальном смысле? Себастьян испускает горький смешок — он еще помнит, что такое ирония. — И что конкретно значит глобальный смысл? Где эта пресловутая книга судьбы? Потому что всей этой чепухой про соулмейтов судьба не дала мне ни единой блядской подсказки, как поступить. Кими-таки закатывает глаза с преувеличенным вздохом. — Ты не любишь Шарля? Прямота вопроса застает его врасплох, но еще больше его удивляет то, как быстро ответ на него рождается у него в груди, такой же ясный и твердый, как на той крыше в России. — Люблю, — признается он. Кими дарит ему ироничный взгляд, прямо как чрезмерно терпеливый родитель. — Ответы, которые ты ищешь, не здесь, друг мой, — говорит Кими, указывая на его голову. — Они вот тут, — он тыкает в грудь, повыше сердца. — Подумай об этом. - Это получается почти случайно. Сбой пространственно-временного континуума, эхо прежних дней, возможно, параллельная вселенная — чем бы ни оказалась эта потусторонняя реальность, Себастьян снова обнаруживает себя на подиуме. Странно, что к нему не приходят ни облегчение, ни чувство реабилитации, ни даже головокружительный восторг, который был с ним, когда подиумы были куда более частым явлением в его жизни. Себастьян чувствует себя неудачником, отчетливо понимающим, что ему здесь не место, и пялящимся на Истанбул Парк, словно залетный на вечеринке Льюиса. Больше похоже на утешительный приз, награду за блестящий первый круг и стоящее сцепление с мокрой трассой, когда навыки и опыт имеют какое-то значение, — последнее 'ура' и похлопывание по спине. А еще это подиум ценой Шарля; и Себастьян поражен тем, что он чувствует каждую каплю его горя, свирепая злоба на самого себя и разочарование жужжат в спертом воздухе, делая его жалкое достижение еще более неуместным. — Ты творишь историю, — говорит он Льюису. И это немного сбивает с толку, то, что он стоит на этой ступеньке в тени бога, тот самого, что буквально этим утром прислал ему гремящую экспериментальную R&B музыку в сопровождении с 'эй чувак чекни чем я тут развлекаюсь' и серией бессмысленных эмоджи. Того самого, с которым он однажды сражался почти на равных на пути к Олимпу. Теперь это кажется древним сказанием. — Спасибо, чувак, — возвращает ему Льюис. — Круто, что ты тоже здесь. В других обстоятельствах они закатили бы вечеринку, что-то вроде легендарной пьянки, которая подобает живой легенде среди них. Но имеем что имеем: празднование ограничено пузырем Мерседеса, и Себастьян обнаруживает себя в номере отеля, в полном одиночестве. Трофей за третье место, оставленный на кофейном столике, вдруг кажется слишком крохотным, как если бы был не более, чем очередным украшением в щедром декоре номера. Морось превратилась в беснующуюся бурю, но Себастьян оставляет балконную дверь открытой, воздух в номере столь же тяжелый и насыщенный, сколь темно-серые тучи над Стамбулом. Бьет молния, ненадолго окрашивая небо в кроваво-красный, прежде чем разразится гром, подобный боевым барабанам, сотрясающим землю. Где-то в соседнем номере — который, ему известно, занимает Шарль — он слышит хлопок двери, захлопнутой с излишней силой, ни в чем не повинные вещи летят на пол. Душевные узы кажутся больше, чем сама комната, где он стоит; их струны дрожат от природной силы электричества. Они вибрируют в ритм с громом и молнией, раскрываются, выпуская порыв гнева и отчаяния, куда более проморзглый, чем ветер, проникающий через открытое окно. Сквозь тонкую стенку он слышит злые шаги, неясную смесь итальянской и французской речи — речи, которую Себастьян не особо разбирает, но ему и не надо — смысл понятен и прочен, как и волна безнадежности, которая поглощает его с головой. Как заколдованные, его ладони ложатся на стену, что разделяет их, рисуя маленькие круги на пастельных обоях, как если бы вместо них касались кожи. Он вдыхает и выдыхает, закрывает глаза и вбирает в себя запах дождя, смешивающегося с воздухом в номере, позволяя этой волне умиротворения поглотить его. Соседняя комната замирает. Себ. Это заставляет его вздрогнуть. Собственное имя, сказанное этим голосом, — голосом, который по-прежнему не похож на баритон настоящего Шарлева голоса, внутренним голосом, который только Себастьян вправе слышать, — кажется чужим. Это почти заставляет его отступить и разорвать узы, но затем до него доходит облегчение, проходящее по ним, и он не в силах сдвинуться с места. Ты здесь. Он чувствует жар, распространяющийся по стене, теплый отпечаток ладони прямо напротив его собственной вспыхивает через бетонную стену между ними. Он позволяет лбу прижаться к стене, призрак дыхания касается