Эволюционная теория души / An evolutionary theory of the soul

(2020) Декабрь посреди пустынь Сахира едва ли вообще похож на декабрь. И если в любой другой год тройник Персидского залива казался бы сумасшедшим трехнедельным окончанием сезона, в этом году больше похоже на невыносимо растянутое празднование предсказанной смерти. Шарль уже почти переоделся в нормальную одежду, его гонка закончена задолго до того, как Себастьян возвращается в паддок, сделав небольшой крюк. Ему кажется смешным то, как Шарль сидит за этим икеевским столом, как будто, возможно, они оба думают об одном и том же. Он ставит стаканчик дымящегося кофе на стол, и в ответ Шарль дарит ему теплую улыбку. Прошла неделя с того дня, как они проснулись в том гостиничном номере; Шарль, борющийся со сном в его руках, на удивление никуда не делся. Неделя нерешительных бесед и осторожных улыбок, разбавленных долгой тишиной, которая становится все приятнее по мере того, как они возвращают старые привычки в новую жизнь. Они не любовники. Но и не друзья. То, что между ними, — оно единственное в своем роде, и оно всегда таким было. Глубокое, нетронутое чувство взаимопонимания, заложенное в каждой клеточке их тел. Можно было бы сказать, родственные души, если бы слова не приобретали такой чертовски буквальный смысл. И им еще предстоит разгадать тайну уз, что по-прежнему угрожают сжечь их заживо и смягчаются, только когда они рядом. Возможно, поэтому они продолжают проводить время вместе вот так. Но это — это уже совсем другая история. Пока что они никуда не торопятся, и, когда они вместе, это совсем не кажется пустой тратой времени. Шарль делает большой глоток кофе, его язык показывается в попытке уловить послевкусие, оседающее на губах. — Ты запомнил, — замечает Шарль. Это тот же самый кофе, который они пили в Спа; Себастьян на многое пошел, чтобы в этом убедиться. Он приподнимает брови, сдерживая довольную улыбку, что так и просится на губы. — Поговаривают, у меня хорошая память. Шарль смеется, Себастьян немного гордится тем, что это он зажег искорку задора в его зеленых глазах, заставив его быстро позабыть разочарование от преждевременного окончания гонки. — Жаль, что так вышло с твоей гонкой, — говорит он, когда мысль проскальзывает в сознании. Не многое сейчас можно сказать, чтобы заставить Шарля почувствовать себя лучше. Они оба знают, что это была его вина. Но тем не менее Себастьян удивлен, как много от его собственного разочарования в Шарлевом покорном пожатии плечами, на месте которого однажды была выставленная в гордой защите грудь. Себастьян жалеет о каждом 'имеем что имеем', которое когда-либо срывалось с его губ. — Не стоит. Разницы нет. Так в чем смысл? — Шарлев голос угрожающе лишен жалости к самому себе, интонация монотонная и безразличная. Единственное, что говорит о том, что он хоть что-то чувствует, это крепкая хватка, которой он держит стаканчик, как если бы ему не было цены. — Два пилота твоей команды на подиуме, — добавляет Шарль. — Здорово, м? Твоей команды. Это ранит. Интересно, будут ли они в следующем году нерешительно поздравлять друг друга с достижениями, которые больше не их общие. — Брось, Шарль, — он даже не знает, почему это так его волнует. — Мы все еще в одной команде, — не отнимай у меня это. Только не ты. — И это ты мог стоять на том подиуме. Так что разозлись уже на себя, черт тебя дери. Он наблюдает, как мужчина напротив него колеблется, его глаза мечатся по полу в задумчивости. В глубокой морщине между бровями, пробивающейся сквозь внешнее равнодушие, он видит, как переключается передача. — Я идиот, — говорит Шарль, рукой проводя по лицу. Он звучит скорее уставшим, чем расстроенным. — Я проебался. Я всегда везде проебываюсь. Себастьян чувствует беспорядочную пульсацию сзади шеи. Он не совсем уверен, что Шарль все еще говорит о гонке. — Я хотел все и сразу. Я постоянно хочу этого. Я не могу- Не могу ничего с этим поделать, — Шарль смотрит на него, сильнейшая боль скапливается на дне его глаз. — Я был эгоистом и не хотел думать о последствиях. Если бы только я мог вернуться и поступить иначе... Он оставляет мысль незаконченной, и Себастьян думает, что, может быть, если бы Шарль мог вернуться во времени, он бы не стал ничего менять. Потому что в этом весь Шарль — который живет как пилотирует, всегда мечтая о слишком многом слишком рано, слишком быстро; который никогда не боится нажать на газ в повороте или затормозить слишком поздно; который предпочел бы нырнуть очертя голову и жить со шрамами от ошибок, чем жалеть о том, что так и не попытался. В этом его великолепие — и его несовершенство. И Себастьяну он другим не нужен. — Знаю, — говорит он. Его пальцы касаются Шарлевой руки, когда он тянется за кофе; он позволяет прикосновению задержаться на мгновение. — Знаю. — Извини, Себ, — в глазах Шарля такая уничтожающая уязвимость, что кажется, это Себа разоблачили. Шарль дарит ему легкую кривоватую улыбку. — Для меня уже нет никакой надежды, да? И его осеняет, там и тогда, что, несмотря на все их сходство, между ними есть фундаментальное различие — пока Шарль всегда будет обжигаться, слишком близко подлетая к солнцу, Себ даже не разрешает себе летать. Когда он отвечает, он совершенно точно не говорит о гонке. — Надежда есть всегда, — он отпивает кофе. На вкус не совсем как он помнит. На этот раз нет тянущей горькоты. Только сладость — и Шарль. — Как бы то ни было, мне тоже жаль. - Он замечает шлем. Разумеется, он замечает. Сложно не, когда на полке посреди гаража лежит как минимум три копии, и на каждой из них — его насмешливо улыбающееся лицо. От такого вопиюще-очевидного проявления чувств у него подпрыгивает сердце, и, если он вдруг проникает на соседнюю сторону гаража ради того, чтобы поближе рассмотреть их, — что ж, кто скажет, что это его вина? Ему стоит радоваться, что именно Бритта ловит его с поличным. — Ты же знаешь, что он любит тебя? Душа почти покидает его тело, когда он оборачивается, как раз чтобы встретить довольную ухмылку на лице Бритты. Он мучается в поисках приемлемого оправдания того, чтобы вот так пялиться на изображение на Шарлевом шлеме, но правда в том, что у него его нет. И Бритта все равно бы не купилась. — Слушай, Себ, я знаю, что мы здесь закончили, — говорит она с фирменным прагматизмом. — И мы оба понимаем, что в последней гонке тебе тоже ничего не светит... — Эй! — слабо возражает он. — ...но, если ты хочешь в следующем году получить шанс, тебе надо взять себя в руки. И если мне для этого придется уладить вопрос с твоей личной жизнью, я улажу, — она пытается придать словам угрожающую интонацию, но ее глаза смягчаются, прищуриваясь. — Нечего улаживать, — выдает он хилую ложь, которая вызывает у Бритты раздраженный вздох. — Ты знаешь, что я люблю тебя, дурашка, — она обнимает его боком, — но иногда ты бываешь настоящим идиотом. - Ночью перед последней гонкой он лежит без сна. В гостиничном номере слишком жарко, и впервые знойный климат Абу-Даби тут ни при чем. Он не может стряхнуть с себя волну докрасна раскаленной жары, что окружает его, как если бы он застрял в очаге пламени. Почти не соображая, он выходит наружу. Ночной воздух мало помогает с чувством подавленности; слишком душно, по всему острову ни одного намека на ветерок. Прежде чем до него доходит, что он делает, он проходит короткий путь от отеля до Яс Марины, удивительно легко проникая в паддок. Нет ни замков, ни шлагбаумов, не видно даже охранников. Он знает, куда ноги ведут его. Дорога, которая лежит перед ним, сияет в темноте, подсвеченная призрачными фонарями. Но ему кажется, он не контролирует собственное тело, тяга слишком велика, чтобы ей сопротивляться. Жар, окружающий его, усиливается с каждым шагом, когда он входит в командную виллу . Открыто. Он