его щеки. Он вздыхает, разрываемый тем, что желает, и тем, чего у него никогда не будет. И, тем не менее, энергия гаснет, душевные узы, бренчащие в тоне забытой мелодии, становятся терпимыми впервые за целые недели. И возможно — возможно, это все, что имеет значение. Он сосредоточивается на утешающем чувстве, приливе мира и успокоения, отливе отрады и благодарности. Он позволяет им лить на них свой счет, подобно луне, украдкой появляющейся из-за туч. Никто не задает вопросов. Никто и не искал ответов. Я здесь. - — Ну не снова же! Серьезно— Его голос, разъяренный и отчаянный, звенящий чем-то опасно близким к страху, звучит жестче, чем ему хочется. — Он не может просто проворачивать такое, как будто меня вообще тут нет. На одну жалкую, пугающую секунду ему хочется, чтобы гонка закончилась красными флагами. Хочется оказаться где угодно, только не на трассе. Хочется, чтобы Шарль оказался где угодно, только не на трассе. — Прямо как в Австрии, честное слово. Это ни капли не похоже на Австрию. Это Бахрейн, и земля сотрясается от тремора в сжатых до белых костяшек пальцах, мягкие шины скользят по предательскому чувству собственной смертности, что поглощает асфальт. — На этот раз я- В смысле- Лучше бы мы столкнулись. Может, так было бы лучше для всех. Интересно, почему же он не может стряхнуть с себя это вселяющее ужас чувство — что никакие умения или хорошая реакция не спасут его от все не затухающей вспышки болида, выжегшейся на его сетчатке и без конца повторяющейся в голове, прямо как на экранах телевизоров. — Все утро мы говорим о том, что нужно оставлять место, а потом— Он задумывает, есть ли у него другой выбор, кроме как просто довериться. — Он видит какой-то крохотный зазор, которого даже не существует, и ты просто молишься, что другой человек тебя заметит— Ты доверяешь современным технологиям, но это гало, потому что наука еще не шагнула дальше, поэтому ты надеешься — молишься, — что где-то там есть Бог, который тебя слушает. Ты молишься, чтобы это не превратилось в хаос — Сид Уоткинс просит Сенну не садится в болид в тот день; Жюль Бьянки улыбается в паддоке Сузуки; Роман забирается в скорую на своих двоих — ты молишься, чтобы все это не оказалось лишь жестокой русской рулеткой. (И если это так, ты молишься, чтобы пуля выбрала тебя.) — Понял, Себастьян. Сосредоточься. Интересно, сможет ли он когда-нибудь забыть навязчивые слова, которые с каждым взмахом красных флагов звучат в его голове, внутри кокпита, столь же громко и ясно, как если бы их передавали по радио. Блять. Блять. Блять. Блять. Блять. Это- Это немаленькая авария. Он в порядке? Интересно, сможет ли он когда-нибудь стряхнуть с себя тошнотворную волну мучений, которая жжется в позвоночнике. Блять. Покалывание уз, отчаянно ищущих поддержки. Я видел в зеркалах. Сжавшийся, испуганный голос в его голове. Кто это был? - Роман на больничной койке улыбается для фотографии. Себастьян ищет Шарля. Шарль ищет его. Может, они встречаются где-то посередине. — Нам не обязательно говорить, — произносит Шарль с безумными глазами — одновременно и мольба, и клятва. Они врезаются в объятия друг друга, как будто невозможно позволить еще одному мгновению пройти зря. Шарль разражается сокрушенными рыданиям, заглушаемыми его кофтой. Они прерывисто дышат, их груди поднимаются как одна, и кислород, которого Себастьяну так отчаянно не хватало, на вкус прямо как пресловутый страх потери. Но и как Шарль тоже, и облегчение проникает ему под кожу с каждым вдохом, более настоящим и утешающим, чем когда-либо могли быть душевные узы. Если и есть какой-то урок, который можно вынести из этого объятия, так это то, насколько временным может оказаться 'Я здесь'. И даже иронично для человека, который собаку съел на спорте, где важна каждая миллисекунда, только теперь осознать, насколько дорого время. Насколько быстро руль может выскользнуть из рук, как внезапно гонка может закончиться красными флагами. Они не трахаются. Не целуются. Они просто стоят там, подобно островку в сером гостиничном номере, качающемуся на волнах успокаивающих слов, цепляясь за единственное, что имеет значение. Его пальцы внимательно изучают мягкую кожу Шарля, там, где бьется пульс, и он чувствует, как шумит кровь, — теплая, непоколебимая и живая. Уже поздно, когда Себастьян позволяет себе провалиться в беспокойный сон, зная, что с утра Шарль может исчезнуть. Но завтра не имеет значения, когда даже сегодня мимолетно. Так что он покрепче обнимает мужчину, спящего у него в руках, и ему снится лучшее, на что они могут надеяться: после красных флагов — гладкий рестарт.