нисколько не удивлен увидеть на крыше Шарля, длинную фигуру в самом сердце пламени, стоящую под деревянным навесом, окутанным белыми развивающимися занавесями. Себастьян по-прежнему не чувствует ветра. Шарль смотрит на него, под его глазами залегли темные полумесяцы, как если бы сон и его обходил стороной. — Себ, — он как будто задыхается. Пламя вспыхивает с такой силой, что, Себастьян уверен, его можно разглядеть невооруженным глазом. — Ты тоже это чувствуешь? — спрашивает Себастьян. Шарль кивает, слишком растерянный для большего. — Это узы? — хмуро задает он вопрос, который кажется столь же бессмысленным, сколь пугающим. Шарль туго сглатывает, и голос наконец возвращается к нему. — Думаю, да. Себастьян подходит поближе к нему, поближе к эпицентру огненного смерча, завороженный магнитической силой, которая притягивает их. Шарль, тонущий в огромной худи, кажется крошечным, сжавшимся. — Они сломаны? — спрашивает Шарль с отчаянием в дрожащем голосе. Себастьян чувствует, как ком встает в горле. Шарлевы глаза ярче, чем сияние света; глубокие резервуары зеленого отражают пламенеющую силу вокруг них. — Я не знаю, — тихо-тихо шепчет он, когда их носы почти касаются. Может, они правда сломаны. Кажется, будто узы не могут быть восстановлены. Кажется, будто их нельзя разорвать. Они окружают их, больше не ограничиваясь их сознаниями. Не подчиняясь им. Я не знаю. Веки тяжелеют, когда он подается вперед, позволяя их лбам коснуться. Когда он опирается на него, кожа Шарля на удивление холодная. Он закрывает глаза, и пузырь жара взрывается вспышкой белого света. - Изображения проносятся перед глазами, подобно старым зернистым кадрам домашних фильмов. Он стоит в саду, под высоким мандариновым деревом. Женщина со знакомыми зелеными глазами и нежными руками гладит его по лицу, вытирая пятно грязи со лба. — Он твой соулмейт, Шарль, — говорит она ему с добродушной улыбкой. И ее слова не имеют большого смысла, просто быстро оседают в мозгу с детским любопытством и беззаботным принятием. Он еще не знает, что это значит, но он верит, когда она говорит: — Ты счастливчик. Он сидит на качелях, ножки болтаются в воздухе в сантиметрах от свежескошенной травы старой площадки. Единственное пухлое облако бороздит просторы чистого голубого неба. Похоже на собачку. Молодой Жюль, многим моложе, чем помнит Себастьян, сидит на другой качеле, поедая мороженое. — У-у-у-у. У Шарля есть соулмейт, — дразнит его Жюль, состраивая влюбленную рожицу. Его губы ярко-красные от красного пигмента. — Будете целова-а-а-аться? — напевает он. Сердце пропускает удар. — Это мальчик, — говорит он. Почему-то это кажется важной деталью. — Мой соулмейт — мальчик, — он глядит на Жюля и не упускает легкого удивления, проскальзывающего в его глазах. — Это плохо? — неуверенно спрашивает он. Его еще больше сбивает с толку то, что Жюль позволяет своему чудесному, только наполовину съеденному мороженому упасть на землю, когда он спрыгивает с качелей, стискивая его в удушающих объятиях. Он кажется себе удивительно маленьким в его руках. Удивительно защищенным. — Нет, мелюзга, это не плохо, — улыбка Жюля словно отражает само солнце. Он треплет ему волосы, оставляя слюнявый поцелуй на лбу. От него пахнет вишней. — Вовсе не плохо. Он стоит на тренировочной трассе, рядом со своим картом. Повзрослевший Жюль, каким Себастьян его и запомнил, победно ухмыляется, когда снимает шлем. Довольное выражение на его лице заставляет закатить глаза. — Я хочу реванш, — нетерпеливо говорит он. Ему не нравится проигрывать. Даже если Жюль — самый настоящий пилот Формулы-1, а он — ну, пока нет. — Не. Я обгоню тебя на следующей неделе, — обещает Жюль, сдувая липкие волосы со лба. — Ты сыграл мне на руку. Тем, что отвлекался. Он туго сглатывает, касаясь шеи. При легком прикосновении покалывание спускается по позвоночнику. Он прекрасно знает, что не позволило ему сосредоточиться на гонке и заставило без борьбы отпустить Жюля. — Думаешь, я его когда-нибудь встречу? — спрашивает он, внезапно переполненный ощущением уз, никогда прежде не бывшими одновременно столь очевидными и столь неуловимыми. — Дай ему время, — отвечает Жюль с улыбкой. — Он где-то там, ждет тебя. Однажды вы встретитесь. — Ладно, — шепчет он, больше самому себе, чем другу. — В это же время через неделю, да? — он ухмыляется, когда пожимает Жюлю руку. — Даже не думай возвращаться из Японии без какого-нибудь прикольного сувенира. — И не подумаю, мелочь. Он в спешке рассекает улицы Монако, временно пестрящие цветастыми моторхоумами и кишащие людьми в одеждах самых разных команд. Он находит того, кого искал — мальчика, одетого в красно-синюю футболку Академии Ред Булл. — Пьер. Пьер. Пьер, — он отводит его в сторону, не в силах замолчать от паники. Он находит чуть более уединенный уголок паддока и наконец отпускает руку француза, запуская пятерню в волосы. — Я в жопе. Блять, я в такой жопе. Он едва может дышать, его легкие словно забыли, как должны функционировать. Пьер смотрит на него с волнением. — В чем дело, Шарль? Блин, я в курсе, что у тебя выдалась паршивая гонка, но это же не конец— — Дело не в этом. Просто- Ах. Блять, — он делает глубокий вдох, напрягает плечи в ожидании отдачи. — Это Себ, — это кажется еще большим сюром, когда он произносит это вслух. — Это Себ, Пьер. — Ты о чем вообще? У Феттеля была удачная гонка, он победил— — Он мой соулмейт. Себастьян Феттель — мой соулмейт. Пьер выглядит огорошенным и, если он в состоянии правильно это определить, слегка скептично настроенным. — Окей, если это очередной твой странный сон— — Мне это не приснилось! — возражает он. — Я слышал его. Он стоял на подиуме и говорил со мной, и- господи Иисус- меня тошнит. Отвратительная тяжесть в желудке говорит о том, что это не просто фигура речи. — Твой соулмейт это Себастьян Феттель, — с расстановкой произносит Пьер, пялясь на него в неверии. — Тот самый Себастьян Феттель. Он кивает. Голова раскалывается. — Ты точно уверен? Странно, но его это бесит. — Да, точно. Пьер хмурится. — Но он же... взрослый! И Феттель! — он понятия не имеет, какое такое безумное выражение появляется на его лице, чтобы заставить Пьера немедленно отступить. — Блин, извини. Я не то имел в виду, — семенит Пьер. — Уверен, он суперский соулмейт, и вроде даже симпатичный, сто процентов у него еще пара лет, прежде чем он совсем облысеет. Но о чем я вообще. Он твой соулмейт, конечно, ты и так считаешь его симпатичным— — Да, он симпатичный! — он едва не рвет на себе волосы. — Какая разница вообще?! — Точно, точно. Ну... Поздравляю, чувак! Ты уже рассказал ему? — Что- нет! Разумеется, я ему не рассказал! — сердито говорит он. — Я же не могу просто подойти к нему типа Привет, Себ, отличная победа. А, кстати, я твой соулмейт. Пьер не разделяет его сомнений. — Почему нет-то? — Почему нет?! — он запинается. — Потому что он — это он — четырехкратный чемпион мира! У него четкое ощущение, что Пьер вовсе не думает, что его паника оправдана. — Ну и? — спрашивает Пьер, пожимая плечами. — Он все тот же чувак, который слушал, как ты занимаешься сексом. Это заставляет его внезапно перестать нервно мельтешить. — Господи Иисусе. Себастьян Феттель слушал, как я занимаюсь сексом, — и каким-то образом эта маленькая деталь возвращает все на свои места. — Прошу прощения, я сейчас. И затем он отходит на ближайший клочок травы и поспешно избавляется от содержимого желудка. Он сидит на шезлонге, под мандариновым деревом, взгляд затерян в листьях, развивающихся на ветру. На кресле рядом сидит мужчина, чьи ноги, несмотря на теплую погоду, накрывает тонкий плед. Он чувствует на себе его любящую улыбку, из-за бледной кожи и темных кругов под глазами он выглядит старше своих лет. — Ты можешь мне рассказать, — убеждает его мужчина. — Что бы ни было у тебя на уме. Он выныривает из своих мечтаний и искренне улыбается мужчине. — Ах. Ерунда. Не переживай... — начинает он, но есть что-то во взгляде мужчины, в том, как он кладет мягкую ладонь ему на руку, прижимаясь к нему, не желая упустить ни единого мгновения, что заставляет его смягчиться. — Я знаю, кто мой соулмейт. — О, — с секунду мужчина кажется удивлённым, прежде чем просиять. — Ох, Шарль, это же замечательно. Рад, что ты встретил своего соулмейта, поздравляю. Он видит любящую, довольную улыбку, что освещает лицо мужчины, и ему не хватает мужества его поправить. — Спасибо, — говорит он вместо этого. Он бы соврал столько раз, сколько потребовалось бы, чтобы удержать эту улыбку еще хотя бы чуть-чуть. — Вот видишь, я же говорил, что так все и будет, — мужчина сжимает его руку своими пальцами, которые грозят превратиться в пыль, если он сожмет их в ответ. — Вся эта чепуха, что он не верит в соулмейтов... Покажи мне человека, который не был бы рад познакомиться с тобой. Он позволяет улыбке задержаться на губах, заставляя себя не спускать ее с лица. Мужчина отворачивается и задирает голову, глаза всматриваются в полог из зеленых листьев, мандаринов и кусочков голубого неба, проскальзывающих сквозь. — Он хороший человек? — спрашивает мужчина. Он усмехается, и вот на это — на это он может ответить совершенно честно. — Лучший на свете. Мужчина ухмыляется, закрывая глаза и подставляя лицо последним лучам солнца. Он словно даже сияет в оранжевом свете, довольный и умиротворенный. — Это хорошо. Скажи ему, чтобы не шутил шуток с моим сыном, — он дарит ему еще одно слабое пожатие руки. — Я буду внимательно следить за этим. Он лежит на траве на заброшенной детской площадке, уставившись на редкие клочки белых облаков, разбросанные тут и там по бледно-голубому небу. — Мы поцеловались, прямо как ты и говорил, — произносит он, хотя там и нет никого, кроме него самого. Улыбка играет на его губах, воспоминание согревает сердце несмотря на противоречивые чувства в груди. — Не знаю, как ему сказать. Я думал... — он вздыхает. — Думал, я вообще не буду ему нужен, что его жизнь будет проще, если он вовсе не узнает, что я его соулмейт. Но теперь... — вина сжимает его легкие, тяжесть так долго хранимого секрета на свежем воздухе больше невозможно нести, он тонет. — Кажется, я все испоганил и теперь не знаю, как поступить, — с приливом первобытного страха его кровь шумит в венах. — Я боюсь, что могу навсегда его потерять. Высокая трава щекочет бока; облака плывут по небу, приобретая странные формы, которые когда-то напоминали животных. — Жаль, тебя здесь нет, — он вздыхает. — Ты бы точно знал, как мне поступить. Старые качели покачиваются в ответ на легкий ветерок; их скрип служит ему единственным ответом. Он стоит на пороге гостиничного номера, сердце стучит, когда Бритта смотрит на него из-под приподнятых бровей. — Успокойся, — говорит она, приказывая ему сделать глубокий вдох. — Объясни, что стряслось. Он способен на что угодно, только не успокоиться, но каким-то образом ее присутствие заземляет его. Он задумывается, не действует ли Бритта вот так на всех. — Я- Никто не знает, куда он делся, — говорит он, пытаясь сдержать панику. — Он просто уехал. Ты наверняка знаешь, куда. Прошу, скажи, что с ним все нормально. Бритта изучает его. Он в курсе, что, наверное, выглядит не очень; руки трясутся, одежда и волосы намокли от того, что он бежал сюда через ливень, глаза все красные от усилия не разрыдаться. Отчаяние, которое он не в силах скрыть, кажется, сквозит в каждом слове. Взгляд Бритты смягчается. — Ты и есть его соулмейт, да? — спрашивает она, как если бы подозревала с самого начала. Само слово причиняет боль. Больше похоже на проклятие, чем на благословение. Из всего, кем они являлись, соулмейты — это самое меньшее. Но теперь — теперь это все, что у них осталось, непоколебимые узы, бракованные и нежеланные. — Разве ты не можешь... Ну, связаться с ним? — спрашивает Бритта, неопределенно показывая на его виски. Он трясет головой, хотя эта мысль проходила и к нему. — Он сказал, что хочет побыть один, и я... — он уже достаточно бед натворил. — Пожалуйста, Бритта. Мне просто надо знать, что с ним все нормально. — Ладно, — ее ладонь мягко сжимает его руку. — Дай-ка я сделаю пару звонков. Он сидит в практически пустом гостиничном холле, рассеянно залипнув в телефон, когда замечает внимательный взгляд голубых глаз. — Привет, Кими, — здоровается он, почти что уныло. — Если ищешь Себа, его здесь нет. Кими кивает, не вымолвив и слова. Он поворачивается на пятках, но словно бы сомневается, прежде чем уйти. Он опять отрешенно листает ленту инстаграма, когда Кими кладет ему на плечо руку и фирменным хрипловатым тоном говорит: — Держись, пацан. Он одумается. Он стоит там, где раньше стоял Шарль, в миллионе разных мест, внутри миллиона разных воспоминаний, и перед ним его собственное лицо, снова и снова — на подиуме в Монако, в закрытом парке в Бахрейне, на крыше в Спа, за столом в паддоке Австрии, в гостиничном номере в Монзе, за моторхоумом в Нюрбурге. И внутри каждого мгновения он чувствует натиск эмоций, кипящих в венах, как его собственные, — трепет, и тоску, и симпатию, и что-то еще. Нечто, от чего его сердце ускоряет бег, тело вспыхивает теплотой, а на губы так и просится улыбка. Нечто, из-за чего мир вокруг них останавливается и теряет четкость, обладающее такой силой, что посоперничает с гравитацией и неминуемостью водного потока. Нечто, не поддающееся объяснению, что просто есть, вне ярлыков и правил, и это и не нужно объяснять, только чувствовать и разделять. Но если быть старомодным или, возможно, чуть романтичным, он мог бы — пусть и не совсем точно — назвать это любовью. - На пустынную гавань опустился прохладный туман. Он открывает глаза, когда Шарлев выдох касается его щеки, их лбы все еще вместе. Пламенный блеск уз потускнел и больше не освещал крышу. Только тусклые точки фонарей горят внизу, мерцая наподобие падающих звезд. — Ты все это видел? — спрашивает Шарль низким шепотом, в его глазах стоят слезы. Он просто кивает, почти не двигаясь. Проводит по Шарлевой скуле, и одинокая слеза скатывается по лицу, пойманная между его пальцем и нежной кожей. — Ох, Шарль, — вздыхает он. Картинки воспоминаний Шарля до сих пор возникают в его голове, не по велению уз, а просто потому, что они навсегда отпечатаны у него в сознании. — Как мы умудрились так все проебать? Шарль фыркает; несмелая, слабая усмешка, из-за которой Себастьян улыбается, очерчивая ямочки на его щеках. Зеленый цвет его глаз блестит слабой искоркой веселья и тем самым завораживающим светом, от которого Себастьян никуда не мог деться. — Я люблю тебя, — говорит Шарль, его грудь вздымается, как будто у него больше нет сил хранить эти слова. И ему вовсе не обязательно было их произносить, потому что теперь Себастьян знает. До него еще долетают отголоски любви, которую он только что увидел; они курсируют по его венам со скоростью света. — Знаю, — ласково отвечает он. Интересно, как он вообще мог в этом сомневаться. Сердце кажется слишком огромным для грудной клетки, и ему ничего больше не нужно, только поцеловать Шарля. Но он делает шаг назад, позволяя прохладному ночному воздуху проветрить голову. Он умоляюще смотрит Шарлю в глаза, потому что ему нужно, чтобы он понял. — Всю свою жизнь я думал, что мне не нужен соулмейт, — говорит он. — Думал, что и без него смогу прожить. И дело в том, что я правда могу. Шарлев взгляд упирается в пол, но Себастьян поднимает его подбородок, не способный попрощаться с теплотой зеленых глаз. — Я могу жить без соулмейта, — говорит он с несокрушимой уверенностью. — Просто я не хочу жить без тебя. Глаза Шарля расширяются от шока, но Себастьян на этом не останавливается. Он не может остановиться; слова слетают с его уст, и сердце стучит в глотке, как будто хочет следом. — И мне все равно, судьба это, магия или чертова вселенная, свалившаяся со своей оси. Мне все равно, Шарль. Потому что соулмейты тут вообще ни при чем, — и теперь Себастьян понимает, что должен был осознать это еще очень давно. — Здесь только ты и я. И у нас никогда не будет все гладко. Но я люблю тебя. Я не смогу жить без тебя. Так что я хочу дать нам еще один шанс, — грудь трещит по швам от всепоглощающей надежды. — Если ты тоже еще хочешь. Шарль издает смешок, верхняя губа подрагивает, по мере того как признание оседает между ними. Они стоят настолько близко, что Себастьян мог бы сосчитать его реснички. — Честное слово, Себ, — фыркает Шарль, закатывая глаза. Из-за этого движения по щеке скатывается еще одна слеза. — Слишком слащаво? — спрашивает он, несколько смущаясь своей откровенности, но не в силах ничего поделать с ухмылкой на лице. Ладони Шарля находят его талию, прижимая к себе еще ближе. — Даже не представляешь, насколько. Но это не имеет значения, когда Шарль сокращает оставшееся расстояние, впечатываясь в его губы, словно не может ждать ни одной лишней секунды. И позже Себастьян будет это отрицать, но он стонет в поцелуй, а под его закрытыми веками появляются слезы, и руки трясутся, когда он держит Шарля за подбородок, углубляя поцелуй. Его пальцы держат Шарлево лицо, скользят по его шее, зарываются в ткань его рубашки. Он не знает, где остановиться, потому что ему хочется трогать Шарля везде. Ему хочется убедиться, что все взаправду. Это взаправду. Он ухмыляется в поцелуй, слегка отстраняясь, чтобы перевести дыхание. Шарль тоже улыбается; улыбкой, которая заставляет мир вокруг замереть и показаться его ямочкам, и что ж — дыхание все равно переоценено. Они продолжают обмениваться томными поцелуями, пока первые лучи рассвета не начинают раскрашивать небо в оттенки розового и золотого. В паддоке тихо, но улицы острова бормочут первыми ленивыми звуками этого дня. Дня последних прощаний и свежих начал. И когда он лежит на диване с Шарлем в своих руках, Себастьяну кажется, что, возможно, впервые с начала сезона его это совершенно не беспокоит. - Он едет. Он плачет под фейерверками. Он поет на командном радио. Он обнимает всех и каждого из мужчин и женщин, бывших в течение последних шести лет его домом. Он улыбается для фотографий. Он пьет шампанское. Он в последний раз снимает красный костюм. И когда все сказано и сделано, остается лишь один должок. Он пользуется случаем, чтобы разглядеть каждую деталь тщательно разработанного дизайна Шарлева шлема — флаг сбоку, прямо как у него самого, меткое danke Seb на верхушке, изображения, которые Шарль внимательно отобрал, каждое со своей историей, воспоминания минувшей эпохи. Его пальцы пробегают по каждому сантиметру шлема, каждому бугорку и вмятине, оставленных на нем суровой гонкой, как если бы эти неровные края могли поведать ему часть их истории. Тебе нравится? Он знает, что Шарль смотрит на него в нетерпении увидеть какую-нибудь реакцию, равно как половина их пиар-команды и стоящие тут же камеры. Он чудесный. Шарль застечиво ухмыляется и утыкается взглядом в пол в попытке скрыть это от камер. Это мы. Шлем идет по рукам, каракули на его блестящей поверхности — это лишь верхушка того, что он хочет сказать. Но сегодня с них достаточно признаний. Шлем Себа не особо Шарлю по размеру, но это не останавливает его от попытки его примерить. И пока они позируют для постановочной фотографии, обвивая друг друга руками и держа в них же напоминание об их последней общей гонке, Себастьян не может ничего поделать с тем, насколько ему все равно. Рука Шарля лежит на его пояснице; два шлема сияют под люминесцентными лампами. У него дома есть местечко, куда они оба, один против другого, поместятся просто идеально.